Пророчество Итлины

Эредин Бреакк Глас осваивал самую сложную науку в своей многовековой жизни — покорность. Король Дикой Охоты, привыкший повелевать армиями и карать непокорные миры, теперь чутко прислушивался к тончайшим оттенкам настроения пепельноволосой девчонки, восседающей на его белом троне. Он быстро понял закономерность: его страдания зависели исключительно от того, насколько точно он предугадывал ее капризы. Цирилла была пугающе щедра, когда ее человеческая часть получала то, что ей нравилось. В эти вечера в роскошной спальне дворца больше не было слышно криков или хрипов. Эредин двигался медленно, сдерживая дыхание, когда черная клякса на полу формировалась в ее хрупкий силуэт. Он сам, без приказов, опускался на колени у ее ног, лаская ее бледные ступни и изгибы бедер с тем рвением, на которое способна лишь марионетка, познавшая истинный ад. Его пальцы двигались нежно, почти благоговейно, очерчивая линии ее тела, ловя каждый удовлетворенный вздох или капризный полувзгляд. И Ласточка награждала его. Стоило ей тихо рассмеяться или запустить пальцы в его темные волосы в знак одобрения, как черные жгуты внутри его разорванных внутренностей мгновенно засыпали. Раскаленные иглы исчезали из его нервных узлов, сменяясь оглушительной, благословенной пустотой. В эти часы передышки Эредин чувствовал себя почти богом, хотя на самом деле ему просто временно позволяли дышать без судорог. Он платил за это своим королевским достоинством, лаская ее человеческую суть с абсолютной самоотдачей, пока паразит внутри него сыто дремал, полностью подчиненный воле своей хозяйки. * * * Во время вечернего пира в парадном зале Тир на Лиа царило то самое удушливое безмолвие, которое теперь сопровождало любое собрание эльфской знати. За длинными столами восседали воины Охоты и Знающие, облаченные в свои лучшие шелка и парчу. Каждый из них сидел неестественно прямо, боясь сделать резкое движение плечом или головой, чтобы не растревожить копошащиеся в плоти жгуты. Еда и вино в золотых кубках оставались почти что нетронутыми — у живых мертвецов, чьи органы заменял паразит, больше не было прежних потребностей и желаний. Цирилла сидела во главе стола на высоком резном стуле. На ней было платье цвета закатного неба, а ее руки до локтей мерцали антрацитовым глянцем, лениво перебирая воздух тонкими жгутиками. Она окинула взглядом застывшее собрание, и на ее губах появилась игривая, капризная улыбка. Ее взгляд остановился на Эредине, который сидел по правую руку от нее, бледный, с маской ледяного величия на лице, под которой скрывался ежесекундный подсчет внутренних судорог. — Здесь слишком скучно, Эредин, — негромко произнесла Цири, и ее свистящий голос эхом отозвался в головах всех присутствующих, заставив Ге’эльса на другом конце стола судорожно сглотнуть кровь. — Вы, эльфы, всегда мнили себя высшей расой, ценителями искусства и красоты. Покажи мне это. Я хочу, чтобы ты встал и станцевал для меня. Здесь. Перед всеми своими генералами. По залу пронесся едва слышный, коллективный вздох — Знающие и всадники разом сжали челюсти от ужаса и сочувствия своему владыке. Приказ станцевать для Короля Дикой Охоты был не просто высшим, растаптывающим гордость унижением. Движения танца требовали пластики, скорости и резких поворотов тела, а значит — гарантировали запредельную, разрывающую мышцы и кости боль, ведь жгуты внутри Эредина мгновенно отреагировали бы на такую физическую нагрузку. Эредин медленно перевел взгляд на Цириллу. В ее глазах не было злости, только чистое, капризное любопытство ребенка, который проверяет границы покорности своей любимой живой куклы. Король знал: если он откажется или замешкается, черная клякса внутри него провернется раскаленным ротором, превращая его в кучу фарша прямо на глазах у подданных. Но если он сделает все идеально, если сможет угодить ее капризу и скрыть муку под изящными движениями — она уберет боль. Она подарит ему новые сутки свободы. Король Охоты медленно поднялся со своего места. Каждый вертикальный сантиметр отозвался в его бедрах и позвоночнике режущими уколами, но он удержал спину прямой. Он вышел на середину пустого зала, раскинул руки в традиционном, величественном эльфийском приветствии и сделал первый шаг, начиная свой самый страшный и изящный танец в жизни. Эредин плыл по мраморному залу, словно бледный призрак, послушный звукам невидимой музыки. Каждое па, каждый высокий выпад и изящный поворот тела превращались в изощренную, скрытую от чужих глаз экзекуцию. Мышцы ног сокращались, и в ту же секунду впившиеся в кости жгутики паразита натягивались струнами, выжигая нервную систему до самого основания. Внутри его изорванного живота черная масса ворочалась раскаленным ротором, стремясь вырваться наружу сквозь ребра, но король Aen Elle не позволил себе ни единой ошибки. Генералы и Знающие Охоты смотрели на своего владыку со смесью безмолвного ужаса и благоговения. Эредин танцевал безупречно. Его движения были наполнены той древней, хищной грацией, которая веками восхищала и пугала иные миры. Ни один мускул на его бледном лице не дрогнул, ни один вздох не выдал того факта, что под шелковым камзолом его плоть буквально перемалывалась в кровавое месиво. Он заставил свою ломающуюся гордость служить одной-единственной цели — угодить Ласточке, растворить свое вековое величие в ее капризе, скрывая кровавые слезы под маской абсолютного триумфа. На последнем, самом сложном пируэте Эредин изящно опустился на одно колено прямо перед троном Цириллы, низко склонив голову и застыв в финальном поклоне. Из его рта на мраморные плиты бесшумно упала тяжелая, темная капля крови, но он тут же незаметно стер её рукавом, не поднимая глаз. В зале воцарилась мертвая тишина, прерываемая лишь судорожным дыханием замерших вдоль стен эльфов. Цирилла несколько секунд молча смотрела на распластанного у ее ног правителя. Затем на ее губах расцвела яркая, искренняя и пугающе щедрая девичья улыбка. Она звонко и весело захлопала в ладоши, и этот звук заставил антрацитовый ковер у ее ног мгновенно успокоиться. — Великолепно, Эредин! — воскликнула она, и в ее глазах вспыхнуло чистое, детское восхищение. — Это было самое прекрасное зрелище, что я видела в Тир на Лиа. Ты превзошел все мои ожидания. Она сделала едва заметный жест изящной ладонью. В то же мгновение по телу короля прокатилась долгожданная, спасительная прохлада. Натянутые черные нити внутри его разорванных органов разом обмякли, втягивая свои ядовитые ворсинки и полностью засыпая. Невыносимая, изнуряющая боль, терзавшая его каждую секунду этого танца, бесследно испарилась, сменяясь оглушительным, безмерным блаженством физической свободы. Эредин закрыл глаза, жадно и глубоко вдыхая прохладный воздух зала — на этот раз без единой судороги. — За твое старание я дарю тебе трое суток, — ласково произнесла Цирилла, наклоняясь к нему с трона и мягко касаясь его темных волос. — Трое суток абсолютного покоя, мой дорогой король. Ты можешь дышать, ходить и спать так, как тебе нравится. Но помни... через три дня флот Нагльфар должен отплыть к новым координатам. Эредин медленно поднял голову, глядя в ее темные, бездонные глаза с глубокой, искренней покорностью сломленного раба, получившего высшую милость. * * * Эти трое суток без боли пролетели для Эредина как одно короткое, ослепительное мгновение. Король Дикой Охоты жадно впитывал каждую минуту этой вымученной свободы. Он часами ходил по тенистым садам Тир на Лиа, не боясь сделать лишний шаг и не платя кровью за каждое движение бедер. Он спал в своих шелковых покоях глубоким, безмятежным сном живого существа, а не марионетки, запертой в тисках судорог. Подданные видели своего правителя величественным, спокойным и собранным, даже не догадываясь, что вся эта идиллия — лишь временная передышка перед новым кругом нескончаемого ада. На исходе третьего дня, когда закатное солнце окрасило шпили дворца в багровые тона, Эредин вызвал Ге’эльса в свои личные покои для финального обсуждения похода. Наместник вошел беззвучно, двигаясь с той пугающей, хрупкой осторожностью, от которой сам Эредин был временно избавлен. Ге’эльс неестественно прямо держал спину, его лицо осунулось от вечной, удушающей боли, а на воротнике камзола запеклись свежие капли крови. Он положил свиток с отчетами на стол и застыл, боясь шевельнуть плечом. Эредин посмотрел на своего преданного соратника, чувствуя, как внутри его собственной груди пока еще сыто и тихо спит паразит. Король подошел ближе и заговорил — тихо, на самом выдохе, чтобы их слова не уловили проросшие в стены дворца черные нити. — Нагльфар готов к отплытию, Ге’эльс, — глухо произнес Эредин, глядя в потухшие глаза наместника. — Координаты загружены в астролябии Карантира. Мы понесем ее семена дальше. Ге’эльс судорожно вздохнул, и этот вдох отозвался на его лице короткой, мучительной гримасой. Он вытер каплю крови с губы и ответил так же тихо, со свистящим хрипом: — Я видел твой танец на пиру, мой король... Это было безупречно. Весь двор... они до сих пор шепчутся о твоем величии. Но я видел, какой ценой это далось. Я чувствую то же самое, что чувствовал ты органы в те минуты. Эта тварь... она не оставляет нам шанса. Эредин медленно положил ладонь на плечо своего наместника, и Ге’эльс едва заметно вздрогнул, платя за это прикосновение новой вспышкой внутренней муки. — Гордость больше не имеет значения, друг мой, — леденящим, фаталистическим тоном проговорил король. — Угождать ей — наш единственный способ выжить и сохранить этот город. Если она довольна, она убирает боль. На трое суток я снова стал эльфом. Я дышал, я спал, я не харкал кровью. И ради этого я готов танцевать для нее каждый вечер. Ради этого мы разнесем ее наследие по всей вселенной. Мы сделаем всё идеально, Ге’эльс. До единой капли. Наместник молча опустил голову, признавая эту страшную, рабскую истину. В этот момент сумерки окончательно сгустились за окном, и Эредин почувствовал, как внутри его груди, пробуждаясь от трехдневной спячки, лениво и остро шевельнулся первый черный жгутик. Время щедрой награды истекло. Поводок снова натянулся.