Пророчество Итлины

Сумерки сгустились над Тир на Лиа, окрасив спальню короля в тревожные багрово-серые тона. Последний луч солнца скользнул по мозаичному полу и погас. Словно по сигналу этого невидимого таймера, благословенная тишина внутри тела Эредина подошла к концу. Сначала это был лишь легкий, почти незаметный зуд глубоко под ребрами, похожий на шевеление просыпающегося насекомого. Но уже через секунду по всей его переписанной анатомии прокатилась первая, резкая волна возвращающегося кошмара. Черные жгуты паразита, дремавшие целые сутки, разом вышли из анабиоза. Тысячи микроскопических ворсинок с новой силой впились в нервные узлы, а отделившаяся масса симбионта резко натянулась, уплотняясь вокруг разорванных внутренних органов. Эредин судорожно выгнулся в кресле, намертво вцепившись пальцами в подлокотники. Из его груди вырвался тяжелый, свистящий хрип. Сердце, легкие, желудок — всё, что днем работало обманчиво легко и свободно, снова взорвалось привычной, чистой мукой. Внутри него как будто провернулся огромный, ржавый зазубренный нож. Лицо короля мгновенно побледнело, покрывшись каплями холодного пота, а из уголка рта на подбородок снова поползла темная, горячая эльфийская кровь. Щедрый дар Ласточки испарился, оставив после себя лишь еще более острое, болезненное восприятие этого беспощадного ада. Шевелиться снова стало можно только через преодоление судорог, платя кровью за каждый вздох. Эредин бессильно откинул голову на спинку кресла, тяжело и прерывисто дыша сквозь сжатые зубы. Поводок натянулся, вернув марионетку в ее истинное, сломленное состояние. «Вернулась. Проклятая... вернулась». Эредин сидел, намертво вцепившись пальцами в подлокотники кресла, пока его тело мелко, судорожно дрожало. Перепад между абсолютным, чистым покоем и этой привычной, удушающей волной боли оказался сокрушительным. Разум, успевший за сутки глотнуть иллюзии прежней жизни, теперь принимал каждый укол, каждое микродвижение проснувшихся жгутов с удвоенной, удесятеренной силой. Это было похоже на падение в ледяную воду после теплой постели. Он заставил себя замереть, превращаясь в неподвижное изваяние, и принялся медленно, по миллиметру восстанавливать те самые глухие ментальные стены, которые строил месяцами. Каждый вдох — короткий, контролируемый толчок грудной клетки, чтобы не потревожить кольца паразита вокруг легких. Каждый выдох — глухой хрип сквозь намертво сжатые челюсти, сквозь которые на подбородок упрямо цедила темная кровь. Самым страшным в эту ночь было не само физическое страдание, а вспыхнувшее в мыслях воспоминание о недавнем экстазе облегчения. Тварь не просто вернула боль — она показала ему, как легко и послушно он готов ласкать ее человеческую плоть, как искренне он старался угодить ей ради этой передышки. Гордость покойного генерала и короля была не просто растоптана, она была переварена симбионтом. Он понимал, что теперь, когда этот выключатель боли был испробован, он сделает абсолютно всё, что Ласточка прикажет. Поплывет в любой мир, заразит любую цивилизацию, предаст собственный народ — лишь бы получить еще одни такие сутки. Лишь бы эта дрянь внутри снова заснула. До самого рассвета Эредин не сомкнул глаз, неподвижно глядя на угасающие угли камина и слушая мерное, влажное шевеление в своих разорванных внутренностях, которые медленно и необратимо становились его вечной тюрьмой. Серый, холодный рассвет неохотно просочился сквозь высокие стрельчатые окна королевской спальни, разгоняя остатки удушливой ночной тьмы. Эредин так и не сомкнул глаз до самого утра. Он сидел в той же позе, скованный оцепенением, бледный, с запавшими глазами и запекшейся кровью на подбородке. Каждая минута нового дня начиналась с привычного, монотонного отсчета судорог. Паразит внутри его изорванного тела окончательно утвердился в своих правах после суточной спячки, лениво поводя черными отростками в такт рваному дыханию короля. Двери покоев беззвучно разошлись, и в комнату вошел Карантир. Навигатору не нужно было надевать маску, чтобы скрыть свое состояние — его пугающе хрупкая, ломаная походка говорила сама за себя. Он ступал так, словно его позвоночник состоял из битого стекла, а руки были плотно прижаты к ребрам. Знающий остановился у кресла Эредина и медленно, с трудом преодолевая сопротивление жгутов внутри своей плоти, протянул королю свиток из плотной, потемневшей кожи. От пергамента исходил слабый, едва уловимый запах сырости и маслянистой антрацитовой скверны. — Она прислала это через Знающих, — глухо, на самом выдохе произнес Карантир, и его кадык судорожно дернулся от очередного глубинного укола чужеродной нити. — Новые миры. Координаты стабильных коридоров для флота Нагльфар. Там... густонаселенные сектора. Чародейские академии и крупные портовые города. Эредин медленно, платя за каждое движение пальцев острой, режущей болью в суставах, взял свиток. Его взгляд пробежал по ровным, каллиграфическим строчкам, написанным рукой Цириллы. Марионетка получила свою награду, поводок снова натянулся, и теперь пришло время отрабатывать те благословенные сутки свободы. — Ге’эльс уже... готовит всадников? — хрипло спросил король, не поднимая головы и чувствуя, как паразит внутри одобрительно шевельнулся, реагируя на его покорный тон. — Да, — Карантир с трудом сглотнул кровь, подступившую к губам. — Корабли забиты черными коконами до самых верхних палуб. Наместник ждет лишь твоего появления в порту, чтобы отдать приказ к отплытию. Эредин тяжело оперся о подлокотники и заставил себя встать. Ступни обожгло привычной, интимной мукой, словно жгутики проросли сквозь кости наружу, цепляясь за каменные плиты. Он выпрямился, вернул лицу маску ледяного, королевского безразличия и сделал первый шаг навстречу новому, бесконечному походу во имя чужого плотоядного наследия. * * * Черные паруса «Нагльфара» беззвучно полоскались в искаженном пространстве междумирья, когда флагман Дикой Охоты пронзил пелену портала и вынырнул в сером, затянутом тучами небе Континента. Это был родной мир Ласточки. Портал открылся точно над заброшенным трактом, утопающим в грязи среди бесконечных лесов. Измученный Карантир удерживал коридор, тратя последние силы на то, чтобы жгуты внутри его тела не разорвали легкие от магического напряжения. Эредин сошел на землю во главе небольшого отряда всадников. Каждый шаг по раскисшей глине отзывался в его истерзанных органах привычной, режущей мукой, но тяжелые латы и глухое забрало шлема надежно скрывали от подданных и судороги, и струйки крови на подбородке. В руках он держал тяжелый черный кокон, пульсирующий в такт его собственному изувеченному сердцу. У опушки леса, прямо посреди дороги, их ждал всадник на поджарой кобыле. Седые волосы, перехваченные кожаным шнурком, два меча за спиной и бледное, иссеченное шрамами лицо. Геральт из Ривии не шевелился, пристально глядя на приближающегося Короля Охоты сквозь пелену мелкого дождя. Ведьмак искал Цири слишком долго, но то, что он чувствовал сейчас от прибывших всадников, заставляло его чуткие мутантские ноздри трепетать от незнакомого, удушливого запаха сырости и гнили. Эредин остановился в нескольких шагах от ведьмака. Под его доспехами паразит словно почуял знакомую кровь и зашевелился активнее, заставляя короля сжать зубы от резкой, пронзительной боли. — Ты опоздал, ведьмак, — голос Эредина прозвучал из-под шлема глухо, со свистящим хрипом, который Геральт принял за усталость от перехода. — Ты искал её, чтобы спасти. Но спасать больше некого. Геральт медленно положил ладонь на рукоять серебряного меча, его желтые глаза сузились, впиваясь в силуэт эльфа. — Где Цири, Эредин? — тихо, с угрозой спросил ведьмак. — Ты утащил её в свой мир. Что вы с ней сделали? Эредин издал короткий, болезненный смешок, который тут же отозвался судорожным спазмом в груди. Он медленно поднял руку, демонстрируя ведьмаку пульсирующий антрацитовый зародыш, нити которого уже начали лениво тянуться к сырой земле Континента. — Что МЫ с ней сделали? — переспросил король, и в его голосе проступил леденящий, фаталистический ужас сломленного существа. — Мы не сделали ничего. Она... принесла с собой то, перед чем твой Белый Хлад — просто детская сказка. Посмотри на это, ведьмак. Это её наследие. Она больше не бежит от нас. Теперь мы — её верные псы, несущие эту чуму по ее приказу. Геральт нахмурился, чувствуя, как его медальон на шее бешено бьется, но реагирует не на магию, а на что-то чуждое, живое и противоестественное, исходящее от самого Эредина и от черного кокона в его руке. — Ты лжешь, — процедил ведьмак, но в его голосе впервые закралось сомнение. — Цири никогда бы не... — Она контролирует эту тварь, Геральт, — перебил его Эредин, и его латная рука едва заметно дрогнула, когда жгуты внутри ног заставили его покачнуться. — Она контролирует каждую нить, что проросла сквозь моих Знающих, сквозь моего наместника и сквозь меня. Внутри меня нет ничего, кроме ее паразита. Я жив, пока она позволяет мне дышать. И сегодня я оставлю это семя здесь, в твоем мире. Потому что если я откажусь... она покажет моему народу, что такое настоящий ад. Она уничтожит всё, что мне дорого, просто чтобы наказать меня. Эредин медленно опустил руку с коконом к земле, платя за этот наклон новой вспышкой разрывающей боли, и паразит на его ладони жадно потянулся к корням вековых деревьев. Геральт не бросился в атаку и не выхватил мечи. Он лишь медленно опустил ладонь с рукояти, и его плечи бессильно поникли под тяжелыми каплями дождя. На бледном, иссеченном шрамами лице ведьмака проступила горькая, бесконечно грустная улыбка. В его желтых мутантских глазах не было ни ярости, ни удивления — лишь глубокая, выстраданная скорбь человека, который внезапно понял последнюю, самую страшную деталь мозаики, которую безуспешно собирали чародейки и короли. — А видишь, как оно вышло-то, — тихо произнес Геральт, и его глухой голос едва пробивался сквозь шелест листвы. — По пророчеству Итлины... «Из чрева ее родится тот, кто захватит миры». Ведмак перевел взгляд с застывшего Короля Дикой Охоты на пульсирующий антрацитовый кокон, который уже пускал свои первые живые нити в раскисшую глину Континента. — Все-то думали, раз из чрева, то речь о ребенке, — продолжил он, и его улыбка стала еще более болезненной. — Чародейки годами высчитывали генеалогические древа, подбирали ей королей и эльфских принцев, интриговали, убивали. Ауберон пытался зачать с ней спасителя вашей расы... А Мститель, Разрушитель Миров, все это время сидел у нее внутри. И ждал, пока вы загоните Ласточку в угол, чтобы она наконец позволила ему выйти наружу. Эредин замер, скованный не только жгутами симбионта, но и леденящей правотой этих слов. Старинное пророчество, веками манипулировавшее судьбами целых цивилизаций, исполнилось с безупречной, издевательской точностью. Старшая Кровь действительно породила хозяина вселенной, но это был не эльфский владыка и не человеческий маг. Это был плотоядный космический кошмар, для которого элита Aen Elle стала первыми инкубаторами. Под доспехами короля отделившаяся масса паразита в ответ на слова ведьмака шевельнулась медленно и сыто, словно подтверждая его правоту. Черные отростки в теле Эредина слегка повернулись, задевая нервные узлы и напоминая, что время на разговоры истекло. — Теперь уже все равно, ведьмак, — прохрипел Эредин сквозь узкую щель забрала, чувствуя, как кровь снова наполняет рот. — Пророчество сбылось. Зерно в земле. Порталы открыты.