Пророчество Итлины

Когда тяжелые дубовые двери заперлись за ушедшей Цириллой, Карантир медленно, с хрипом опустился на колени прямо на холодные каменные плиты. Его маска со стуком ударилась о гранит. Знающий согнулся пополам, прижимая ладони к животу. Из-под золотого забрала на пол закапала густая темная кровь. Эредин смотрел на своего лучшего навигатора, но не сделал ни движения, чтобы помочь — его собственный внутренний ад тут же напомнил о себе резким уколом под ребрами при попытке податься вперед. — Она... она перепишет всё, Эредин, — едва слышно прошептал Карантир, не поднимая головы. Его голос дрожал от физического истощения. — Мы откроем порталы. Мы принесем эту скверну в обитаемые миры. В те самые миры, из которых мы веками забирали рабов, чтобы спасти наш собственный от Белого Хлада. Теперь Белый Хлад покажется им милосердием. Король Дикой Охоты сидел неподвижно, уперевшись локтями в колени и глядя на кровавые капли на полу. Каждое слово навигатора отзывалось в его сознании глухим эхом. — У нас нет выбора, — хрипло отозвался Эредин, и его пальцы судорожно сжались в кулаки. — Ты слышал её. Ты видел, что она сделала со Знающими. Наш народ... наши воины... они ничего не знают. Если мы попытаемся поднять восстание или заговорить с Ге’эльсом, она просто отдаст приказ. Твари внутри нас раздуются и превратят совет в груду гнилого мяса прямо на глазах у дворцовой стражи. А потом её симбионт найдет себе новых хозяев среди генералов. Карантир с трудом выпрямился, тяжело дыша и опираясь рукой о кушетку. На его бледном лице, исчерченном вздувшимися темными венами, застыло выражение глубокой, вековой скорби. — Наш флот... Нагльфар... — навигатор сглотнул кровь. — Мы поплывем между мирами не как завоеватели. Как чумные крысы. Мы будем развозить эти черные коконы, зная, что в каждом мире они сделают то же самое, что сделали с твоими внутренностями, Эредин. Они прорастут сквозь королей, магов и крестьян. Эредин медленно поднялся с кресла, платя за это минутное вертикальное положение тягучей, выворачивающей болью в области позвоночника. Он заставил себя сделать шаг вперед, к Карантиру. Его взгляд стал абсолютно холодным, лишенным каких-либо эмоций. Последние крупицы надежды сгорели, оставив лишь сухое, военное хладнокровие обреченного. — Значит, мы будем лучшими чумными крысами в этой проклятой вселенной, — тихо произнес король, глядя в глаза своему соратнику. — Собирай навигаторов, Карантир. Готовь заклинания перехода. Мы сделаем всё, что она велит. До единой капли. И молись, чтобы её паразит насытился раньше, чем решит полностью переработать наш мир в свое личное гнездо. * * * Ге’эльс вошел в залу заседаний ровно в назначенный час, неся в руках тяжелую папку из тисненой кожи с отчетами о готовности красных всадников. Эредин сидел на своем высоком троне, изо всех сил удерживая привычную величественную осанку, хотя каждый вдох стоил ему глухих, режущих толчков под ребрами. Карантир стоял чуть поодаль, опершись на посох с такой жесткостью, словно тот был его единственной опорой в этом мире. Наместник сделал несколько шагов по направлению к возвышению и остановился. Он не склонился в привычном, плавном поклоне. Вместо этого его тело совершило странное, дерганое движение, будто суставы на мгновение одеревенели. Ге’эльс неестественно прямо держал шею, а его пальцы, сжимавшие кожаную папку, мелко и судорожно дрожали. Эредин посмотрел в лицо своего самого преданного советника и почувствовал, как внутри его собственных разорванных внутренностей жгуты симбионта удовлетворенно и сыто заворочались. Наместник был бледен, вокруг его глаз залегли глубокие темные тени, а воротник его изысканного камзола был наглухо застегнут, скрывая шею. Он дышал часто и поверхностно — точно так же, как сам Эредин и Карантир. Она не оставила без присмотра никого, кто управлял империей. Ге’эльс тоже был освоен. Тварь внутри него уже переписала его плоть, превратив верного администратора в еще одну послушную деталь живого чужеродного механизма. — Корабли... готовы к выходу в междумирье, мой король, — голос Ге’эльса прозвучал непривычно тускло, лишенный его обычной сочной, театральной уверенности. На исходе фразы он едва заметно сглотнул, и по его подбородку поползла тонкая, едва заметная ниточка темной эльфийской крови. Наместник тут же вытер ее ладонью, платя за это простое движение короткой судорогой, исказившей его идеальные черты. — Навигаторы ждут координат для открытия стабильных коридоров. Погрузка... специфического груза из подземелий Знающих уже завершена. Эредин медленно перевел взгляд с Ге’эльса на Карантира. В этой звенящей, удушливой тишине зала три высших лидера Aen Elle стояли друг напротив друга, соединенные общей, невыносимой и интимной болью. Им не нужно было ничего объяснять. Каждый из них знал, что под безупречными одеждами соратника сейчас копошатся и пульсируют черные отростки Ласточки. — Хорошо, Ге’эльс, — тихо отозвался Эредин, и его голос мертвым эхом разнесся под сводами залы. — Карантир передаст координаты перед самым стартом. Всадники не должны задавать вопросов о природе груза. Их задача — просто доставить его в назначенные точки миров и сбросить. Ге’эльс коротко кивнул, и это малейшее движение головы заставило его застыть на пару секунд, дожидаясь, пока утихнет очередная вспышка боли в позвоночнике. — Будет исполнено, Король Охоты, — прохрипел наместник, разворачиваясь к выходу с той пугающей, хрупкой осторожностью, которая теперь стала общим клеймом всей эльфийской знати. * * * Прошли долгие, изнурительные месяцы. Флот Дикой Охоты исправно бороздил междумирье, послушно разнося черные коконы по указанным координатам, а его правитель изо дня в день платил кровью и скрытыми судорогами за каждый сделанный вздох. Эредин разучился помнить, каково это — жить без постоянного присутствия раскаленных игл в глубине своих разорванных органов. Боль стала его второй кожей, его тенью, его вечным проклятием. В ту ночь он снова был один в своих покоях, сидел в кресле у тлеющего камина, боясь лишний раз шевельнуть плечом. Тяжелые двери спальни не открылись, но посреди комнаты воздух соткался в уже привычную антрацитовую кляксу, из которой плавно и неспешно сформировался хрупкий силуэт Цириллы. На этот раз на ней не было живых доспехов. Она выглядела обманчиво человечной, одетая в простое эльфийское платье, а на ее губах играла легкая, почти детская полуулыбка. Она пришла не за отчетами о походах и не ради новых приказов. Она пришла просто... поиграть. Ласточка лениво приблизилась к застывшему королю и опустила ладонь ему на плечо. — Ты стал таким послушным, Эредин, — тихо, почти ласково прошептала она, наклоняя голову набок. — Настоящий, верный слуга. Думаю, сегодня ты заслужил небольшую награду. Она едва заметно шевельнула пальцами, и в тот же миг внутри тела короля произошло нечто немыслимое. Черные жгуты, оплетавшие его внутренности, разом обмякли. Микроскопические ворсинки, месяцами выжигавшие его нервные узлы, прекратили выделять свой ядовитый сок и полностью затихли, переходя в состояние абсолютного анабиоза. Тварь внутри него не исчезла, она все еще заменяла собой его ткани, но по воле хозяйки полностью убрала боль. Эредин судорожно распахнул глаза, и из его груди вырвался глубокий, всхлипывающий вздох — первый полноценный вздох за все эти бесконечные луны. Это ощущение — внезапное, абсолютное отсутствие муки — накатило на него сокрушительной волной. Ему показалось, что он погружается в безмерный, ослепляющий экстаз, от которого кружилась голова и слабели мышцы. Его сознание, истощенное вечной борьбой за выживание, буквально захлебнулось этой волной облегчения. Хотя на самом деле в этом не было никакого волшебства или блаженства. Ему просто... перестало быть постоянно больно. Обычное, нормальное состояние живого тела теперь воспринималось сломленным королем как высшая, божественная милость. Цирилла с тихим смешком наблюдала за тем, как великий предводитель Aen Elle бессильно откинулся на спинку кресла, крупно дрожа всем телом от пережитого шока свободы. Ее пальцы мягко скользнули по его бледной щеке, и теперь этот жест больше не вызывал у него первобытного ужаса — лишь тихую, покорную благодарность марионетки, которой хозяин соизволил ослабить нити. «Свобода... О Боги, это свобода...» — мысль вспыхнула в сознании Эредина ослепительной, болезненной искрой. Он лежал в кресле, боясь закрыть глаза, боясь сделать даже малейшее микродвижение, чтобы не спугнуть это хрупкое, невероятное чудо. Сердце билось ровно. Легкие раскрывались легко, до самого конца, впуская прохладный воздух спальни без привычного, раздирающего ощущения, будто в грудь заливают расплавленный свинец. Мышцы спины, месяцами находившиеся в каменном, судорожном тонусе, обмякли, и это физическое расслабление принесло с собой такую сильную слабость, что король едва удерживал голову. Его разум, привыкший ежесекундно выстраивать глухие ментальные стены против боли, теперь оказался абсолютно беззащитен перед этой пустотой. Внутри не осталось ничего, кроме этого суррогатного, вымученного блаженства. Он понимал, насколько это унизительно. Понимал, что его величайший триумф сейчас — это просто способность сидеть, не захлебываясь собственной кровью. Но гордость молчала. Измученное тело эльфа жадно впитывало каждую секунду передышки, готовое на всё, лишь бы этот миг не заканчивался. Цирилла медленно обошла кресло и опустилась на ковер прямо у его ног. Она положила руки ему на колени, снизу вверх разглядывая его бледное, расслабленное лицо. Черные жгутики на ее запястьях лениво пульсировали, словно дрессированные змеи, полностью подчиненные ее воле. В ее глазах не было злости — только пугающее, сытое любопытство ребенка, который заставил грозного хищника ластиться к руке. — Тебе ведь нравится, Эредин? — тихо спросила она, и ее голос прозвучал как мягкий шелест травы. — Ты ведь теперь понимаешь, что я могу быть доброй? Всё зависит только от тебя. От твоего послушания. От того, как усердно твои всадники будут сеять мое семя в других мирах. Король медленно опустил взгляд на пепельную макушку девушки. Ему хотелось закричать, проклясть её, вонзить пальцы в её шею, но паразит внутри его разорванных органов шевельнулся — мягко, почти неощутимо, словно просто поворачиваясь во сне и напоминая, у кого в руках находится переключатель этого ада. Эредин судорожно сглотнул, чувствуя, как по его щеке катится одинокая слеза слабости. — Да, Ласточка... — хрипло, едва слышно выдохнул он, и его ладонь, дрожа, сама опустилась на ее плечо, безмолвно признавая ее абсолютную, безграничную власть над своей жизнью и смертью. Цирилла с тихим, довольным вздохом поднялась с ковра и скользнула к нему на колени, устраиваясь всем своим весом на его бедрах. Ее ладони легли ему на плечи, а в полумраке спальни ее человеческие глаза заискрились капризным, властным ожиданием. Ей хотелось тепла, подчинения и удовольствия для своей человеческой половины, которую она так причудливо делила с космическим паразитом. — Сделай мне приятно, Эредин, — прошептала она, приблизив свои губы к его уху. — Порадуй свою хозяйку. Ласкай меня так, как ласкают королеву. Король Дикой Охоты, веками бравший то, что хотел, силой и правом завоевателя, теперь старался как никогда в жизни. Разум его был чист от боли, но скован абсолютным пониманием цены малейшей ошибки. Его длинные, бледные пальцы, привыкшие сжимать рукоять рукояти меча, теперь двигались с пугающей, хирургической нежностью, лаская шелк ее кожи, изгиб талии и хрупкие плечи. Каждое прикосновение было выверено, наполнено отчаянным рвением раба, который до ужаса боится возвращения раскаленных игл в свои изорванные внутренности. Он целовал ее тонкие губы, шею и ключицы, чутко ловя каждый вздох, каждое довольное кошачье мурлыканье, срывающееся с ее уст. Внутри его груди тварь замерла, лениво перекатывая свои кольца в такт движениям его тела, словно оценивая старания марионетки. Эредин отдавал все свои силы, все вековое умение этой противоестественной игре в страсть, превращая акт ласки в единственную доступную ему форму молитвы о продлении этой безболезненной, благословенной ночи. На следующее утро, когда Цирилла покинула его покои, растворившись в полумраке, черные жгуты внутри его изорванного тела так и не пришли в движение. Они оставались неподвижными, мягкими и безвредными, лениво пульсируя в такт его собственному пульсу. Для Короля Дикой Охоты это была поистине щедрая награда. Сутки без боли показались Эредину целой эпохой, украденной у самой смерти. Весь этот день он передвигался по дворцу Тир на Лиа с забытой, естественной грацией правителя и воина. Свободный от ежесекундных судорог и раскаленных игл в глубине органов, он дышал полной грудью, отдавал четкие приказы страже и принимал доклады командиров. Для ничего не подозревающих подданных их владыка казался прежним — грозным, монументальным и непоколебимым. Только сам Эредин знал, что это величие держится исключительно на милости девчонки, которая позволила ему прожить эти двадцать четыре часа как живому эльфу, а не как мешку с гнилым фаршем. Но даже в минуты этой передышки его разум не знал покоя. Он ловил на себе мимолетные, полные скрытой муки взгляды Карантира и Ге’эльса, которые сегодня двигались по залам заседаний с привычной хрупкой осторожностью. Их никто не освобождал от пытки. Наместник и Навигатор продолжали платить кровью за каждый шаг, пока их король пользовался временным, вымученным блаженством. Эредин понимал: эти сутки — всего лишь демонстрация поводка, наглядный урок того, насколько прекрасной может быть покорность и насколько беспощадным станет ад, если он посмеет оступиться. Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая шпили Тир на Лиа в багровые тона, Эредин вернулся в свои покои. Он сел в кресло перед камином и замер, вслушиваясь в тишину внутри своей груди.