Эннеада. Союз Неба и Пустыни: песок, облаченный в солнце

Месяц четвертый: Преображение

С наступлением четвертого месяца мир вокруг Сета словно перекрасился в другие тона. Утренняя тошнота, мучившая его без малого три месяца, отступила почти полностью — не сразу, не в один день, а постепенно, как отлив, оставляющий после себя влажный песок. Он просыпался по утрам и с удивлением обнаруживал, что может дышать полной грудью, не прислушиваясь к предательским спазмам в желудке. Мог смотреть на еду без отвращения. Мог — и это было самым поразительным — чувствовать голод. Голод этот был новым, незнакомым. Не тем привычным чувством, что возникало после долгой битвы или дня, проведенного в пустыне, — а чем-то более требовательным, почти капризным. Его тело, столько недель отвергавшее пищу, теперь требовало ее — настойчиво, властно, не принимая отказов. Среди ночи он мог проснуться от непреодолимого желания съесть фиников, пропитанных медом. Или гранат. Или запеченную рыбу с травами, которые росли только в оазисе близ Мемфиса. Гор, разбуженный его ворочаньем, не возмущался ни разу — лишь посылал слуг на кухню, а сам оставался рядом, гладил по спине и тихо, едва слышно посмеивался в темноту. Смех этот был не насмешливым — скорее, полным нежности и какого-то благоговейного изумления. Физические изменения, которые в первые месяцы были почти незаметны, теперь стали очевидны. Живот Сета округлился — уже не намек, не легкая припухлость под тканью, а явственная, бесспорная выпуклость, изменившая саму геометрию его тела. Талия, прежде узкая, поджарая, исчезла; бедра стали чуть шире, налились новой, непривычной тяжестью. Грудь, прежде плоская, с рельефными мышцами, набухла — соски потемнели, стали более чувствительными, и Сет с изумлением и каким-то смутным стыдом обнаружил, что прикосновение тонкой льняной ткани вызывает теперь не боль, а странное, тянущее ощущение. Однажды утром, вскоре после пробуждения, он задержался перед высоким бронзовым зеркалом в их покоях. Гор еще спал — его размеренное дыхание доносилось с ложа, смешиваясь с пением утренних птиц за окном. Сет стоял обнаженным, изучая свое отражение. Солнечный свет, просачиваясь сквозь портьеры, мягко обрисовывал контуры его изменившегося тела. Когда-то — казалось, в другой жизни — он возненавидел бы эти изменения. Они были бы для него доказательством слабости, утраты контроля, очередным насилием над его телом. Но сейчас, стоя перед зеркалом в утренней тишине, он чувствовал что-то иное. Не ненависть. Не отвращение. Скорее — смиренное, почтительное удивление. Его тело делало то, для чего было создано волей Маат: взращивало новую жизнь. И в этом не было слабости. В этом была сила — иная, непривычная, но оттого не менее настоящая. — Ты прекрасен, — раздался тихий голос за спиной. Сет вздрогнул. Он не слышал, как Гор проснулся, не слышал его шагов. А теперь муж стоял позади — высокий, смуглый, все еще сонный, — и смотрел на него поверх плеча. В синих глазах не было ни насмешки, ни похоти — только глубокая, всепоглощающая нежность. — Прекрасен? — Сет невесело усмехнулся. — Я похож на раздувшуюся рыбу-шар. Еще немного — и не смогу видеть собственных ног. — Ты похож на бога, который дарит жизнь, — Гор шагнул ближе и обнял его со спины, положив ладони на округлившийся живот. Подбородок его лег на плечо Сета, щека прижалась к виску. — Я никогда не видел ничего более прекрасного. Сет хотел возразить — колко, язвительно, как делал всегда, когда чувствовал себя уязвимым. Но слова застряли в горле. Вместо этого он просто стоял, позволяя Гору обнимать себя, и смотрел на их отражение в бронзовом зеркале. Двое богов. Мужья. И жизнь, зреющая между ними, — незримая, но уже всесильная. Анубис явился ближе к полудню. Он взял за правило навещать отца каждые несколько дней, и эти визиты стали для Сета чем-то вроде якоря — напоминанием о том, что он не один, что у него есть семья, которая не отвернется. В этот раз бог мертвых принес с собой небольшой ларец — резной, из темного дерева, с инкрустацией из ляпис-лазури. — Это для ребенка, — произнес он, ставя ларец на столик. Голос его звучал ровно, но Сет заметил, как бледные скулы сына слегка порозовели. — Я подумал, что ему понадобится защита. Это амулеты. Я сделал их сам. Сет открыл ларец. Внутри, на ложе из темного бархата, лежали три небольших амулета: скарабей из сердолика — символ возрождения и защиты; око Гора из ляпис-лазури — от сглаза и темных сил; и крохотный анх из золота — знак жизни. Работа была тонкой, изящной; в каждом амулете чувствовалась магия — сдержанная, но мощная, как и все, что делал Анубис. — Анубис… — Сет поднял глаза на сына. В горле что-то сжалось. — Ты не обязан был… — Я знаю, — перебил его бог мертвых. Он не улыбался, но в темных глазах теплился мягкий свет. — Я хотел. Это мой брат. Или сестра. Я хочу, чтобы он знал: у него есть не только родители. У него есть я. Сет отложил ларец и, повинуясь внезапному порыву, притянул Анубиса к себе. Тот замер на мгновение — он все еще не привык к отцовской нежности после стольких лет разлуки и холода, — но затем обнял в ответ. Осторожно, почти робко. Сет уткнулся носом в плечо сына и прикрыл глаза. — Ты хороший сын, — прошептал он. — И будешь хорошим старшим братом. Анубис ничего не ответил, но его руки сжались чуть крепче.

Месяц пятый: Общение

К середине пятого месяца ребенок начал двигаться постоянно. Это больше не были те легкие, едва уловимые трепетания, которые Сет почувствовал впервые на исходе третьего месяца. Теперь движения стали отчетливыми, сильными — иногда даже слишком. По ночам, когда Сет лежал без сна, прислушиваясь к тишине, он ощущал внутри себя настоящие толчки. Словно крохотный бог внутри решил, что ему тесно, и пытался расширить границы своего обиталища. Однажды вечером, когда они с Гором сидели на балконе, глядя на закат, ребенок толкнулся особенно сильно — прямо под ладонь, которую Сет по привычке держал на животе. Он дернулся от неожиданности, и Гор мгновенно повернулся к нему: — Что? Что случилось? — Ничего, — Сет поймал его руку и прижал к тому месту, где только что ощутил толчок. — Подожди. Прошло несколько мгновений — и движение повторилось. На этот раз сильнее, отчетливее. Лицо Гора озарилось таким изумлением, такой чистой, незамутненной радостью, что у Сета перехватило дыхание. — Он… он пинается, — выдохнул Гор. Ладонь его дрогнула на животе Сета, но он не убрал ее — наоборот, прижал бережнее, словно боялся пропустить следующее движение. — Я чувствую его. Я чувствую нашего ребенка. — Он сильный, — отозвался Сет, и в его голосе прозвучала нотка гордости, которой он сам от себя не ожидал. — Иногда мне кажется, что он тренируется там. Готовится выйти и сразу начать крушить врагов. Гор рассмеялся — тихо, но искренне. — Весь в тебя. Сет фыркнул, но уголки его губ предательски поползли вверх. После этого вечера у них появился новый ритуал. Каждую ночь, перед тем как уснуть, Гор клал ладонь на живот Сета и разговаривал с ребенком. Он рассказывал ему о небе, которым правил, — о звездах, что загораются над пустыней, о ветрах, что гонят облака через весь Египет. Рассказывал о землях, которые однажды покажет ему, — о Великих Дюнах, о Ниле, о храмах и городах. Иногда его голос становился тише, интимнее — он шептал что-то, чего Сет не мог разобрать. Но по выражению лица мужа он догадывался: Гор рассказывает ребенку о нем. О том, какой Сет сильный. О том, через что он прошел. О том, как он нужен им обоим. Сет никогда не говорил об этом вслух, но эти ночные беседы стали для него чем-то вроде исцеления. Слушая голос Гора, обращенный к их нерожденному дитя, он чувствовал, как понемногу отпускает старую боль. Как шрамы, оставленные Осирисом, не исчезают, но становятся… терпимее. Словно любовь, которую Гор изливал на их ребенка, каким-то образом проливалась и на него тоже. Он и сам начал разговаривать с ребенком — поначалу украдкой, когда Гора не было рядом. Это казалось ему чем-то странным, почти постыдным — он, бог войны, шепчет ласковые слова невидимому существу в собственном животе. Но постепенно он привык. И однажды поймал себя на том, что рассказывает ребенку о пустыне — о том, как ветер поет в дюнах на рассвете, как пахнет песок после редкого дождя, как сверкают звезды над бескрайним морем барханов. О том, что он покажет ему все это, когда ребенок родится. О том, что они вместе будут ходить в пустыню — он, Гор и малыш, — и он научит его слышать голос песка. Исида, навестившая его на пятой неделе этого месяца, провела долгий, тщательный осмотр. Ее магия, теплая и чуть покалывающая, пронизывала тело Сета, сканируя, проверяя, оценивая. Когда она убрала руки, на лице ее было выражение глубокой задумчивости. — Что? — насторожился Сет. — Что-то не так? — Наоборот, — Исида покачала головой. — Все так. Ребенок растет прекрасно. Сильный, здоровый. Но… — она замялась, подбирая слова. — Я чувствую в нем магию. Очень сильную магию. Не такую, как у меня или у Гора. Скорее… она похожа на твою. На магию пустыни. Хаос и порядок, сплетенные воедино. Это редкий дар. Очень редкий. Сет молчал. Он не знал, радоваться этому или тревожиться. Ребенок, унаследовавший его силу, его магию… Это было то, о чем он втайне мечтал и чего одновременно боялся. Сможет ли этот ребенок справиться с тьмой, которая всегда была частью Сета? Или она поглотит его, как почти поглотила самого бога пустыни? — Я помогу, — произнесла Исида, словно прочитав его мысли. — Когда придет время, я научу его контролировать эту силу. Как когда-то пыталась научить тебя. — Она слабо улыбнулась. — Может быть, с ним у меня получится лучше. Сет не нашелся с ответом. Но когда Исида ушла, он еще долго сидел, прижимая ладонь к животу, и мысленно обещал ребенку, что не допустит, чтобы тьма причинила ему вред. Что он станет щитом между своим дитя и всем злом этого мира — включая то зло, что таилось в нем самом. В одну из особенно душных ночей — сезон шему был в разгаре, и даже каменные стены храма не спасали от зноя — Сету приснился сон. Ему снилось, что он идет по пустыне — один, босой, песок обжигает ступни. Вокруг простираются бескрайние дюны, и над ними висит огромное, кроваво-красное солнце. Ему страшно. Он зовет — кого? Гора? Анубиса? — но голос его тонет в густом, раскаленном воздухе. А потом он видит ребенка. Маленькую фигурку на вершине дюны — слишком далеко, чтобы разглядеть лицо. Ребенок машет ему рукой и что-то кричит, но ветер уносит слова. Сет пытается бежать, но песок засасывает его, тянет вниз, и чем быстрее он бежит, тем глубже проваливается. И ребенок исчезает — растворяется в дрожащем мареве, оставляя после себя лишь тишину. Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось так, что отдавало в висках. Рядом спал Гор — его ровное дыхание было единственным якорем в темноте. Сет сел, прижал ладони к животу и замер, прислушиваясь. Прошло мгновение, другое — и он почувствовал его. Легкое, почти невесомое движение. Словно ребенок, разбуженный его страхом, решил напомнить о себе: «Я здесь. Я с тобой». Сет выдохнул. Слезы, которые он и не заметил, покатились по щекам. Он сидел в темноте, гладил живот и шептал — тихо, чтобы не разбудить Гора: — Я не потеряю тебя. Слышишь? Я никому не позволю тебя забрать. Ни богам, ни демонам, ни самому Апофису. Ты мой. Ты наш. Я буду защищать тебя до последнего вздоха. Ребенок толкнулся в ответ — на этот раз сильнее, словно услышал. Сет улыбнулся сквозь слезы и лег обратно, прижимаясь спиной к горячей груди Гора. Тот, не просыпаясь, обнял его во сне — привычным, защитным жестом. Страх не ушел до конца. Но теперь у него был противовес.

Месяц шестой: Подготовка

Шестой месяц принес с собой новое ощущение — тяжесть. Живот вырос настолько, что Сет уже не мог его игнорировать; он изменил его походку, его осанку, его способ двигаться. Простые действия, которые раньше давались без усилий — наклониться, поднять что-то с пола, повернуться на другой бок в постели, — теперь требовали сосредоточенности и осторожности. Поясница ныла почти постоянно, особенно к вечеру; ступни отекали, и Исида посоветовала держать их приподнятыми, когда он отдыхает. Но странным образом эта тяжесть не угнетала его. Она была… успокаивающей. Весомым доказательством того, что все реально. Что ребенок растет. Что близится день, когда он появится на свет. Где-то в середине месяца Гор повел его в крыло храма, которое Сет никогда прежде не посещал. Это были покои, расположенные рядом с их собственной спальней, — просторные, светлые, с высокими окнами, выходящими во внутренний сад. Раньше здесь хранили старую мебель и свитки. Теперь же… Сет замер на пороге. Комната была полностью переделана. Стены, прежде голые, теперь покрывали фрески — пасторальные сцены из жизни богов: Нут, склоняющаяся над землей, Геб, простирающийся внизу, звездное небо и золотые пески. В углу стояла колыбель — из темного кедра, с инкрустацией из слоновой кости и бирюзы, на мягком ложе из тончайшего льна. Рядом — низкий столик, заставленный игрушками: тряпичные звери, вырезанные из дерева фигурки богов, крохотные музыкальные инструменты. У окна — кресло-качалка с подлокотниками, обитыми мягкой кожей. — Когда ты успел? — выдохнул Сет, обводя комнату изумленным взглядом. — Я начал готовить ее сразу после того, как ты сказал мне, — признался Гор. Он стоял у дверей, явно нервничая, словно мальчишка, ожидающий оценки своей работы. — Хнум помог с мебелью. Птах — с игрушками. Анубис наложил защитные чары на окна и двери. Нут и Геб прислали ткани. Даже Ра… Она подарила тот светильник. — Он указал на изящный масляный светильник в форме лотоса, стоящий на подоконнике. — Сказала, что он будет гореть, пока ребенок будет расти, и никакая тьма не сможет его погасить. Сет прошел в комнату. Медленно, словно ступая по священной земле. Он коснулся колыбели — провел пальцами по гладкому дереву, по прохладной бирюзе. Взял в руки крохотного тряпичного шакала — безошибочно узнав в нем творение Анубиса. И почувствовал, как к горлу подступает ком. — Тебе нравится? — спросил Гор. В его голосе звучала непривычная неуверенность. — Если что-то не так, мы можем переделать. Я могу… — Замолчи, — перебил его Сет. Он повернулся к мужу — и Гор увидел, что его алые глаза блестят. — Просто… замолчи и иди сюда. Гор подошел. Сет взял его за руку и прижал к своему животу — туда, где в эту самую минуту ребенок выводил свои бесконечные кульбиты. — Ты подарил ему дом, — произнес Сет тихо. — Ты подарил ему целый мир, еще до того, как он родился. — Он поднял глаза на мужа. — Я даже не знаю, как благодарить тебя. — Ты не должен меня благодарить. — Гор шагнул ближе и прижался лбом ко лбу Сета. — Это мой долг. Моя радость. Мое право — заботиться о вас обоих. Они стояли так, в колыбельной комнате, залитой мягким светом масляных ламп, и ребенок внутри Сета танцевал свой беззвучный танец. И в этот момент — возможно, впервые за всю беременность — Сет почувствовал не просто надежду, а уверенность. Уверенность в том, что они справятся. Что они будут хорошими родителями. Что этот ребенок, зачатый в любви и ожидаемый с таким трепетом, будет счастлив. Вечером того же дня Сет сидел в кресле-качалке — том самом, что стояло в детской, — и рассеянно гладил живот. Он чувствовал, как внутри него ворочается ребенок, и впервые это ощущение не вызывало ни страха, ни тревоги. Только тихую, умиротворенную радость. — Знаешь, — произнес он, обращаясь к невидимому собеседнику, — твой отец построил тебе комнату. А твой брат сделал для тебя амулеты и игрушки. Твоя тетя следит за тем, чтобы ты рос здоровым. Твои бабушка и дедушка прислали ткани для твоей постели. Даже великая Ра печется о тебе. Ты еще не родился, а тебя уже любят. Так любят, что мне иногда кажется — я сплю и вот-вот проснусь. Ребенок толкнулся. Сильно, настойчиво. Сет улыбнулся. — Ты прав. Это не сон. Ты — не сон. Ты — самое реальное, что со мной случалось за многие столетия. И когда ты выйдешь в этот мир, я буду ждать тебя. Мы все будем ждать. Он прикрыл глаза и представил: день, когда впервые возьмет ребенка на руки. Каким он будет? Теплым? Крохотным? Будет ли у него взгляд Гора — синий, как небо после грозы? Или его собственный — алый, как закат над пустыней? Какой у него будет голос? Каким будет его смех? Раньше эти мысли пугали его. Теперь они приносили успокоение. Гор нашел его там часом позже — спящим в кресле-качалке, с ладонями, все еще обнимающими живот. Он не стал будить его. Лишь укрыл легким покрывалом и сел рядом на низкий пуфик, глядя на спящего мужа. В свете единственной лампы Сет казался почти хрупким — бледный, с заострившимися скулами и темными кругами под глазами. Но на губах его застыла едва заметная улыбка. Улыбка, которую Гор так редко видел и которой так дорожил. — Я люблю тебя, — прошептал он, не потревожив тишины. — И тебя, — добавил он, глядя на округлый живот. — Вас обоих. Больше жизни. Больше неба. Больше всего, что есть в этом мире. Ребенок — словно в ответ — легонько толкнулся под ладонями Сета. Гор увидел это движение, это крохотное чудо, и его сердце наполнилось таким счастьем, что он едва мог дышать. Второй триместр подходил к концу. Впереди были последние, самые тяжелые недели ожидания. Но Сет больше не боялся. Он был готов. Почти.