Эннеада. Союз Неба и Пустыни: песок, облаченный в солнце

      Месяц первый: Отрицание

Первые недели после того разговора в тронном зале Сет провел в состоянии, близком к оцепенению. Он двигался, говорил, даже пытался работать — просматривал карты караванных путей, выслушивал доклады о состоянии оазисов, — но все это происходило словно не с ним. Словно он наблюдал за собственной жизнью со стороны, отстраненно отмечая, как его тело, прежде безотказное и сильное, начинает предавать его самым унизительным образом. Утренняя тошнота оказалась не просто утренней. Она накатывала в любое время суток — стоило лишь почувствовать резкий запах. Запах жареного мяса, доносившийся из кухни, заставлял его зажимать рот ладонью и спешно удаляться. Аромат благовоний, которые Нефтида так любила возжигать в своих покоях, вызывал головокружение. Даже запах самого Гора — тот самый, терпкий, мускусный, который Сет еще недавно вдыхал с наслаждением, — теперь иногда заставлял его отстраняться. Он ничего не говорил, но Гор замечал. Гор всегда замечал. Однажды утром Сет проснулся от того, что его начало выворачивало наизнанку — еще до рассвета, в серой полутьме, когда даже слуги не начинали свою работу. Он едва успел добежать до уборной. Когда спазм отпустил и он, обессиленный, привалился к прохладной стене, то почувствовал теплое прикосновение к плечу. Гор стоял рядом — босой, в наспех накинутом схенти, с лицом, искаженным тревогой. В руке он держал чашу с прохладной водой. — Я разбудил тебя, — прохрипел Сет, принимая чашу. Руки дрожали. — Ты не должен проходить через это в одиночку, — тихо ответил Гор. Он опустился рядом на корточки и осторожно, почти робко убрал влажные пряди волос с бледного лба. — Я знаю, ты злишься. Знаю, ты напуган. Но я здесь. Пожалуйста, позволь мне быть рядом. Сет ничего не ответил. Он сделал глоток воды — горло саднило от желчи, — и прислонился лбом к плечу Гора. Молча. Но он не отстранился. И это уже было больше, чем Гор осмеливался надеяться. Физические изменения пока были незаметны глазу, но сам Сет ощущал их остро. Его тело, всегда поджарое, мускулистое, отзывавшееся на каждую команду, теперь казалось чужим. Грудь стала болезненно чувствительной — простая ткань схенти, касаясь сосков, вызывала раздражение. Он стал быстрее уставать. Там, где раньше он мог провести весь день на ногах — в пустыне, под палящим солнцем, — теперь к полудню его накрывала такая свинцовая усталость, что он едва добирался до постели. И это бесило его больше всего. Слабость. Зависимость. Необходимость останавливаться, когда все его существо требовало действия. Анубис, явившийся через две недели после того памятного совета, застал отца в личных покоях. Сет лежал на низкой софе, укрытый легким покрывалом, и смотрел в потолок. На низком столике рядом стоял нетронутый поднос с едой — лепешки, финики, разбавленное вино. — Отец, — Анубис остановился в дверях, и в его голосе прозвучало то, что Сет меньше всего хотел слышать, — жалость, смешанная с болью. — Вы не едите. Так нельзя. — Я не голоден, — отозвался Сет, не поворачивая головы. Анубис прошел в комнату и опустился на колени рядом с софой. Он не прикасался к отцу — знал, что сейчас это может быть воспринято как вторжение, — но его присутствие было ощутимым. Теплым. Устойчивым. — Я говорил с Исидой, — произнес он после долгой паузы. — Она сказала, что первые недели — самые тяжелые. Что ваше тело перестраивается. Что это нормально. — Нормально, — эхом повторил Сет. В его голосе не было ни злости, ни сарказма — только бесконечная, выжженная усталость. — Мое тело снова делает то, чего я не выбирал. Нормально. Как и всегда. Анубис стиснул зубы. Он слишком хорошо понимал, о чем говорит отец. О годах, проведенных в плену у Осириса. О насилии, возведенном в ранг божественной воли. О том, как тело Сета раз за разом становилось инструментом чужой власти. И теперь — это. Пусть и с согласия Маат. Пусть и во имя искупления. Но суть от этого не менялась: Сет снова оказался заложником собственной плоти. — Я не Осирис, — тихо произнес Анубис, и Сет наконец повернул голову. — Я знаю, вы не хотите слышать сравнений. Но я хочу, чтобы вы знали: этот ребенок не захватчик. Он не отнимает у вас свободу. Он — часть вас. И часть Гора. И он уже любит вас, даже если вы пока не готовы полюбить его в ответ. Сет долго смотрел на сына. На его бледное, точеное лицо, на темные глаза, в которых стояла такая глубокая, неподдельная нежность, что у него перехватило дыхание. Анубис — его дитя, его гордость, его единственная отрада в самые темные годы, — смотрел на него с безусловной любовью. И Сету вдруг подумалось: а ведь он сам когда-то так же смотрел на Анубиса. Когда тот был крохотным, беспомощным, когда еще не умел ходить и говорить. Неужели и этот ребенок — этот, пока еще незримый, неведомый, — будет смотреть на него так же? Он не знал ответа. Но что-то в груди дрогнуло.

Месяц второй: Перестройка

К исходу второго месяца тошнота начала отступать — не проходить совсем, но хотя бы ослабевать, давая передышки. Зато на смену ей пришли новые, не менее мучительные симптомы. Запахи. Мир словно раскололся надвое: на запахи, которые Сет мог выносить, и запахи, которые вызывали мгновенную, неконтролируемую реакцию отвращения. В первую категорию попали немногие — песок, нагретый солнцем; холодная родниковая вода; лотосовое масло, которым Гор умащивал свои крылья. Во вторую — почти все остальное. Жареное мясо. Благовония. Вино. Запах чернил, которыми Тот писал свои бесконечные свитки. Даже запах собственного пота после тренировки, которую Сет попытался провести на пустынном плато и которая закончилась тем, что его вывернуло прямо в песок на глазах у изумленных стражников. Гор, узнав об этом инциденте, ничего не сказал. Но на следующий день Сет обнаружил в их покоях новую амфору с лотосовым маслом, а рядом — шелковую повязку, которую можно было обернуть вокруг лица, чтобы фильтровать запахи. Жест был настолько простым и одновременно заботливым, что Сет несколько минут стоял, держа повязку в руках, и чувствовал, как к горлу подступает ком. Не от тошноты — от чего-то совсем иного. Он не поблагодарил. Но с тех пор носил повязку почти постоянно. Сон стал его убежищем и его проклятием. Он спал по двенадцать, иногда по четырнадцать часов в сутки — проваливался в тяжелое, почти наркотическое забытье, из которого его было трудно вырвать. Но сны, приходившие к нему, были странными. Не кошмары — нет, кошмары про Осириса, про плен, про унижения стали отступать, словно отгоняемые какой-то новой, неведомой силой. Вместо них приходили другие видения: бескрайняя пустыня под звездным небом; песчаные дюны, переливающиеся золотом; оазис с кристально чистой водой, в которой отражались две фигуры — он сам и кто-то еще, маленький, держащийся за его руку. И голос. Детский голос, зовущий его — но слов было не разобрать, только интонация. Теплая. Любящая. Он просыпался после таких снов с мокрым от слез лицом и долго лежал, глядя в темноту, пытаясь понять, что чувствует. Страх? Да, страх все еще был там — глубинный, липкий, въевшийся в кости. Но рядом с ним, постепенно заполняя пустоту внутри, росло что-то еще. Что-то, что он боялся назвать даже мысленно. Однажды вечером, когда солнце уже село и воздух стал прохладным, Гор застал его на балконе. Сет стоял, облокотившись на перила, и смотрел в пустыню — туда, где за горизонтом угадывались очертания Великих Дюн. Ветер трепал его алые волосы, и в сумерках они казались почти черными. — О чем ты думаешь? — спросил Гор, становясь рядом. Он не касался Сета — просто стоял на расстоянии ладони, давая возможность выбрать. — О том, что я не знаю, кто я теперь, — ответил Сет после долгой паузы. Голос его прозвучал устало, но в нем больше не было той надрывной, истеричной ноты, что звенела в тронном зале. — Я был богом войны. Богом хаоса. Разрушителем. А теперь… — он положил ладонь на живот, который все еще оставался почти плоским, но уже ощущался иначе — плотнее, тяжелее, наполненнее. — Теперь я даже не знаю, как называть себя. Кто я? Воин? Мать? Я не знаю. Гор медленно, очень осторожно накрыл его ладонь своей — той, что лежала на животе. Тепло его пальцев просочилось сквозь ткань, и Сет не отдернул руку. — Ты — это ты, — произнес Гор тихо. — Ты тот, кого я люблю. Тот, кто сильнее всех, кого я знаю. И то, что ты носишь сейчас нашу жизнь, не отменяет ничего из этого. Ты все еще бог войны. Ты все еще владыка пустыни. Но теперь ты еще и создатель новой жизни. И это, — он слегка сжал его пальцы, — это не слабость, дядя. Это величайшая сила, которую я когда-либо видел. Сет не ответил. Но когда они вернулись в покои, он впервые за долгое время сам прижался к Гору в постели — не для близости, не для утешения, а просто потому, что хотел чувствовать его тепло. И Гор обнял его — молча, бережно, — и они лежали так, пока сон не утянул их обоих в свои глубины. В ту ночь Сету снова приснилась пустыня. И снова — ребенок, держащий его за руку. Но на этот раз он услышал слова. «Я здесь, мама. Я жду тебя».

Месяц третий: Принятие

Начало третьего месяца принесло с собой перемены, которые уже невозможно было игнорировать. Живот Сета начал округляться — пока еще едва заметно под свободной одеждой, но достаточно, чтобы он сам чувствовал это каждое утро, проводя ладонью по изменившемуся контуру тела. Кожа стала более чувствительной, почти прозрачной; на висках и вдоль линии подбородка проступила тонкая сеть золотистых прожилок — следствие магической перестройки, как объяснила Исида. Хат Сета менялась, адаптируясь к новой жизни внутри. Исида навещала его каждую неделю. Она приносила травяные отвары — от тошноты, от головокружения, для укрепления сил, — и каждый раз задерживалась дольше, чем требовали формальности. Сет поначалу встречал ее с привычной колкостью, но постепенно напряжение между ними начало таять. — Ты выглядишь лучше, — заметила она однажды, закончив осмотр. Ее прохладные пальцы все еще лежали на его животе, там, где под кожей угадывалась крохотная, но уже ощутимая выпуклость. — Ребенок растет хорошо. Я чувствую его энергию. Она… теплая. — Ты можешь определить, кто это? — спросил Сет. Голос его прозвучал нарочито равнодушно, но Исида слишком хорошо знала брата, чтобы не заметить дрогнувшую нотку. — Пока нет. Но он сильный. Очень сильный. — Она убрала руку и посмотрела Сету в глаза. — Ты боишься. Это был не вопрос. Сет отвел взгляд. — Я боюсь, что не справлюсь. Что не смогу защитить его. Что он… что он будет похож на меня. Или на Осириса. Что я передам ему свою тьму. Исида долго молчала. Потом взяла его за руку — впервые за многие годы без тени насмешки или скрытого умысла. — Ты не Осирис, — сказала она твердо. — И ты не тьма. Ты — Сет. Ты тот, кто прошел через Дуат и не сломался. И если твой ребенок унаследует хоть часть твоей силы, твоей стойкости, твоей способности выживать — он будет благословлен. Не проклят. Сет не нашел, что ответить. Но когда Исида ушла, он еще долго сидел, прижимая ладонь к животу, и впервые позволил себе представить. Каким будет этот ребенок. Чьи глаза унаследует. Какой будет его улыбка. И впервые за три месяца мысль о ребенке не вызвала у него паники. Где-то на исходе третьего месяца случилось то, что окончательно переломило что-то внутри Сета. Это произошло ночью. Он лежал без сна — бессонница стала частой гостьей, — прислушиваясь к тихому дыханию Гора рядом. В покоях было темно и тихо; лишь лунный свет струился сквозь приоткрытые портьеры. И вдруг он почувствовал это. Движение. Едва уловимое, похожее на трепетание крыльев бабочки — но внутри. В глубине его тела, там, где зрела новая жизнь. Сет замер, боясь дышать. Прошло несколько мгновений — и движение повторилось. Легкое, нежное, словно кто-то крохотный и невидимый провел ладошкой по стенке своего убежища. Сет не понял, когда начал плакать. Слезы текли беззвучно, впитываясь в подушку. Он лежал, прижимая обе ладони к животу, и чувствовал, как где-то в самой глубине его существа рушится стена, которую он возводил долгими мучительными неделями. Стена из страха, из злости, из отрицания. И за этой стеной не было пустоты. Там было тепло. Там была жизнь. — Гор, — прошептал он сорванным голосом. Супруг проснулся мгновенно — так, как просыпался всегда, когда Сет звал его ночью. Приподнялся на локте, встревоженный. — Что? Что случилось? Тебе плохо? — Он двигается, — Сет повернул к нему мокрое от слез лицо, и в лунном свете его алые глаза сияли. — Я почувствовал его. Он двигается. Гор замер. Потом его ладонь легла поверх ладони Сета — туда, где под кожей, под мышцами, под слоями божественной плоти трепетала крохотная жизнь. И когда движение повторилось — легкое, почти невесомое, — лицо Гора изменилось. С него словно спала маска правителя, воина, бога. Остался только мужчина. Муж, который почувствовал своего ребенка впервые. — Это он, — прошептал Гор, и его голос сорвался. — Это наш сын. Или дочь. Это… это чудо. Сет не ответил. Он просто прижался к Гору, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, и позволил себе — наконец, впервые за долгие, мучительные недели — просто быть. Не богом войны. Не владыкой пустыни. Не сломленной жертвой Осириса. Просто Сетом. Просто тем, кто носит под сердцем новую жизнь. Просто тем, кто, возможно — лишь возможно, — заслуживает этого счастья. На следующее утро Сет проснулся с первыми лучами солнца. Тошнота, ставшая привычной спутницей, на этот раз не явилась. Он лежал, чувствуя себя странно — легче, спокойнее, чем все последние недели. Гор все еще спал рядом, обнимая его одной рукой. Сет осторожно высвободился, сел на постели и опустил взгляд на свой живот. В утреннем свете перемены были заметны отчетливее. Округлившийся, чуть выпирающий низ живота. Потемневшая полоска, проступившая от пупка вниз — Исида называла ее «дорогой жизни». Золотистые прожилки, ставшие чуть ярче. Его тело менялось, и впервые Сет посмотрел на эти изменения не с отвращением, а с чем-то, что было близко к благоговению. — Я не знаю, каким я буду для тебя, — прошептал он, обращаясь к тому, кто еще не родился. — Я не знаю, смогу ли быть хорошей матерью. Я не знаю, смогу ли защитить тебя от всего, что таится в этом мире — и внутри меня самого. Но я попробую. Я обещаю тебе — я попробую. В ответ — тишина. Но ему показалось, что где-то глубоко внутри, на самой границе ощущений, снова трепыхнулась крохотная жизнь. Когда Гор проснулся, Сет все еще сидел на постели, глядя на восходящее солнце. Алые волосы его струились по плечам, и в этом свете он казался почти неземным — бог, несущий в себе другого бога, воплощение силы и уязвимости одновременно. — Доброе утро, — произнес Гор хрипло, приподнимаясь. Сет обернулся. И впервые за долгое время он улыбнулся — не криво, не саркастично, не сквозь боль. Просто улыбнулся. — Доброе утро, — ответил он. — Я, кажется, голоден. Ты не мог бы попросить принести мне… фруктов? И, может быть, медовых лепешек. И молока. Много молока. Гор смотрел на него несколько мгновений, и в его синих глазах разгоралось что-то — изумление пополам с тихой, всепоглощающей радостью. Потом он рассмеялся — легко, свободно, — и вскочил с постели. — Все, что пожелаешь. Я принесу тебе все фрукты Египта. — Не надо все, — фыркнул Сет, но улыбка не сходила с его губ. — Просто начни с манго. И персиков. И, возможно, фиников. И… Он замолчал, осознав, что перечисляет уже пятый вид фруктов. Гор расхохотался и, наклонившись, поцеловал его в висок — быстро, легко, словно боясь спугнуть этот хрупкий момент. — Я принесу тебе все, что ты захочешь. Всегда. Когда он ушел, Сет снова остался один. Он опустил ладонь на живот и тихо, почти неслышно прошептал: — Ну что ж, малыш. Похоже, мы с тобой как-нибудь справимся. И впервые за долгое, бесконечно долгое время он в это почти поверил.