Эннеада. Союз Неба и Пустыни: песок, облаченный в солнце

Гор ворвался в распахнутое окно своего храма, точно пустынный вихрь, едва не выронив драгоценную ношу. Ветер свистел в сизых перьях, пока он, прижимая Сета к груди, рассекал небо от церемониального зала до личных покоев. Нервы Сета были натянуты до звенящей струны: тонкие, изящные пальцы намертво вцепились в смуглые плечи сокола, подушечки побелели от напряжения. Бог пустыни терзал губы мужа жесткими, почти исступленными поцелуями — без нежности, без осторожности, лишь дикая, голодная жажда, копившаяся весь этот бесконечно долгий день. Каждый поцелуй — как укус; каждый стон, сорвавшийся с искусанных губ, — как мольба. Сет больше не мог ждать. Ни мгновения. Едва босые ступни Гора коснулись ледяных каменных плит, Сет единым рваным движением сорвал немес с головы племянника. Тяжелый золотой убор с глухим стуком рухнул на пол, а свой собственный клафт бог пустыни обратил в горсть песка — тот с тихим, шелестящим вздохом осыпался к ногам, заструился тонкими ручейками по каменным швам. Гор отстранил мужа от себя, перехватывая за талию, и поймал в ответ яростное, почти звериное шипение — Сет рванулся обратно, не желая терять контакта ни на миг. Но сокол уже выдернул из крыла длинное сизое перо. Свет алтаря скользнул по маслянисто-чернильному опахалу, пока Гор с коротким замахом бросал его на возвышающийся в центре зала жертвоприношений камень. Короткий всполох магии — и вся поверхность алтаря оделась облаком мерцающего, исцеляющего света. Воздух наполнился запахом разогретого песчаника, мирры и лотоса, смешанным с мускусным ароматом их разгоряченных тел. — Ваш организм еще не оправился после болезни, дядя, — голос Гора прозвучал низко, хрипловато, пока его смуглые ладони собственнически, властно ложились на острые бедра Сета. Пальцы поддели узел схенти — белоснежной церемониальной ткани. — Почему бы нам не совместить приятное с полезным? Узел поддался. Ткань соскользнула к ногам, заструилась белой лужицей, оставляя Сета полностью обнаженным — лишь золотые цепочки оплетали его тело, как драгоценная паутина. Тяжелый усех, скрывавший грудь, отправился следом: Гор поддел застежку, и массивное украшение рухнуло на каменный пол, расколов тишину зала оглушительным, почти кощунственным звоном. Подхватив дядю под коленями, сокол с бесконечной, почти благоговейной бережностью опустил его на выступ алтаря. Камень, нагретый магией, источал мягкое, живое тепло, и Сет на мгновение прикрыл глаза, ощущая спиной успокаивающую пульсацию исцеляющих потоков. Но передышки ему не дали. Смуглые пальцы Гора ухватились за шелковые ленты, туго обхватывавшие потемневшие, набухшие бусины сосков, и слегка потянули. Узелки на петлях послушно затянулись туже — ткань с тихим шорохом сжалась вокруг чувствительных горошин. Незамысловатое, почти ленивое движение вырвало из груди Сета резкий, судорожный вдох. Спина его выгнулась, он вцепился когтями в каменный край алтаря, оставляя на песчанике тонкие белые борозды. Слишком много. Слишком остро. Каждое прикосновение отдавалось в низу живота горячей волной. — Вам нравится, дядя? — Гор навис над ним, упираясь ладонью слева от аловолосой головы. Его дыхание — горячее, влажное — едва касалось припухших, искусанных губ. Синие глаза впились в алые, ловя каждую вспышку эмоций. Вторая рука тем временем заскользила вниз, медленно, почти мучительно медленно. Кончики пальцев обвели пупок, прошлись по напряженному прессу, намеренно обходя возбужденную, истекающую смазкой плоть, чтобы поймать тонкую золотую цепочку, струившуюся меж округлых полушарий. — Вам нравится, если я сделаю вот так… Он чуть потянул. Звенья натянулись, впиваясь в нежную кожу. — Или так… Он перехватил цепочку чуть выше, меняя угол давления. Сет всхлипнул, прикусывая губу с такой силой, что на языке почувствовался металлический привкус крови. Стон, готовый сорваться с губ, застрял в горле, превратившись в сдавленное, хриплое дыхание. Под давлением золотые звенья натянулись внутри, и сжатые мышцы с тихим, влажным хлюпаньем масла начали медленно, дюйм за дюймом, выпускать наружу самый крупный шарик. Ощущение было невыносимым — горячий металл скользил по чувствительным стенкам, и Сет чувствовал каждую грань, каждое движение. Едва бог пустыни успел расслабленно, прерывисто выдохнуть, как сокол обхватил разогретый жаром тела металл пальцами и одним резким, властным движением протолкнул сферу обратно. Вместе с ней внутрь вошел смазанный миндальным маслом палец — мозолистая подушечка скользнула по раздраженным стенкам, и Сет вскрикнул. — Х-х-хаа-х… — воздух вырвался из легких толчками. С уголков зажмуренных алых глаз сорвались две прозрачные капельки и тут же исчезли, стоило смуглым губам Гора любовно, почти благоговейно мазнуть по зарумянившимся, пылающим скулам. Язык слизнул соленую влагу. — Гор… — в этом выдохе было всё: и мольба, и приказ, и беззащитная, обнаженная нежность, которую бог войны не позволил бы себе ни перед кем иным. К первому пальцу добавился второй. Сет зашипел, втягивая воздух сквозь зубы, но тут же расслабился, позволяя себя растягивать, заполнять. Третьего пальца он и вовсе не заметил — чуть мозолистые подушечки вытворяли внутри нечто невообразимое. Гор знал, куда надавить, как согнуть фалангу, чтобы заставить тело дяди выгнуться дугой; знал, как погладить чувствительный бугорок внутри, чтобы пожар в груди Сета разгорелся еще яростнее, а узел в солнечном сплетении затянулся еще туже, до болезненной, почти невыносимой пульсации. Металл внутри нагревался все сильнее, плавил рассудок, стирал границы между болью и наслаждением. Слишком жарко. Слишком горячо. Слишком много ощущений, наслоившихся друг на друга — жесткие пальцы внутри, шелковые путы на сосках, золотая лента, все еще туго перетягивающая основание плоти, не позволяющая кончить. Едва четвертый палец растянул дрожащие, измученные мышцы, Сета выгнуло дугой. Из горла вырвался громкий, надсадный крик, перетекший в сорванный, сиплый хрип, заметавшийся под сводами зала. С кончика поалевшей, истекающей головки сорвались несколько мутных капель — тело пыталось найти разрядку, но перетянутая плоть не позволяла. Бог пустыни уронил тяжелую голову в мягкий пух перьев, устилавших алтарь, почти не ощущая, как сильные руки Гора скользят по внутренней стороне его бедер, разводя их шире, как смуглые пальцы поглаживают нежную кожу там, где пульсирует жилка. — Потерпите, дядя. — Горячее, влажное дыхание опалило ушную раковину; золотая пластина серьги глухо цокнула о каменную поверхность алтаря, когда Гор, наклонившись ниже, коснулся губами самой мочки. — Сегодня вы кончите далеко не единственный раз. Я обещаю вам это. Сета вело. Он плыл в собственных ощущениях, потеряв связь с реальностью. Слова Гора доносились будто сквозь толщу воды — далекие, размытые, лишенные смысла. Он не чувствовал, как новоиспеченный супруг обхватил его обмякшее, дрожащее тело за талию и передвинул чуть выше на алтаре, укладывая удобнее. Не видел, как Гор нависает над ним тенью, заслоняя свет свечей. Сокол с едва заметной, полной темного предвкушения улыбкой потянул за цепочку — и круглые сферы со звонким, влажным хлопком одна за другой покинули растянутое, разработанное нутро. Холодный воздух коснулся разгоряченных, сжавшихся впустую стенок, и Сет тихо, жалобно застонал от ноющей, щемящей пустоты. — Вам нравится? — влажные от миндального масла пальцы прошлись по затянутым в шелк соскам, обвели напряженные горошины круговыми движениями, слегка сжали. Вторая ладонь обхватила перетянутое лентой естество — горячее, пульсирующее, болезненно твердое. — Вам нравится, дядя, как мои пальцы растягивают вас для меня? Как эти путы сдерживают ваше желание — чтобы вы кончили лишь от моего члена внутри? — Щенок… — Сет с трудом разлепил пересохшие, искусанные губы. Язык прошелся по трещинкам, собирая выступившую кровь. — Смерти ищешь?.. Голос его прозвучал хрипло, надломленно, но в алом взгляде, устремленном на племянника, не было ни капли настоящей угрозы — лишь обессиленная, капитулировавшая нежность. Гор на мгновение оставил напряженные горошины сосков в покое. Взгляд его задержался на нижней губе мужа: в крохотной трещинке скопилось немного слюны, смешанной с кровью, и свет алтаря дробился в этой влаге крохотными, алыми искрами. Не удержавшись, сокол склонился и мягко, почти невесомо слизнул эту каплю. — Только если от вашей руки, дядя. Без предупреждения, без единого звука Гор вошел в дрожащее от пустоты нутро — до самого конца, одним длинным, плавным движением. Сет вскрикнул, подавившись воздухом, и сокол поймал его стон губами, впиваясь в рот глубоким, жадным поцелуем. Он пил его крик, его боль, его наслаждение — все разом. Не ожидавший столь резкого, пусть и после тщательной растяжки, но все же отдающего тупой, глубинной болью вторжения, Сет вцепился когтями в литые лопатки мужа. Ногти прочертили на смуглой коже глубокие, рваные борозды — от плеч до поясницы. Кровь выступила мгновенно, заструилась тонкими, горячими ручейками по мускулистой спине, закапала на белоснежные перья, устилавшие алтарь. — По… м-медленней… — аловолосый запрокинул голову, подставляя бледное, незащищенное горло. Кадык дернулся, когда он судорожно сглотнул. Гор повиновался. Он замедлился — но лишь затем, чтобы спуститься цепочкой поцелуев от острого подбородка к шее. Губы его обвели пульсирующую в унисон с сердцем жилку, язык прошелся по соленой от пота коже. Он прикусил бледную плоть — не сильно, но достаточно, чтобы Сет всхлипнул и вцепился в его плечи еще крепче. Затем сокол обхватил тонкую талию мужа и одним мощным, текучим движением приподнял почти безвольное тело, усаживая Сета на себя. Крепко прижал к мускулистой груди, заставляя обвить руками свою шею и уронить тяжелый подбородок на плечо. Сет тихо, недовольно шикнул — движение отозвалось новой волной ощущений, когда плоть Гора внутри него сместилась, задевая что-то глубокое, искрящее. Он обхватил смуглый торс ногами, скрестил лодыжки на пояснице сокола и слабыми, почти бессильными пинками — скорее умоляющими, чем требовательными — намекнул на темп. Пятки его уперлись в ягодицы Гора, подталкивая, призывая. Но Гор медлил. Несмотря на почти невыносимую, сводящую с ума тесноту сжимающих его стенок, несмотря на собственное возбуждение, пульсирующее в висках и низу живота, он собрал остатки рассудка. Сдерживал себя из последних сил, боясь причинить мужу боль. Слишком свежи были воспоминания — о том, как он сам, попав под власть проклятого зеркала Хатхор, едва не натворил непоправимого. О том, что вытворял с Сетом Осирис, он и вовсе старался не думать. Но память — коварная вещь: она всплывала в самые неподходящие моменты, рисовала перед внутренним взором картины, от которых хотелось завыть в голос. И где-то глубоко, на самом дне сознания, Гор был готов к тому, что во время близости Сет — на инстинктах или, упаси Ра, в состоянии аффекта от внезапно накатившей панической волны — призовет хопеш и прижмет черное лезвие к его смуглой шее. И он бы принял это. Принял бы всё, что угодно, — лишь бы дядя позволил ему оставаться рядом. Однажды — уже после заточения Осириса в Дуате, когда кошмар, казалось бы, остался позади — Гор подошел к дяде со спины. Тот стоял на балконе, устремив невидящий, отрешенный взгляд в пустоту ночного неба. Ушедший в себя, затерянный в собственных мыслях, Сет не услышал шагов. Гор обнял его — тепло, осторожно, укрыл ладонями сложенные на груди руки. Рефлекс сработал быстрее мысли: бросок через плечо — и ошеломленный сокол, не успевший даже выпустить крылья, благополучно отправился в полет с верхних этажей храма. Он пробил внушительную вмятину в каменных ступенях у входа, переломал несколько ребер и едва не задавил насмерть выходившего в этот момент Анубиса. Остаток дня Гор провел у себя в покоях, баюкая на коленях рыдающего от стыда, унижения и ощущения собственной никчемности Сета. Тот, бледный как смерть, трясущимися руками тратил почти все оставшиеся силы, чтобы залечить переломы и царапины, и бормотал сквозь слезы что-то бессвязное — кажется, просил прощения. После этого случая Гор навсегда зарекся подходить к дяде со спины без предупреждения. Видеть слезы на глазах любимого было невыносимо. Из омута воспоминаний его выдернул несильный, но чувствительный укус в плечо. Острые зубы прихватили кожу над ключицей, и отрезвляющая вспышка боли вернула Гора в реальность. Он моргнул, фокусируя взгляд, и встретился с алыми глазами напротив. Сет смотрел на него пристально, требовательно, считывая каждую мысль в темноволосой голове с пугающей, безжалостной точностью. Он всегда умел это — видеть его насквозь. — Ты думаешь не о том. Голос Сета прозвучал неожиданно мягко. Бледная, чуть подрагивающая ладонь скользнула вниз и обхватила запястье Гора — то самое, что все еще сжимало перетянутое лентой естество. Сет поднес смуглую ладонь ближе, прижал к влажной от выступившей смазки головке и посмотрел на мужа исподлобья. — Развяжи. — В его тоне не осталось ни властного приказа, ни язвительной насмешки. Только мольба, хриплая и обнаженная. — Развяжи и наполни меня до краев. Я хочу… Я хочу, чтобы ты кончил в меня. Сейчас. Последнее слово сорвалось с губ почти беззвучным выдохом. Гор замер на мгновение, вглядываясь в лицо мужа. Затем смуглые пальцы ухватились за концы шелковой ленты и потянули. Узел поддался не сразу — шелк, намокший от смазки и пота, не желал скользить. Но вот петля ослабла, лента соскользнула с горячей, пульсирующей плоти, и Сет, запрокинув голову, с протяжным, сорванным стоном излился на собственный торс. Густые белые капли растеклись по бледному животу, запачкали грудь, заструились по золотым цепочкам. Тело его сжалось вокруг Гора с такой неистовой, конвульсивной силой, что у сокола потемнело в глазах. Небо на горизонте, видимое сквозь распахнутое окно храма, вспыхнуло рассветом — ярче, алее, будто сама природа отзывалась на их соитие. — Я люблю вас, Сет… Голос Гора сорвался в хриплый, почти страдальческий шепот. С этими словами сын неба перешел финальную черту — толкнулся в последний раз глубоко, до упора, и обжег нутро аловолосого жаром своего семени. Он изливался долго, толчками, содрогаясь всем телом, прижимая мужа к себе так крепко, что между их грудными клетками не осталось и миллиметра пространства. Вокруг богов засиял золотом воздух. Магия, исходившая от алтаря, взвилась к сводам сияющим столбом, окутала их фигуры теплым коконом, благословляя союз. Но в порыве страсти, в оглушающем вихре наслаждения, ни один из них этого, конечно, не заметил. Они лежали, сплетенные в одно целое, тяжело дыша и не спеша размыкать объятий. Перья под ними намокли от пота и крови, золотые цепочки холодили разгоряченную кожу. Сет, уткнувшись лицом в изгиб шеи Гора, едва слышно, одними губами, прошептал в ответ что-то — что именно, сокол не разобрал. Но смысл угадывался и без слов.