The Blessed One. Благословенная.

***

На следующее утро после приёма Лилиан проснулась усталой, измученной, с ощущением, что вчерашний вечер не закончился. Он остался с ней. Не воспоминанием даже — следом. Как след от слишком тугого воротника на коже: его уже сняли, ткань больше не давила на шею, но тело всё ещё помнило, где именно было сжато. В комнате было холодно. Не по-настоящему, не так, чтобы жаловаться. В Галааде вообще почти ничего не было “по-настоящему” настолько, чтобы женщине дозволили назвать это проблемой. Холод — бодрит. Голод — очищает. Страх — смиряет. Одиночество — приближает к молитве. У них на всё имелось благочестивое объяснение, кроме одного: почему от этих объяснений хотелось разбить ближайшее окно. Лилиан лежала неподвижно и смотрела в потолок. Свет за занавеской был бледный, утренний, почти водянистый. Где-то за дверью прошли шаги. Потом ещё одни. Потом тихий голос Марфы, чужой, осторожный. Не больница. Не дом. Не место, где человек просыпается и сначала вспоминает себя. Здесь, просыпаясь, нужно было сначала вспомнить правила. Не говорить слишком быстро. Не смотреть слишком прямо. Не поправлять чужие формулировки, если рядом Тётка. Не шутить о евгенике за столом, даже если очень хочется. Не стоять у книг слишком долго. Не забывать, что в Галааде даже молчание может быть недостаточно правильным. И, видимо, особенно не говорить Командору Вейну, что он умеет делать клетку похожей на архитектуру. Лилиан закрыла глаза. Прекрасно. Потрясающе. Её первый разговор с одним из самых опасных людей Совета можно было кратко описать как “социальная адаптация с признаками самоповреждающего остроумия”. В старом мире она бы, возможно, рассказала об этом подруге и услышала: “Ну ты, конечно, дала”. Потом они бы смеялись. Потом пили кофе. Потом жизнь шла бы дальше. В Галааде жизнь дальше не шла. Она оформлялась. Лилиан села на кровати. Взгляд у пал на стул у стены, где висело вчерашнее синее платье. Даже без неё оно выглядело виноватым. Высокий ворот лежал ровно, аккуратно, благопристойно. Та самая ткань, которую вчера хотелось сорвать с шеи прямо посреди зала, теперь безмолвно доказывала свою невиновность: просто платье. Просто форма. Просто цвет. Галаад вообще любил прятать насилие в вещах, которые сами по себе ничего не сделали. На маленьком столе лежал медицинский справочник. Тот самый. С приёма. Лилиан посмотрела на него и почти улыбнулась. Она всё-таки вынесла его из дома Белл. Не украла. Провела несанкционированную медицинскую эвакуацию. На фоне всего, что происходило в Галааде, это был почти безобидный бунт. Настолько маленький, что именно поэтому он казался важным. Книга лежала корешком к ней. Тёмно-зелёный переплёт, потёртые углы, тусклое тиснение. Внутри — старые схемы, устаревшие рекомендации, кое-где карандашные пометки прежнего владельца. Многое уже было непригодно. Что-то — опасно устарело. Но книга всё равно была свидетельством мира, где женское тело ещё можно было описывать медицинским языком, а не молитвенным. Лилиан открыла её на первой странице. “Не навреди.” Она провела пальцем по словам. — Поздно, — тихо сказала она. В этот момент в дверь постучали. Не резко. Но достаточно официально. Лилиан закрыла книгу. — Войдите. В комнату вошла Марфа. Невысокая женщина лет сорока, с гладко убранными волосами и лицом, на котором осторожность давно стала вторым выражением. Её звали, кажется, Рут. Или так велели её называть. В Галааде имена вообще часто звучали не как то, что принадлежит человеку, а как то, что разрешили использовать. Рут поклонилась. — Благословенного утра, леди Лилиан. Леди Лилиан. Не “Госпожа”. Не “доктор”. Не просто “Лилиан”. Но всё же лучше, чем “объект оценки”. Маленькие победы в аду были жалкими. От этого не переставали быть победами. — Благословенного утра, — ответила Лилиан, и фраза вышла почти без яда. Значит, она ещё не до конца проснулась. Рут поставила поднос на стол. Овсяная каша, хлеб, слабый чай. Галаадская гастрономия, как и галаадская мораль, была построена на идее: если убрать из жизни удовольствие, оно перестанет отвлекать от долга. — После завтрака вас ждут, — сказала Рут. Лилиан подняла глаза. — Кто? Рут замялась. Слишком коротко, чтобы это было невежливо. Слишком заметно, чтобы это не значило ничего. — Тётка Марцелла. Имя упало в комнату без звука, но воздух всё равно изменился. Марцелла. Лилиан знала её. Не близко — в Галааде близость с Тётками была медицински нежелательным состоянием, примерно как сепсис: чем раньше распознать и дистанцироваться, тем выше шанс выжить. Тётка Марцелла курировала женщин “переходного статуса”. Очень удобное выражение. В старом мире переходный статус был бы у пациентки между отделениями или у документа между столами. В Галааде так называли женщин, которых ещё не решили, куда поставить. Марцелла улыбалась редко. Когда улыбалась, становилось хуже. — По какому вопросу? — спросила Лилиан. Пальцы нервно вцепились в ткань ее ночной сорочки. Рут опустила глаза. — Мне не сообщили. Конечно. Женщине не сообщают, зачем её вызывают. Иначе она может подготовиться не только внешне, но и внутренне. А это уже почти соучастие в собственной судьбе. — Благодарю, — сказала Лилиан. Рут поклонилась и ушла. Дверь закрылась. Лилиан посмотрела на кашу. Каша смотрела в ответ без надежды. — Ну что, — сказала она медицинскому справочнику, — кажется, вчерашний вечер всё-таки дал осложнения. Книга, как и положено старому врачу, ничего не ответила.

***

Её привели в малую комнату для бесед через полчаса. Лилиан успела умыться, одеться и дважды передумать по поводу выражения лица. Слишком спокойное могло показаться высокомерным. Слишком тревожное — нестабильным. Слишком мягкое — удобным. Слишком живое — опасным. Тётка Марцелла ждала у окна. На ней было коричневое платье, строгое, безукоризненно застёгнутое. В руках — папка. Обычная серая, официальная, мёртвая. В ней не было ничего особенного. Особые папки, как Лилиан позже узнает, жили в других местах и принадлежали другим рукам. Марцелла повернулась. Лицо у неё было гладкое, почти приятное. Именно такие лица особенно хорошо подходили Галааду: на них удобно размещалась забота, не оставляя следов от жестокости. — Благословенного утра, дитя. Лилиан всегда хотелось спросить Тёток, в какой момент они начинали называть взрослыми женщинами “дитя” и переставали слышать, насколько это мерзко. Она не спросила. — Благословенного утра, Тётка Марцелла. — Садись. Не “пожалуйста”. Да и зачем. Лилиан села. Стул был неудобным, но не настолько, чтобы это можно было назвать пыткой. Галаад предпочитал именно такой уровень неудобства: постоянный, дисциплинирующий, юридически несущественный. Марцелла открыла папку. — Вчера ты присутствовала на приёме у дома Белл. — Да. — Как ты себя чувствовала? Вопрос был мягкий. Слишком мягкий. — Удовлетворительно. — Устала? — В пределах ожидаемого. Марцелла подняла глаза. — Ты всегда отвечаешь так медицински? — Это профессиональная деформация. — Профессия, Лилиан, — сказала Марцелла, аккуратно закрывая папку пальцами, — в старом понимании этого слова больше не определяет женщину. — Конечно. Теперь женщину определяет тот, кто держит папку. Пауза. Очень маленькая. Лилиан мысленно ударилась лбом о внутреннюю стену. Великолепно. Просто великолепно. Пять минут разговора, и она уже снова решила проверить устойчивость льда каблуком. Марцелла улыбнулась. Вот это было плохим знаком. — Острый язык часто является последним убежищем непокорной души. — В медицине острый инструмент обычно используют аккуратно. — Ты больше не в медицине. — Я помню, — сказала Лилиан. — Мне напоминают регулярно. Марцелла смотрела на неё долго. Не злясь. Скорее изучая. И это было хуже злости. — Вчера ты разговаривала с Командором Вейном. Вот оно. Лилиан почувствовала, как внутри всё стало спокойнее. Страх иногда переставал быть туманом, когда получал форму. — Да. — О чём? — О книгах. — О книгах? — И немного о садоводстве. Опосредованно. Марцелла не оценила. Жаль. — Командор Вейн — человек высокого положения. — Это было сложно не заметить. — Он также человек, чьё внимание редко бывает случайным. Лилиан промолчала. В этом месте молчание было почти разумным. Нужно было отметить для себя как редкое достижение. Марцелла наклонилась чуть вперёд. — Тебя заметили, Лилиан. Фраза прозвучала почти ласково. Но Лилиан вдруг снова почувствовала вчерашний ворот у горла. Тебя заметили. В старом мире это могло бы означать шанс. Приглашение. Интерес. Дверь. В Галааде это означало, что кто-то открыл файл. — Я должна быть благодарна? — Ты должна быть осторожна. Лилиан почти улыбнулась. — Все вчера были удивительно щедры на предупреждения. — Потому что ты, кажется, плохо понимаешь своё положение. Вот тут Лилиан подняла глаза. — Напротив, Тётка Марцелла. Я понимаю его слишком хорошо. В этом и проблема. Марцелла смотрела на неё несколько секунд. Потом снова открыла папку. — Твой статус будет пересмотрен раньше, чем предполагалось. В комнате стало тихо. — Почему? — Потому что обстоятельства изменились. — Обстоятельства обычно не меняются сами. Марцелла улыбнулась чуть шире. — Иногда их меняет провидение. — А иногда Командоры. Ещё одна пауза. Лилиан поняла, что сказала это почти автоматически. Не как вызов. Марцелла закрыла папку. — Ты очень хочешь казаться смелой. — Нет, — сказала Лилиан. — Смелые люди часто умирают первыми. Я хочу казаться достаточно неудобной, чтобы меня не распределили глупо. Марцелла впервые почти рассмеялась. Без тепла. — Интересная стратегия. — Плохая, но пока доступная. — У неудобных женщин короткий путь, Лилиан. — У удобных, насколько я успела заметить, тоже. Вот тут улыбка Марцеллы исчезла. Не резко. Просто ушла, как свет, который кто-то закрыл рукой. — Будь осторожна с тем, кому позволяешь думать, что ты понимаешь больше, чем должна. Лилиан не ответила. Марцелла продолжила: — И особенно будь осторожна с мужчинами, которые не сердятся, когда их обвиняют. Впервые за весь разговор Лилиан почувствовала не раздражение. Интерес. — Вы говорите о Командоре Вейне? — Я говорю о Галааде, дитя. Ложь была почти изящной. Марцелла поднялась. Беседа окончена. Лилиан тоже встала. — Могу идти? — Можешь. Но справочник из дома Белл вернёшь. Лилиан посмотрела на неё. — Справочник? — Ты вынесла книгу, которая тебе не принадлежит. — Она никому здесь не принадлежала. Её держали между садоводством и благочестием. Это почти жестокое обращение с медицинской литературой. — Вернёшь, — повторила Марцелла. Лилиан опустила взгляд. Потом спокойно сказала: — Конечно. И впервые за утро солгала без малейшего чувства вины.

***

В это же время в доме Вейна открыли красную папку. Не ту, что лежала в общем ряду. Не архивную. Не служебную. Эта папка была тоньше, чем большинство. На обложке не было имени полностью — только инициалы, дата первого внесения и маленькая отметка в углу, означавшая: наблюдать лично. Элиас Вейн сидел в своей библиотеке. Утро за окном было серым. Дождь не шёл, но воздух уже готовился к нему. Такой свет особенно хорошо подходил документам: ничто не отвлекало, ничто не смягчало бумагу. На столе лежали три дела. Два — по Совету. Одно — её. Лилиан. Он не открыл его сразу. Сначала прочитал короткий отчёт о северных распределениях. Потом письмо от Харроу, написанное с той избыточной уверенностью, которая всегда выдавала слабое место. Потом сводку по медицинскому корпусу. Только после этого взял красную папку. Медленно. Почти раздражённо. Как человек, который не любит признавать, что какой-то документ стал интереснее, чем должен. На первой странице была стандартная сводка: Возраст. Происхождение. Образование. Переходный статус. Медицинская квалификация. Поведенческая оценка. Репродуктивная категория. Он пропустил первые строки. Они были полезны, но мертвы. Его интересовали пометки. “Высокий уровень профессионального мышления. Склонность к аналитическим ответам вместо эмоциональной адаптации.” Элиас задержался. Потом перевернул страницу. “В присутствии Тётки Марцеллы использовала термин ‘евгеника’ в отношении проекта супружеского распределения. Реакция: дисциплинарное ограничение питания. Повторная беседа не снизила внутренней критичности.” Он почти улыбнулся. Почти. Дальше: “Внешне не проявляет агрессивной оппозиции. Однако сохраняет автономную систему оценки происходящего. Потенциально заразный тип сопротивления: не призывает к бунту, но формулирует реальность точнее, чем допустимо.” Элиас откинулся в кресле. Вот оно. Формулирует реальность точнее, чем допустимо. Вчера она сказала: страх в красивой упаковке. Потом: клетка, похожая на архитектуру. Да. Допустимо — было не про неё. Он открыл следующую страницу. Там была медицинская оценка. Более подробная. Слишком подробная для документа, который мог пройти через десятки чужих рук. Элиас почувствовал привычное отвращение. Не новое. Не очищающее. Просто старое, рабочее, давно встроенное в систему. То самое отвращение, которое он много лет назад научился откладывать в сторону, потому что отвращение мешало строить эффективные механизмы. Механизмы всё равно были построены. Он провёл пальцем по строке: “Вероятная фертильность сохранена.” Ниже другая рука добавила: “Возможна оценка для проекта расширения супружеского распределения.” Элиас закрыл глаза. Ненадолго. Потом открыл. На столе рядом лежал его собственный старый меморандум. Не этот. Другой. Один из тех, что когда-то казались логичными, сухими, необходимыми. Тогда всё было языком кризиса: демография, устойчивость, структура домов, контроль наследования, предотвращение хаоса. Война всегда любила чистые таблицы. Они помогали не видеть лиц. Потом лица всё равно приходили. Иногда на приёмах. В синем платье. С влажной ладонью под перчаткой и фразой, которая бьёт точнее протокола. Элиас открыл последнюю страницу. Там была свежая приписка, сделанная рукой Госпожи Белл после вчерашнего вечера: “Проявляет интерес к медицинской литературе. В разговоре с Командором Вейном сохраняла прямой контакт и речевую самостоятельность. Не демонстрирует страха в достаточном объёме.” Элиас тихо произнёс: — Неверно. В комнате никого не было. Он всё равно поправил: — Страх есть. Просто не управляет. Это было хуже. И интереснее. Он взял перо. Долго не писал. Потом добавил на отдельном листе, не в общий отчёт: “Не распределять без дополнительного рассмотрения.” Остановился. Это было слишком мягко. Слишком неопределённо. Слишком похоже на вмешательство без объяснения. Он дописал: “Риск неправильного назначения выше риска временного наблюдения.” Вот так лучше. Холоднее. Полезнее. Менее лично. Почти. Элиас закрыл папку. Потом снова открыл. Посмотрел на имя. Лилиан. Имя на бумаге выглядело иначе, чем в его голосе. На бумаге оно было объектом. В голосе — становилось человеком. Это было неудобно. Он не любил неудобные документы. Обычно он их исправлял. Эту папку он просто перенёс в верхний ящик стола. Отдельно от остальных. Пока без объяснений. Даже самому себе.

***

Лилиан не вернула справочник. Разумеется. Она спрятала его не очень надёжно — в Галааде надёжных мест для женщины почти не существовало, — но достаточно умно: не под матрас, не в бельё, не туда, где стали бы искать в первую очередь. Она оставила его под крышкой старого швейного ящика, между выкройками и катушками синей нити. И почти весь день ждала, когда за ним придут. Не пришли. Это было тревожнее. Наказание, которое опаздывает, всегда кажется крупнее. К вечеру её снова пригласили в общую залу. Неофициально. “Для чтения.” В Галааде женщины читали вслух редко и только то, что им разрешали. Поэтому само приглашение звучало странно. Почти как проверка, замаскированная под благочестивое занятие. Лилиан пришла вовремя. Разумеется. Опаздывать было глупо. В комнате сидели несколько женщин переходного статуса и две Тётки. На столе лежали тексты о женском служении, выдержки из речей первых Советов и одна книга псалмов. Воздух пах воском, пылью и тем особенным напряжением, которое появляется там, где люди заранее знают: кто-то сегодня ошибётся. Или кого-то сегодня назначат ошибкой. Лилиан села. Послушно. Насколько это было возможно. Читали по очереди. Голоса женщин были ровными, приглушёнными. Кто-то запинался. Кто-то слишком старался. Кто-то давно научился делать свой голос таким пустым, что слова проходили через него, не задерживаясь. Когда очередь дошла до Лилиан, Тётка Марцелла подала ей лист. Слишком аккуратно. Это уже было подозрительно. Лилиан приняла бумагу. Отрывок назывался: «О благословении женского смирения». Она почти улыбнулась. Почти. Удержалась. Маленькая победа. В Галааде некоторые победы измерялись не тем, что ты сказала, а тем, что успела не сказать. — Читайте, Лилиан, — сказала Марцелла. Голос её был мягким. Тот самый тип мягкости, после которой обычно хочется проверить, закрыта ли дверь. Лилиан опустила взгляд на текст. — Женщина, принимающая назначенное ей место, обретает мир, ибо порядок освобождает её от тяжести выбора… Удар пришёлся по ладони. Сухой. Чёткий. Не сильный настолько, чтобы сломать. Достаточный, чтобы тело сразу поняло: это не случайность. Лилиан замолчала. Комната тоже. Марцелла стояла рядом с тонким тёмным прутом в руке. Лилиан не заметила, когда он появился. Вероятно, он всё это время лежал рядом с псалмами. Очень галаадское соседство. Слово Божье и инструмент исправления. — Продолжайте, — сказала Тётка. Лилиан посмотрела на свою ладонь. На коже уже проступала тонкая красная линия. Потом снова на лист. Вдох. Выдох. Не дать телу забрать у тебя голос. — …и, отказываясь от своеволия, женщина становится сосудом, достойным доверия дома… Второй удар. По другой ладони. Боль вспыхнула ярче, чем она ожидала. Горячая, белая, почти унизительно чистая. Лилиан сжала зубы. Звука не издала. Марцелла кивнула, будто отметила это как умеренно положительный признак. — Дальше. Лилиан почувствовала, как взгляды других девушек упираются ей в кожу. Не все с жалостью. Это она поняла сразу. В Галааде чужая боль редко оставалась просто чужой. Её быстро превращали в урок, предупреждение, доказательство собственной правильности. Она продолжила: — Дом, в котором женщина помнит своё место, крепок. Дом, в котором женщина ищет собственного голоса, становится открытой дверью для хаоса… Третий удар. Снова по первой ладони. Она едва не выронила лист. Пальцы дрогнули. Текст расплылся перед глазами. Не от слёз. Нет. От злости. Слёзы были бы понятнее. Слёзы дали бы Тёткам победу, женщинам — объяснение, Галааду — удобную запись: эмоциональная реакция на воспитательное воздействие. Лилиан не хотела быть удобной даже в боли. — Громче, дитя, — сказала Марцелла. — Смирение не должно звучать как сопротивление. Где-то справа кто-то тихо вдохнул. Лилиан подняла лист чуть выше. Ладони горели. — Женская гордость есть болезнь души, требующая мягкого, но постоянного исправления… Четвёртый удар. На слове “мягкого”. Боль была такой точной, что Лилиан почти усмехнулась. Почти. Вовремя остановилась. Марцелла заметила и это. Конечно. Тётки вообще обладали удивительным слухом на женское сопротивление. Они могли не заметить усталость, страх, унижение, но малейшее движение мысли улавливали так, будто Господь лично выдал им внутренний метроном покорности. — Ещё раз эту строку, — сказала Марцелла. Лилиан медленно подняла глаза. — Простите? — Ещё раз. С пониманием. Комната стала меньше. Свечи горели ровно. Девушки молчали. Галаад особенно хорошо умел выглядеть прилично в момент, когда человеку становилось страшно. Лилиан снова посмотрела в текст. — Женская гордость есть болезнь души, требующая мягкого, но постоянного исправления… Пятый удар. Теперь боль пошла выше, к запястью. Она выдохнула через нос. Медленно. Почти правильно. Так она когда-то учила пациенток дышать во время болезненных манипуляций. Только там она всегда говорила: я рядом, сейчас станет легче, вы справляетесь. Здесь рядом были люди. Легче не становилось. А справляться требовалось молча. — Хорошо, — сказала Марцелла. — Продолжайте. Хорошо. Лилиан вдруг подумала, что если этот мир когда-нибудь рухнет, надо будет составить отдельный список слов, которые Галаад испортил навсегда. Благословение. Забота. Порядок. Хорошо. Она продолжила читать. Строка за строкой. Удар за ударом. После слов о смирении. После слов о женском долге. После слов о доме. После слов о благодарности. После слов о том, что сопротивление есть болезнь, а наказание — лекарство. Каждый удар был рассчитан. Не до крови. Не так, чтобы оставить страшные следы. Галаад не был примитивен. Он умел причинять боль так, чтобы потом её можно было назвать воспитанием. На седьмой строке у Лилиан дрогнул голос. На восьмой — она остановилась, потому что буквы поплыли. На девятой — одна из девушек тихо прошептала молитву. На десятой — Лилиан поняла, что больше не чувствует отдельные удары. Только общий жар ладоней, пульсацию кожи и безумное желание сжать пальцы в кулак, хотя это было бы больнее. Марцелла остановилась только тогда, когда текст закончился. Лилиан дочитала последнюю строку: — …и женщина, принявшая исправление, должна благодарить за возвращение к порядку. Тишина. Прут больше не поднялся. Лилиан стояла с листом в руках. Пальцы дрожали. Ладони горели. Ворот платья снова стал невыносимым, будто ткань решила закончить то, чего не успел прут: закрыть горло, удержать воздух, оставить ей только тот минимум дыхания, который дозволен женщине, слишком громко думающей в комнате с Тётками. Марцелла протянула руку и забрала лист. — Благодарю, Лилиан. Слово ударило почти сильнее прута. Благодарю. Лилиан подняла глаза. На секунду ей захотелось сказать что-нибудь такое, после чего наказание стало бы уже не воспитательным, а настоящим. Но она промолчала. Не из смирения. Из расчёта. Плохая, но пока доступная стратегия. Марцелла посмотрела на остальных. — Пусть каждая из вас запомнит: голос женщины может служить порядку. А может служить её гордыне. Разница слышна. Всегда. Девушки опустили глаза. Лилиан тоже. Не потому что подчинилась. Потому что на полу было легче удержать взгляд, когда в глазах стояли слёзы. После чтения их отпустили не сразу. Сначала была молитва. Конечно. Галаад любил ставить молитву после боли, будто пытался доказать, что у них один источник. Лилиан стояла среди девушек, с ладонями, спрятанными в складках платья. Ткань касалась кожи, и от этого боль вспыхивала снова, резче. Она пыталась не думать о руках. Не думать о том, что завтра пальцы могут плохо сгибаться. Не думать о справочнике под крышкой швейного ящика. Не думать о Вейне. Вот это было сложнее всего. Не потому что он был важен. Нет. Потому что всё началось после него. После его взгляда. После его вопроса Госпоже Белл. После его почти-улыбки у книжной полки. После того, как он произнёс её имя так, будто оно не принадлежало папке. Смешно. Отвратительно смешно. Командор Вейн не ударил её. Командор Вейн вообще не присутствовал. Но его внимание оказалось достаточно тяжёлым, чтобы после него комната с женщинами и Тётками захотела поставить Лилиан на место. Когда молитва закончилась, девушки начали расходиться. Не все сразу. Кто-то прошёл мимо, не поднимая глаз. Кто-то посмотрел быстро, испуганно, почти сочувственно. Кто-то — с облегчением, что сегодня били не её. А потом рядом остановилась одна из девушек. Худая, светловолосая, с аккуратным лицом и губами, сжатыми так, будто она давно выучила: добродетель должна выглядеть немного недовольной. Её звали Мирен. Лилиан помнила. Мирен была из тех, кто искренне хотел быть выбранной. Не потому что была глупой. Потому что устала бояться внизу и решила, что наверху страх хотя бы одет в лучшую ткань. Она посмотрела на руки Лилиан. Потом на лицо. — Это было заслуженно. Лилиан медленно повернула голову. — Правда? Голос получился сухим. Хорошо. Лучше сухой, чем дрожащий. Мирен чуть приподняла подбородок. — Ты не ценишь своё положение. Лилиан почти рассмеялась. Не смогла. Ладони слишком болели даже для смеха. — Моё положение? — На тебя обратил внимание Командор Вейн. Один из сильнейших Командоров Совета. А ты ведёшь себя так, будто это оскорбление. Вторая девушка, темноволосая, с красивыми пустыми глазами, подошла ближе. Саара. Она редко говорила, но когда говорила, всегда повторяла чужие убеждения так аккуратно, будто вышивала их на ткани. — Некоторые бы молились за такую возможность. Лилиан посмотрела на неё. — За возможность быть замеченной? — За возможность быть поднятой и выбранной, — сказала Саара. Поднятой. Слово было почти смешным. Поднятой куда? На полку повыше? В дом побогаче? В клетку с лучшим видом из окна? Мирен наклонилась ближе. — Ты пыталась соблазнить его. Все видели. Стояла у книг, разговаривала с ним так, будто имеешь право. Лилиан почувствовала, как злость стала холоднее. Это было уже не о Галааде вообще. Это было о женщинах, которых система научила охранять собственную клетку лучше Стражей. — Разговор у книжной полки теперь называется соблазнением? — С таким мужчиной — да, — сказала Мирен. — Ты хотела, чтобы он выделил тебя. Саара тихо добавила: — И он выделил. Теперь вот Господь показал, что бывает с гордостью. Лилиан посмотрела на свои ладони. Красные полосы расплывались, становились горячими, плотными. Господь. Как удобно. В этой стране Господь подозрительно часто выполнял работу чужих прутьев. — Значит, это не Марцелла меня ударила, а Господь? — спросила Лилиан. Мирен побледнела. — Не кощунствуй. — Я уточняю механизм. — Вот за это тебя и наказали, — резко сказала Саара. — За непослушание. За грязный язык. За распутство. Распутство. Слово было таким нелепым, что на секунду Лилиан даже перестала чувствовать боль. Она стояла в закрытом платье, с воротом, который жал так, будто хотел стать частью её шеи, с руками, избитыми за чтение утверждённого текста, и слушала, как другая женщина называет распутством разговор о книгах. Галаад был гениален. Он умел раздевать женщину обвинением, даже когда она была застёгнута до горла. Мирен сказала тише, но ядовитее: — Грязная девчонка. Думаешь, если в старом мире была значима, можешь смотреть на Командоров как равная? Лилиан медленно подняла глаза. Вот это попало. Не больно. Точно. Потому что да — она смотрела как равная. Не потому что считала Вейна безопасным. Не потому что не понимала разницу их положения. А потому что где-то внутри, вопреки всем документам, воротникам, Тёткам, прутьям и словам о смирении, она всё ещё не смогла принять мысль, что человек с властью автоматически выше человека без неё. Глупость. Опасная. Живая. — Нет, — сказала Лилиан тихо. — Я смотрю на Командоров как часть системы, вынуждающей женщин скалиться друг на друга из-за жалкого одобрения со стороны мужчины. Мирен нахмурилась. Ее бледное лицо налилось пунцовым цветом. Саара резко оглянулась на дверь. — Замолчи. Ты снова хочешь наказания? Лилиан устала. Вдруг. Так сильно, что злость на секунду уступила место чему-то пустому. Она посмотрела на этих девушек — на их сжатые лица, страх, зависть, жестокость, которую им выдали как добродетель, — и вдруг не смогла ненавидеть их полноценно. Это было почти хуже. Они были не просто палачами. Они были доказательством, что Галаад умеет воспитывать себе помощниц из тех, кого сам же держит в страхе. — Нет, — сказала Лилиан. — Сегодня достаточно. Мирен усмехнулась. — Наконец-то мудрая мысль. Лилиан посмотрела на неё. — Не обольщайся. Она не про тебя. И ушла раньше, чем Мирен нашла ответ. Победа была маленькая. Ничтожная. Почти детская. Но на сегодня у Лилиан не осталось сил на крупные. *** В комнате было темно. Марфа оставила одну лампу у кровати и миску с водой на столе. Тёплой, не холодной. Значит, кто-то всё-таки знал. Или жалел. Или просто выполнял старую женскую работу: смягчать последствия приказов, которые отдавали другие. Лилиан закрыла дверь. Только тогда позволила себе выдохнуть. Так, будто весь вечер держала воздух зубами. Она подошла к столу и опустила руки в воду. Боль вспыхнула сразу. Острая. Горячая. Лилиан сжала челюсти и зажмурилась. На этот раз слёзы всё-таки пошли. Не много. Несколько. От злости. От унижения. От того, что тело всё равно оставалось телом, даже если разум пытался держаться как сталь. Она стояла над миской, опустив голову, и смотрела, как вода чуть дрожит вокруг её пальцев. Красные полосы на ладонях расплывались, становились темнее. Не страшные. Не смертельные. Именно поэтому такие унизительные. Это не было насилием, которое можно показать и сказать: смотрите, что они сделали. Это было насилие, которое Галаад мог назвать воспитанием. Лилиан осторожно вынула руки из воды. Промокнула их краем полотна. Ткань коснулась кожи — и она снова задержала дыхание. Потом подошла к швейному ящику. Открыла крышку. Справочник был там. На месте. Старый, потёртый, нелепо упрямый. Лилиан села на пол рядом с ящиком. Не на стул. Не на кровать. На пол. Потому что вдруг устала держать осанку. Она открыла книгу локтем и костяшками пальцев, стараясь не касаться страниц ладонями. Получилось плохо. Больно. Неловко. На первой странице всё ещё было написано: Не навреди. Лилиан смотрела на эти слова долго. Потом тихо сказала: — Я бы очень хотела, чтобы вы все хотя бы умели читать. Она не знала, кому это адресовано. Марцелле. Мирен. Сааре. Совету. Вейну. Богу, которого здесь использовали как печать. Она осторожно закрыла книгу и посмотрела на свои ладони. — Нет, — сказала она в темноту. — Я не буду платить за чужое внимание своим молчанием. Голос прозвучал тихо. Хрипло. Но её собственно. Впервые за весь день. Она спрятала справочник обратно. Потом легла на кровать, не раздеваясь до конца, потому что пальцы плохо слушались, а просить помощи не хотелось сильнее, чем спать. Ворот платья был расстёгнут. Наконец. Ткань больше не давила. Но след от неё всё ещё оставался на коже. Лилиан лежала в темноте, с горящими ладонями, и думала о том, что в Галааде даже боль умели делать аккуратной. А значит, если этот мир когда-нибудь рухнет, его развалины тоже будут выглядеть почти прилично. Она закрыла глаза. И впервые за долгое время не стала молиться. Не потому что не верила. А потому что не хотела давать Галааду ещё одно слово, которое он сможет испортить.