The Blessed One. Благословенная.

***

К вечеру следующего дня Лилиан поняла, что ладони болят не постоянно. Это было почти хуже. Постоянная боль хотя бы становилась фоном. Её можно было терпеть, как холод в комнате или голос Тётки за дверью. Но боль в ладонях была умнее: она отступала, делала вид, что ушла, позволяла забыть о себе на несколько минут — и возвращалась от каждого движения. От чашки. От дверной ручки. От ткани рукава. От попытки застегнуть пуговицу. От самой необходимости иметь руки в мире, где женщинам и без того дозволялось слишком мало. Красные полосы стали темнее. Не страшные. Не кровавые. Не такие, чтобы кто-то ахнул и сказал: “Что с вами сделали?” Нет. Это было наказание галаадского качества: достаточно заметное для неё самой, достаточно болезненное для тела, достаточно аккуратное для чужой совести. Лилиан сидела на краю кровати и смотрела на свои ладони, лежащие на коленях. Пять следов. Три на правой. Два на левой. Марцелла, видимо, тоже уважала композицию. На стуле у стены висело новое платье. Синее. Разумеется. После вчерашнего ей почему-то особенно хотелось, чтобы хотя бы цвет мира изменился. Но Галаад был настойчив. Он умел повторять символы до тех пор, пока они начинали казаться не выбором, а кожей. Это платье отличалось от прежнего. Было светлее. Мягче по оттенку. Благороднее. Почти красивое. И от этого — хуже. Лилиан уже знала: чем красивее упаковка, тем внимательнее нужно искать замок. Рут стояла рядом и держала маленькую коробку с лентами. — Вам нужно подготовиться, леди Лилиан. Лилиан подняла глаза. — К чему именно? Рут замялась. Эта короткая пауза уже успела стать отдельным языком Галаада. — Вечером состоится приём в доме Совета. — Ещё один? — Командорский вечер. Лилиан посмотрела на платье. Потом на Рут. — Это звучит как бал, но с худшей музыкой и атмосферой. Рут опустила глаза. Не улыбнулась. Но губы дрогнули. Чуть-чуть. Лилиан заметила. Маленькая победа. Сегодня — уже вторая, если считать, что она всё ещё не бросила стул в окно. — Там будут женщины переходного статуса, сказала Рут. — И Жёны. И Командоры. Вот оно. Комната стала тише. Женщины переходного статуса. Жёны. Командоры. Одни смотрят. Другие выбирают. — Значит, это не бал, сказала Лилиан. — Это выставка. Рут молчала. В Галааде молчание часто было самой безопасной формой согласия. Лилиан снова посмотрела на свои ладони. — Они знают? — Кто? — Все. Про вчера. Рут не ответила сразу. Потом тихо сказала: — В таких домах всё знают быстрее, чем успевают назвать. Прекрасно. Значит, сегодня она выйдет в зал не просто как женщина, которую “заметил” Командор Вейн. А как женщина, которую за это уже наказали. Очень тонкий статус. Почти светский. Лилиан усмехнулась. — Чудесно. Мои ладони станут темой вечера. — Леди Лилиан… — Да-да. Я помню и буду осторожна. Рут подошла ближе. — Позвольте. Она бережно взяла правую руку Лилиан. Очень аккуратно. Так, что Лилиан почти не почувствовала боли. Почти. Рут обернула ладонь тонкой белой тканью. Не повязкой. Нет. Повязка выглядела бы слишком медицински, слишком правдиво. Это была скорее мягкая внутренняя подкладка под перчатку — чтобы скрыть следы, но не признать их. Гениально. — Они хотят скрыть? — спросила Лилиан. — Они хотят, чтобы вы выглядели достойно. — То есть скрыть. Рут не подняла глаз. — Перчатки будут длинными. Лилиан посмотрела на тонкую ткань на ладони. — Конечно. Если женщина пострадала за голос, нужно закрыть руки. Логично. Рут закончила обёртывать вторую ладонь. Потом вдруг сказала почти беззвучно: — Лучше закрыть руки, чем дать им повод сделать следы заметнее. Лилиан замолчала. Не потому что согласилась. Потому что услышала. Рут была права. И это было мерзко. В Галааде правота часто выглядела как капитуляция, просто потому что других способов выжить оставалось слишком мало. *** Командорский вечер проходил в большом зале северного крыла Совета. Дом Совета не был домом в человеческом смысле. В нём не хотелось жить. В нём принимались решения, которые переживут чужие жизни. Высокие потолки. Тёмное дерево. Длинные окна. Тяжёлые шторы глубокого синего цвета. На стенах — гобелены с изображением плодородных садов, старых домов, детей у коленей матерей и мужчин, стоящих на переднем плане так уверенно, будто даже на ткани им принадлежал свет. Музыка звучала негромко. Струнные. Сдержанные. Почти скорбные. Галаад, видимо, считал, что радость должна звучать так, будто её уже отпели. Жёны стояли группами. Командоры двигались между ними медленно, с бокалами, с мягкими голосами, с тем видом, который мужчины приобретают в помещении, где все важные решения уже принадлежат им. Женщины переходного статуса располагались ближе к боковым рядам. Не в центре. Ещё нет. Но достаточно близко к свету, чтобы их можно было рассмотреть. Как товар на ярмарке. Лилиан вошла вместе с другими. На ней было синее платье, новое и слишком хорошо сидящее. Ворот снова был высоким, но не таким тугим. Рукава длинные. Перчатки — до середины предплечья. Ткань скрывала ладони полностью. Почти полностью. Потому что боль скрыть было невозможно. Она шла медленно, держа руки так, будто это просто воспитанная неподвижность. На самом деле каждое движение пальцев отзывалось жаром. Мирен была рядом. В красивом платье светлого оттенка, с тщательно уложенными волосами и выражением лица, в котором тревога была замаскирована под добродетель. Саара шла чуть позади, пустоглазая, красивая, почти неживая в своей аккуратности. Мирен склонилась ближе. — Постарайся сегодня не позориться. Лилиан даже не посмотрела. — Я постараюсь не затмить твою дисциплинированную пустоту. Но обещать не могу. Мирен сжала губы. — Ты думаешь, это смешно. — Нет. Я думаю, это вечер, где взрослые мужчины будут оценивать женщин, которых им разрешили называть благословением. Это не смешно. Это ужасающе. — Ты неисправима. Саара тихо прошептала: — Нас услышат. Лилиан посмотрела на зал. — Нас уже услышали. Просто пока решают, сколько это стоит. И тогда она увидела его. Элиас Вейн стоял у дальней колонны, разговаривая с двумя Командорами. Не в центре. Но центр всё равно как будто сместился к нему. Он был в тёмном мундире, безупречный, высокий, строгий. В свете свечей седина у висков казалась почти серебряной. Лицо — спокойное, закрытое, резкое. Никакого следа вчерашнего разговора у книжной полки. Никакой почти-улыбки. Никакого человеческого звука. Командор Вейн. Архитектор. Стратег. Человек, из-за внимания которого ей вчера били по ладоням, хотя он, возможно, даже не знал. Лилиан смотрела на него только секунду. Но он заметил. Разумеется. Его взгляд скользнул по залу — не торопясь, без видимого интереса, будто он просто оценивал расстановку людей, риски, слабые места, выходы. Потом остановился на ней. Не резко. Не открыто. Но остановился. Лилиан почувствовала это почти физически. Как давление пальца на свежий синяк. Она не отвела взгляд сразу. Это было глупо. Но она устала быть разумной в каждом вдохе. Вейн посмотрел на её лицо. Потом ниже. На руки. На перчатки. Задержался ровно на долю секунды дольше, чем требовалось для приличия. Лилиан поняла: он заметил. Не следы. Следы были скрыты. Но он заметил то, что пытались скрыть. То, как она держала пальцы. То, как берегла ладони. То, как боль делала её движения слишком аккуратными. Он продолжил разговор с Командорами. Не подошёл. Не спросил. Не показал. Конечно. Первым к Лилиан подошёл Командор Белл. Хозяин предыдущего приёма, мужчина с мягким животом, ухоженной бородой и глазами, которые всегда казались чуть влажными, будто он всю жизнь умилялся собственной добродетели. — Леди Лилиан. Она склонила голову. Ровно настолько, насколько требовало приличие. — Командор Белл. Он улыбнулся. — Рад видеть вас снова. Госпожа Белл говорила, что вчера вы проявили интерес к нашей библиотеке. — У вас интересная подборка. Особенно медицинский справочник среди садоводства. Белл рассмеялся. Слишком громко для такой фразы. — Ах, да. Старые книги. Иногда мы даже не знаем, что стоит на полках. — Это заметно. Мирен рядом едва заметно напряглась. Командор Белл, кажется, не понял. Или сделал вид. — Женское образование, конечно, в прежние годы часто было направлено не туда, куда следовало. Но некоторые навыки всё ещё могут служить дому. Лилиан почувствовала, как ладони под перчатками вспыхнули болью. Служить дому. Прекрасно. Она улыбнулась. Мягко. Очень мягко. — Навыки вообще склонны служить тому, кто ими пользуется. Вопрос только в том, кто держит инструмент. Белл посмотрел на неё внимательнее. Впервые. Возможно, ему только что показалось, что садовый цветок попытался процитировать судебный акт. — Любопытная мысль. — Любопытство здесь иногда считают опасным. Его улыбка стала тоньше. — А вы часто испытываете границы опасного, леди Лилиан? — Чаще, чем мне советуют. Реже, чем хотелось бы. За спиной Белла кто-то тихо усмехнулся. Другой Командор. Высокий, светлоглазый, с аккуратными руками и лицом человека, который привык получать удовольствие от чужой неловкости. Командор Рендалл. Лилиан знала его имя по слухам. Не самым приятным. — Вот почему о вас говорят, сказал он, подходя ближе. — Вы отвечаете не как женщина переходного статуса. Лилиан повернула голову. — А существует утверждённый список ответов? Мне его, видимо, не выдали. Рендалл улыбнулся шире. — Вам выдали слишком многое, если верить отчётам. Вот оно. Отчёты. Значит, слухи уже не просто слухи. Её биография ходила по залу быстрее официанток с бокалами. Рендалл взял её руку. Слишком быстро. Слишком уверенно. Так, будто имел право. Лилиан не успела отступить. Его пальцы сомкнулись поверх её перчатки, и боль ударила мгновенно — горячая, острая, белая. Она не вскрикнула. Только вдохнула чуть резче. Рендалл заметил. Конечно, заметил. Его взгляд опустился к её руке. — Простите. Я причинил вам неудобство? Вопрос был почти ласковым. Почти. Лилиан медленно высвободила руку. Это было больно. Она сделала это всё равно. — Ничего такого, чего Галаад не назвал бы воспитанием. Белл побледнел. Рендалл замер на секунду. Потом улыбнулся. — Опасный язык. — Мне уже говорили. — И не разучили? — Видимо, методика требует пересмотра. Рендалл рассмеялся. Теперь уже по-настоящему заинтересованно. Лилиан почувствовала, как по спине прошёл холод. Её слишком часто сегодня оценивали. Как книгу. Как инструмент. Как тело. Как риск. Как забаву. Командор Рендалл наклонился чуть ближе. — Вы могли бы быть украшением одного из уважаемых домов. При правильном надзоре. Украшением. Надзором. Лилиан улыбнулась. — Командор, если вещь требует надзора, возможно, она не украшение, а проблема. — Некоторые мужчины любят проблемы. Он сказал это тише. Слишком тише. Мирен побледнела рядом. Саара опустила глаза. Лилиан почувствовала странное спокойствие. То самое, которое иногда приходит перед тем, как ситуация становится действительно опасной. — Некоторые проблемы переживают мужчин, которые решили, что любят их. Улыбка Рендалла застыла. Вот теперь она попала. Неприятно. Точно. И тут за спиной раздался голос: — Командор Рендалл. Низкий. Ровный. Без малейшего повышения. Лилиан не обернулась сразу. Не нужно было. Она уже знала. Вейн. Он подошёл так тихо, что разговор будто сам уступил ему место. Рендалл выпрямился. — Командор Вейн. — Вы обсуждаете проблемы? Вопрос был сказан почти нейтрально. Почти светски. Лилиан повернулась. Элиас Вейн стоял рядом — не слишком близко к ней, не слишком далеко. На таком расстоянии, которое со стороны не выглядело защитой. Но Рендалл отступил на полшага. Вот это было заметно. Не всем. Но ей — да. Вейн не смотрел на Лилиан. Он смотрел на Рендалла. Спокойно. Тем самым взглядом, от которого комната вокруг становилась тише. Рендалл усмехнулся. — Леди Лилиан оказалась занятной собеседницей. — Это не ответ на мой вопрос. Пауза. Белл вдруг заинтересовался своим бокалом. Мирен замерла. Саара перестала дышать. Рендалл медленно сказал: — Мы говорили о возможной пригодности. — Чьей? Теперь Вейн посмотрел на Лилиан. Коротко. Почти без выражения. И всё же она почувствовала, как его взгляд снова скользнул к её рукам. Перчатки. Пальцы. Напряжение. Он заметил всё. Лилиан стало раздражающе больно от того, что ей почему-то хотелось, чтобы он заметил. Это было уже совсем никуда. — Леди Лилиан, разумеется, сказал Рендалл. Вейн вернул взгляд к нему. — Её пригодность не находится в вашем распоряжении. Слова были тихими. Но воздух вокруг них изменился. Её пригодность не находится в вашем распоряжении. Как будто речь шла о ресурсе, доступ к которому ограничен. Как будто Вейн не защищал её. А обозначал границы владения документом. И всё равно Рендалл услышал именно то, что должен был. Отступи. Рендалл улыбнулся. Но уже тоньше. — Я не знал, что вопрос находится в вашем. Вейн не моргнул. — Теперь знаете, что не в вашем. Этого достаточно. Тишина. Лилиан почувствовала, как внутри что-то сжалось. Собственническое. Да. Но не грубое. Не публичное. Не страстное. Гораздо хуже. Административное. Он не сказал: “она моя”. Он сказал так, что весь зал услышал бы, если бы умел читать между строк: к ней не прикасаются без моего допуска. И самое страшное — это сработало. Рендалл поклонился чуть заметнее, чем требовалось. — Разумеется, Командор Вейн. Белл поспешно вставил: — Возможно, нам стоит присоединиться к старшему кругу. — Стоит, сказал Вейн. Командоры отошли. Не сразу. Но отошли. Мирен смотрела на Лилиан с выражением, где зависть и ужас смешались почти поровну. Саара — с благоговейным страхом. А Лилиан смотрела на Вейна. Теперь они стояли почти одни. Почти. В Галааде “почти одни” означало, что их видят все, кому это нужно. — Вы снова выбрали опасное место, сказал он. Она усмехнулась. — На этот раз посреди зала? — Среди мужчин, которые называют интерес оценкой. — А вы как называете? Пауза. Короткая. Но настоящая. — Пока — наблюдением. — Как утешительно. — Я не пытался утешить. — Заметно. Она хотела сложить руки, но ладони отозвались болью. Очень маленькое движение. Почти незаметное. Но Вейн увидел. Его взгляд опустился. Вернулся к лицу. — Ваши руки. Лилиан подняла подбородок. — При мне. В его глазах что-то дрогнуло. Совсем немного. — Что произошло? Она почти рассмеялась. — Удивительный вопрос от человека, чьё внимание здесь считают достаточным основанием для чужих выводов. Он понял. Не сразу. Нет. Сразу. И именно поэтому его лицо стало холоднее. — Кто? Одно слово. Тихое. Лилиан вдруг почувствовала опасное удовольствие от того, что в этом вопросе не было вежливости. Потом сразу же разозлилась на себя за это удовольствие. Он не имел права становиться для неё приятным только потому, что кто-то другой был хуже. — Галаад, Командор Вейн. У него много рук. — Я спросил не о системе. — А я ответила точнее, чем вам удобно. Он смотрел на неё долго. — Вы всегда отвечаете так, чтобы нельзя было помочь? — А вы всегда помогаете так, чтобы помощь выглядела как контроль? Вот теперь тишина между ними стала плотной. Не опасной для зала. Опасной для них. Вейн сделал вдох. Медленно. — Иногда контроль — единственный язык, который здесь понимают. — Тогда неудивительно, что вы так свободно на нём говорите. Его лицо не изменилось. Но она попала. Снова. И на этот раз он не стал делать вид, что нет. — Да, сказал он. — Свободно. Честность ударила странно. Сильнее оправдания. Лилиан отвела взгляд первой. Не потому что проиграла. Потому что ладони болели, зал смотрел, Мирен почти горела завистью, а Вейн стоял слишком близко для человека, которого она должна была презирать без осложнений. — Спасибо за административное рычание, Командор. Оно было почти трогательным. Он почти улыбнулся. Почти. — Рычание? — Не льстите себе. Очень сухое. Почти протокольное. — Протоколы иногда эффективны. — Да. Особенно когда нужно сделать клетку похожей на архитектуру. На этот раз он не вздрогнул. Только посмотрел на неё так, будто принял удар заслуженно. — Вы не забываете формулировки. — Я плохо хранюсь в архивах, но хорошо храню обиды. — Это я уже понял. — Поздравляю с первым верным выводом. И тут он сделал то, чего она не ожидала. Он слегка наклонился ближе — не настолько, чтобы это выглядело неприлично, но достаточно, чтобы его голос стал слышен только ей. — Если Рендалл снова возьмёт вас за руку, отступите на полшага влево. Там всегда стоит Белл. Он труслив, но любит выглядеть благородным. Рендалл не станет продолжать при свидетеле, который потом побежит рассказывать жене. Лилиан замерла. Совет был практичным. Холодным. Точным. Не “я защищу”. Не “не бойтесь”. Не “он не посмеет”. А инструкция. Как выжить в комнате, где мужчины улыбаются с бокалами. Она посмотрела на него. — Вы всем женщинам даёте схемы отхода от неприятных Командоров? — Нет. — Почему мне? Он выпрямился. Снова стал почти официальным. — Потому что вы, вероятно, не воспользуетесь самым простым вариантом — молчанием. Лилиан не знала, оскорбиться ей или почувствовать себя понятой. Выбрала первое. Оно было безопаснее. — Ваше мнение обо мне становится всё более обременительным. — Взаимно. Она моргнула. Потом неожиданно для себя чуть не улыбнулась. Чуть. Вовремя остановилась. Вейн заметил. Разумеется. И не сказал ничего. Это было почти милосердно. Почти. *** К концу вечера женщин переходного статуса отвели в боковую галерею. Официально — для отдыха. В Галааде любое перемещение женщины имело официальную причину, и почти никогда — настоящую. Галерея была длинной, узкой, с высокими окнами и тяжёлыми портьерами. Оттуда был виден сад Совета: тёмные кипарисы, каменные дорожки, фонари, похожие на неподвижные огни у могил. Женщин усадили у дальней стены. Недалеко стояли две Тётки. Достаточно близко, чтобы слышать всё, что нужно. Достаточно далеко, чтобы делать вид, что это всё ещё светский вечер, а не предварительный осмотр товара. Лилиан села у самого дальнего окна. Незаметное место, которое могло стать ей убежищем. Хотя бы ненадолго. Ладони горели. Голова гудела от музыки, чужих взглядов, запаха воска и слишком плотной ткани. Ей хотелось воды. Тишины. Расстегнуть ворот. Снять перчатки. Не слышать ни одного мужского голоса хотя бы час. Конечно, именно в этот момент она услышала мужские голоса. Они доносились из соседней комнаты. Приглушенные, еле слышные. Лилиан устало огляделась. Благодаря выбранному месту она оставалась незаметной для других. И, движимая врожденным любопытством, придвинулась ближе к двери. Утратить возможность к получению (возможно) полезной информацией казалось более опасным, чем быть раскрытой. Дверь между галереей и малым кабинетом была прикрыта, но не до конца. Щель была узкой, почти случайной. Достаточно маленькой, чтобы её можно было не заметить. Достаточно широкой, чтобы через неё проходили слова. Досадная ошибка. Или возможность? Лилиан прислушивалась. И почти сразу же услышала своё имя. И тело само стало неподвижным. — Лилиан, значит, остаётся в списке? Голос был не Рендалла. Ни Белла. Кто-то старше. Сухой, сиплый, привыкший к тому, что его вопросы не оставляют без ответа. — Остаётся, — ответил другой. — После сегодняшнего вечера тем более. Лилиан медленно повернула голову к двери. — Характер сложный, — сказал сиплый голос. — Но тело подходит. Возраст благоприятный. Циклы сохранены. По отчётам патологий нет. Семейных линий, связанных с верхними домами, нет. Тело подходит. Лилиан почувствовала, как внутри всё стало очень тихо. — Сложный характер не мешает зачатию, — сказал Рендалл. Он тоже был там. Разумеется. — Иногда даже помогает, если мужу хватает воли приструнить своевольную молодую лошадку. Раздался мерзкий тихий смех и поддерживающие возгласы. — Быстрее бы закрыть вопрос, — сказал другой голос. — Если девица фертильна, её нельзя держать в переходном статусе бесконечно. Слишком много домов без наследников. Девица. Фертильна. Дома без наследников. Слова двигались по комнате лениво, почти устало, будто обсуждали не живых женщин, а распределение зерна перед зимой. — Белл предлагал рассмотреть её для дома Хейла, — сказал кто-то. — Хейл слишком стар. — Стар, но линия хорошая. — Линия хорошая, семя сомнительное. У него две Жены, ни одного ребёнка и три неудачные Служанки. Совет не любит очевидные провалы. Лилиан закрыла глаза. Служанки. Жёны. Неудачные. В этом разговоре даже бесплодие было не трагедией, не диагнозом, не болью, а репутационной проблемой мужчины. — Тогда Рендалл? Пауза. Короткая. Неприятная. — Рендалл слишком охотно трогает то, что ещё не оформлено, — прозвучал спокойный голос. Лилиан узнала его сразу. Вейн. Он был там. Не случайно. Не рядом. Внутри разговора. Среди них. Среди мужчин, которые обсуждали, кого можно “быстрее закрыть”, чья линия хороша, чьё семя сомнительно, кто подходит, кто нет. Рендалл усмехнулся. — Осторожнее, Вейн. Я начинаю думать, что вопрос вас занимает лично. — Начинайте думать с более простых вещей. Например, с того, что вы слишком заметны. В комнате стало тише. Лилиан почти увидела это: Рендалл с бокалом, Белл, который делает вид, что не участвует, Вейн у камина или у окна, темный, ровный, неприятно спокойный. — Заметность не всегда недостаток, — сказал Рендалл. — Для мужчины — иногда. Для женщины, которую ещё не распределили, — почти всегда. Женщину, которую ещё не распределили. Не Лилиан. Не человека. Категорию. Лилиан почувствовала, как ладони под перчатками снова вспыхнули болью. — Вы предлагаете оставить её в стороне? — спросил сиплый голос. — Нет, — сказал Вейн. Коротко. Без колебания. Что-то внутри Лилиан болезненно сжалось. Не потому что она надеялась на другой ответ. Нет. Надеяться на Вейна было бы глупостью. — Тогда какой дом? — спросил Белл. — Она не подходит тем, кто хочет тишины. — Тишина переоценена, — сказал Вейн. — Особенно если дом достаточно силен и способен прибегнуть к эффективному методу использования. Сердце Лилиан пропустило удар. — В этом весь вы Вейн, стратегически подходите ко всему, даже к вопросу чужой спальни — заметил Рендалл. — Вопрос чужой спальни в большей степени интересует именно вас, — ответил Вейн. — Женщина с медицинским мышлением может быть полезна в доме высокого ранга. При правильном контроле это преимущество. При правильном контроле. Лилиан посмотрела на свои руки. Она вдруг поняла, что ненавидит не только их грубость. Грубость была хотя бы честной. Она ненавидела точность Вейна. Тот факт, что он мог говорить о ней не похабно, не лениво, не как Рендалл — и всё равно превращать её в функцию. Полезна. Риск. Наблюдение. Контроль. Преимущество. Галаад с хорошей грамматикой. — А фертильность? — спросил сиплый голос. Вот оно. Самое главное слово вечера. Лилиан почувствовала, как у Мирен перехватило дыхание рядом. — Подтверждена в пределах доступной оценки, — сказал Белл. — Возраст благоприятный, анамнез чистый, осмотры без значимых отклонений. — Можно ожидать скорого результата после брака? Скорого результата. Не беременности. Не ребёнка. Результата. — Если муж не подведёт, — сказал Рендалл. Кто-то тихо рассмеялся. Лилиан стало холодно. Вот теперь разговор стал совсем мужским. Не потому что в нём говорили мужчины. А потому что в нём женщина исчезла полностью. Остались линия, дом, семя, результат, доказательство, пригодность, наследник. — Рендалл, — сказал Вейн. Тихо. Но смех оборвался. — Что? Я сказал то, что все думают. — Именно это обычно и выдаёт отсутствие дисциплины. — А вы, значит, дисциплинированно не думаете? — Я дисциплинированно не произношу лишнего. Пауза. Сиплый голос вмешался: — Вопрос не праздный. Нам нужны результаты. Дома высокого ранга стареют быстрее, чем рождаются наследники. Проект расширения распределения создавался именно для таких случаев. Девушка без родственных связей с верхними линиями, медицински грамотная, вероятно фертильная, достаточно привлекательная, чтобы не вызвать сопротивления со стороны дома… Достаточно привлекательная. Лилиан почти усмехнулась. Оказывается, её лицо тоже прошло комиссию. Чудесно. — …и при этом уже замеченная Вейном, — добавил Рендалл. Теперь тишина стала другой. Более внимательной. Лилиан сидела неподвижно. Даже дышать стало трудно. Вейн ответил не сразу. И эта пауза была почти хуже ответа. — Осторожнее, Рендалл. — Снова? — Пока предупреждение звучит одинаково, значит, вы повторяете одну и ту же ошибку. — Я лишь уточняю: если она вам интересна, скажите прямо. Это упростит распределение. Сердце Лилиан ударило один раз. Сильно. Она ненавидела себя за это. За то, что тело отреагировало раньше разума. Интересна. В этом слове не было ничего романтического. Не здесь. Здесь “интерес” означал папку, доступ, право запроса, возможное назначение. Вейн произнёс: — Меня интересуют риски неправильного распределения. Лилиан закрыла глаза. Конечно. Риски. Неправильное распределение. Как удобно. Как безопасно. Как по-вейновски. Рендалл тихо рассмеялся. — Вы всегда так называете женщин, которые задерживают ваш взгляд? Пауза. Лилиан сама не поняла, почему перестала дышать. — Нет, — сказал Вейн. — Только тех, которых могут испортить некомпетентным обращением. Тишина. Очень плотная. Даже за дверью стало слышно, как в камине щёлкнуло полено. Лилиан почувствовала, как в груди смешались отвращение, злость и что-то ещё — слишком опасное, чтобы называть. — Некомпетентным? — голос Рендалла стал ниже. — Да. — А компетентное обращение, конечно, предполагаете вы? Вейн ответил спокойно: — Я предполагаю, что дом, способный выдержать её характер, получит больше пользы, чем дом, который решит начать с подавления. — Вы говорите почти как человек, который уже примеряет её к своему дому. Пауза. Очень короткая. Но Лилиан услышала её всем телом. — Возможно, — сказал Вейн. Одно слово. Без тепла. Без желания. Без нежности. Без обещания. Но в соседней комнате оно изменило всё. Лилиан впервые за весь вечер почувствовала не боль в ладонях, не ворот, не усталость. А холодный, почти абсолютный ужас. Потому что Вейн не сказал “нет”. Он не сказал “это нелепо”. Не сказал “она мне безразлична”. Не сказал ничего, что могло бы вернуть её жизнь в прежнее неопределённое состояние. Возможно. В Галааде иногда одного слова было достаточно, чтобы женщина проснулась уже в другой судьбе. В комнате за дверью кто-то поставил бокал на стол. — Тогда завтра Совет должен услышать ваше мнение, — сказал сиплый голос. — Совет его услышит, — ответил Вейн. Лилиан опустила взгляд на свои перчатки. Белая ткань под ними скрывала красные полосы. А где-то за стеной мужчины решали, в чьём доме эти руки будут складывать молитву, держать чашку, подписывать согласие, прикасаться к дверной ручке, которую ей, возможно, никогда не разрешат открыть самой.