Огарок

«...это стоило того?»

 

      Эшфорд гудел, как потревоженный улей. Всё в нём непрерывно двигалось, шумело и мелькало яркими красками на фоне хмурого неба. Ветер нёс отовсюду перемешанные запахи жареного мяса, навоза, дыма и мужского пота над морем шумно хлопающих знамён. После безлюдного леса казалось, что в одном месте скопилось сотни и сотни людей - снующие туда-сюда оруженосцы с отполированными доспехами, конюхи с охапками сена, бегающие с собаками дети, куры, и менестрели, проплывающие среди всего этого хаоса с игривой мелодией на струнах своих инструментов.          Всё дышало ощущением празднества.           Под копытами лошадей вдруг пробежала, громко смеясь, стайка чумазых мальчишек. В маленьких кулачках они держали сочащиеся жиром куски мяса, капающего им на пальцы. Иззи проводила их покрасневшими, воспалёнными глазами, чувствуя, как зависть неприятно облепляет её. Она завидовала их громкой, глупой радости. Их свободе. Их безразличию и неведенью того, что вершилось вокруг них другими людьми.          Ведь пока у них был праздник, её везли в неизвестность.          Сгорбившись под плащом, она цеплялась за седло всеми силами, стараясь не утонуть в беспамятстве. Тело уже продолжительное время казалось ей обременительным - тяжёлое, ватное, она никак не могла собраться с силами, чтобы хотя бы как-то выпрямиться. Жар то поднимался к лицу, заставляя щёки гореть, а глаза - лихорадочно блестеть, то по телу пробегал озноб, от которого зубы начинали стучать, из-за чего приходилось стискивать челюсть, чтобы этого никто не заметил.       Горло остро саднило, а язык лип к нёбу. Сир Раймонд предлагал ей флягу Хью с водой, но от неё стало только хуже. Раздражение неприятно резануло при глотании, и теперь она отказывалась пить хоть что-то, дабы не ощутить этой болезненной рези вновь. Виски, тем временем, пульсировали так сильно, что каждый стук копыт отдавал внутри головы глухим ударом, заставляя морщиться и жмуриться, пытаясь хоть как-то спрятаться от этой пытки. Вообще весь шум Эшфорда накатывал на неё болезненными волнами. То всё вокруг сливалось в один густой гул, будто она погружалась под воду, то из него выныривали отдельные звуки - чей-то грубый смех, оглушающий звон металла, детский крик - слишком близко, слишком больно ударяя по вискам.          Дым от жаровен дрожал в воздухе, обволакивал собою всё вокруг. Пространство полнилось ароматами, но именно гарь въедалась в лёгкие, невольно наталкивая на воспоминания о руинах. Струйки дыма, поднимающиеся в небо, болезненно возвращали её обратно, к молчаливому ужасу обрушившихся крыш и сгоревших стен. Чьё-то белое знамя, мелькнувшее сбоку, расплылось мутными пятнами перед глазами, а золотой кентавр на нём на миг превратился в искажённое от мук человеческое лицо.           Иззи моргнула. Раз. Другой.   

Они остались там. Далеко. Под землёй, укутанные в свёртки. 

Я тоже далеко. Не там. Я здесь. 

 

      Ход мыслей был беспорядочен и неровен. Стоило приложить усилие, чтобы устаканить их, как всё снова расползалось, путая реальность и вымысел. Голова от этого гудела только сильнее, словно намеренно мешая картинки, звуки и ароматы в истощённом сознании.          — Чуть-чуть осталось, пташка, — прошелестел голос Раймонда за её спиной, едва уловимый за оглушающими криками торговцев и звоном стали. — Мы почти на месте.   

Почти на месте? 

 

      Эти слова не принесли облегчения. Она уже тосковала по мрачно молчавшему лесу и его тихой, едва уловимой слухом, жизни. В дороге она могла промолчать на заданный вопрос и с неё не требовали особо ответа, вероятно, списывая на пережитый недавно шок и её унизительный вид. В дороге можно было позволить себе немного слабости: невольно пролитую слезу, которую никто не заметит из-за склонённой головы, дрожащие плечи и ладони, можно было зацепиться глазами за ход лошади, или начать считать собственные пальцы.           Но тут с неё будут требовать. Кто. Откуда. Что произошло в безымянной деревне. А главное - как и почему выжила. Вопросы, на которые у неё не было внятного ответа, и от этого становилось ещё страшнее. Одно дело, когда, получив ответ, человек просто оставляет свои попытки и больше не зацикливается на истине, но тут другие люди. Они помешанные. Они вообразили, что она выжила в огне и что она ведьма. Но может она оказалась там уже после трагедии? А как?    

Я не знаю... 

 

      Нет, это не ответ. И если им будет недостаточно, они проявят силу. Они ударят её? Запрут в темнице? Уморят голодом? Отправят на костёр, как этого так сильно желал Осберт? Отдадут на корм свиньям? Позволят толпе закидать её камнями? Утопят в бочке с вином? Оторвут руки и ноги? Продадут в рабство? Обезглавят? Повесят?   

Что они со мной сделают? 

 

      Утопая в собственной лихорадке и беспорядочных мыслях, она совсем не заметила, как рыцари наконец проехали шумный лагерь, и оказались перед воротами замка. Будь она здесь при других обстоятельствах и в другое время, она обязательно подняла бы голову, стараясь охватить взглядом всё великолепие архитектуры, столь далёкой от её привычной повседневной суеты. Можно было бы сделать несколько кадров на память, набросать пару эскизов, чтобы потом засесть с красками и карандашами, обязательно купить симпатичную открытку или магнитик и, наконец, вернуться домой, где всё привычно. Понятно. Спокойно.          Иззи невольно опустила глаза к связанным рукам. Верёвка вся почернела от грязи и влаги, неприятно впиваясь в стёртую кожу грубым торчащим ворсом. Пальцы показались ей слишком тонкими и чужими. Она пошевелила ими, пытаясь удержать мысль, что это всё ещё её руки, и тут же пожалела: кожа отозвалась тупой, ноющей болью, которая уже стала в какой-то степени привычной и даже понятной среди всего этого хаоса новой реальности.          Именно в этот момент наконец пришло осознание, что они стоят на месте. Медленно подняв тяжело пульсирующую голову, Иззи заметила, что Уильям разговаривает со стражниками у ворот. Те слушали его лениво и без особого интереса в глазах - вероятно к турниру съехалось действительно внушительное количество людей, и ещё одна группа очередных рыцарей едва ли заслуживала их внимания. Уильям махнул рукой в её сторону, и наконец они заметили девушку.          — Так это вы? — уточнил один из стражников, одетый в странный оранжево-белый камзол с белым знаком солнца. Его слова будто были лишены интереса, но глаза его сразу стали острее, оглядывая жалкую фигуру под плащом. — Из деревни?          — Мы послали оруженосца вперёд, — голос Уильяма звучал ровно и уверенно, словно и не было на его плечах того груза, что он пронёс за собой за последние дни. — О нашем прибытии должны были предупредить лорда Эшфорда, так что нас, вероятно, уже ждут.   

Они ждут. 

 

      Эти слова прозвучали как окончательный приговор. Иззи сглотнула, стараясь не замечать боли в горле. Сейчас двери за ней закроются и, возможно, она больше не увидит неба. Ей растянут жизнь на неопределённый срок или уже через каких-то пару часов обезглавят? Как много ей отведено на этом свете?          Их сопроводили во внутренний двор. Маленькое пространство было переполнено людьми, а шум турнира стал глухим, будто его оставили за плотной стеной, уступая сосредоточенным голосам. Лошади нервно дышали после долгой дороги, рыцари, одетые в блистающие доспехи, собирались кучками или сновали по территории двора, слуги бегали туда-сюда с собранными лицами, предлагая им помочь с конями и разложить вещи. Один из рыцарей особенно привлекал к себе внимание. Одетый в белый с золотом доспех он горделиво держал знамя. Его белоснежный плащ ниспадал по плечам до того момента, пока ветер не подхватил ткань, разворачивая шёлковый стяг на длинном древке. И тогда Иззи наконец увидела его.          Алый трёхглавый дракон с расправленными крыльями и разинутыми пастями двигался в такт порывам ветра. Чёрный шёлк то набухал, то опадал, как грудь неведомого зверя, хлопая над головами проходящих.    

Пламя и кровь 

 

      Увидев его, сердце Иззи на мгновение дёрнулось почти радостно - глупо, наивно, как бывает, когда в толпе чужого города слышишь родную речь. А потом радость обернулась цепенеющим холодом, заглушая все фоновые звуки. Теперь этот герб был не на экране, не на обложке книги и даже не значком на сумке мимо проходящей девушки. Этот дракон был настоящим. И она знала, что власть его в этом выдуманном мире страшна, поэтому теперь её могут сжечь прежде, чем она сможет объясниться.   

Какова вероятность, что они не используют дикий огонь? 

 

      — Сир Раймонд! Я всё передал, как вы и велели! — Хью выскочил наружу из внушительных дверей, бросившись к своему рыцарю. Говорил он быстро, захлёбываясь от одышки. Глаза его блестели от возбуждения и чувства важности своего поручения. — Я всё рассказал, и они вас уже ждут. Представляете, я видел принца! И там были ещё другие и ещё...           — Спокойно, парень, — ровно оборвал его Уильям спешиваясь. Лицо его сразу стало напряжённым и хмурым. — Не тараторь, лучше дай нам пройти.          — Слезай, — негромко сказал Осберт, внезапно оказавшийся рядом с Иззи. Голос его звучал не злобно или насмешливо. Скорее сухо и раздражённо, как человек, которому хочется поскорее закончить неприятное дело и перестать марать руки. Раймонд уже спешился и потянулся к ней, но Осберт оказался быстрее. Его рука легла на её талию, одним мощным рывком стягивая с седла. Она даже не успела среагировать, как уже слетела с лошади и весь мир резко перевернулся в воспалённом сознании.          — Полегче, — раздосадованно буркнул Раймонд, ловя Иззи, когда ноги её подогнулись и ему пришлось придержать её шатающееся от потери равновесия тело.           — Я и так полегче, — ответил раздражённо Осберт. Вероятно, он слишком мало спал, слишком много пил и уже всё для себя решил - всякая жалость к этой девушке не обернётся ничем хорошим.          Из-за качающегося мира Иззи не сразу заметила, как их уже ожидал человек у дверей, ведущих в замок. Поняв, что на него наконец обратили внимание, он не спеша подошёл к ним с тем достоинством, которое присуще только той прислуге, что осознаёт своё высокое положение в доме. Подойдя к Уильяму, он коротко поклонился и объявил, что принцам сообщили об их визите и их уже ожидают в чертоге лорда Эшфорда.          Пора.          Вот тут живот Иззи скрутило, как на резком спуске аттракциона. Сердце бешено забилось, грозя вот-вот выскочить из грудной клетки, а кровь резко отлила от лица. До этого момента страх казался размытым и далёким, но теперь он был острым, цепенеющим. Он накрыл её, грозя вот-вот превратиться в настоящую панику, мешающую не только рационально мыслить, но даже дышать.           — А ты, парень, жди здесь, — бросил Осберт Хью, придержав его за плечо. — Тебе там делать нечего, лучше займись лошадьми.           — Но я же..          — Ступай, Хью, — впервые согласившись с Осбертом сказал Раймонд, аккуратно подталкивая вперёд Иззи. — Тебе действительно стоит заняться лошадьми, Ворчунья совсем выдохлась пока везла сразу двоих, а ты её знаешь, ещё немного и старушка начнёт кусаться.          Хью замер с поникшими плечами и было видно, как маленькие ладони сжались в кулачки. Перед тем как пропасть в тёмном, душном коридоре замка, Иззи успела поймать его взгляд - растерянный, обиженный, и даже... виноватый, - прежде чем дубовые двери закрылись за её спиной, отрезая от шума ветра, призрачной музыки далёких шатров и взора ребёнка.          Виляя по длинным коридорам, она даже не пыталась запомнить путь, которым её вели или разжалобить в наивной попытке вымолить себе свободу. В ушах лишь стучала кровь, да биение сердца отдавало во всём теле глухими ударами пока она спотыкалась, чувствуя, как холод камня просачивается сквозь тонкую подошву чужой обуви. Факелы на стенах дрожали, отбрасывая на кладку грубые тени, и в их свете лица рыцарей казались застывшими восковыми масками, такие чужие и незнакомые.    

Лишь бы не упасть... лишь бы не упасть... 

 

      Внезапно из угла появилась огромная фигура, заслоняя своими размерами всё доступное пространство.           Дункан.           Всё в том же плаще, с мечом и щитом за широкой спиной. Факел осветил его удивлённое лицо и теперь оно не казалось, как тогда, уставшим и потерянным, наоборот - он явно пребывал в приподнятом настроении и глаза его были полны решимости, без тени уязвимости, которая так хорошо была видна тогда у костра. Видимо, он сам только что был у лорда Эшфорда и исход их разговора подарил надежду молодому рыцарю. Иззи искренне хотелось верить именно в это.          Дункан, в свою очередь, сразу же узнал рыцарей. Его удивлённый взгляд быстро заскользил по сосредоточенному Уильяму, угрюмому Осберту, Раймонду и, наконец, по девушке. Она выглядела куда хуже, чем тогда, когда они расставались. Совсем бледная, с лихорадочным румянцем на щеках, она, казалось, вот-вот потеряет сознание. Запястья совсем опухли и на когда-то явно нежной коже теперь были видны следы жутких багровых браслетов с прилипшей к ним грязью и кровью.          Он уже открыл рот, хотел что-то сказать, ещё сам не зная какие слова надо произнести первыми - поприветствовать рыцарей? узнать куда они направляются? спросить о состоянии девушки? - как Осберт опередил его:           — Посторонись, парень.           Дункан сразу же отступил к стене, не проронив ни слова. Уильям благодарно кивнул ему и продолжил следовать за прислугой. Осберт прошёл мимо, словно они оба были незнакомцами, и только Раймонд успел едва заметно хлопнуть его по плечу - то ли в знак приветствия, то ли заверяя парня, что всё в порядке и вообще всё это не должно его беспокоить. Процессия двинулась мимо него, и Дункану ничего не оставалось, как проводить их взглядом. Огромный и беспомощный, он прижимался плечом к холодному камню и смотрел им вслед. Его руки, такие сильные и крепкие, теперь безвольно висели вдоль тела. Ранее надежда, так наполнявшая его после разговора с принцами, вдруг улетучилась, оставив после себя тяжёлое чувство опустошения.          Иззи не посмотрела на него. Не обернулась. Она чувствовала спиной его взгляд и не нашла в себе силы встретиться с ним глазами. Между ними было слишком много: костёр в дождливой ночи, сладость мёда на языке, разговоры, доступные только незнакомцам, которые видятся первый и последний раз в жизни, а главное - его вопрос, который теперь гремел в её ушах с каждым шагом все оглушительнее и оглушительнее.    

“Есть кто-то, кто сможет поручиться за вас?” 

 

      Его фигура исчезла за поворотом. Возможно, в этот раз действительно в последний.           Наконец они вошли в зал, который был полной копией того, что Иззи помнила из сериала. Просторный и гулкий, сложенный из тёмного камня, он казался в неверном свете свечей почти чёрным. По стенам дрожали жёлтые пятна канделябров и камина, разгоняя сырость и наполняя комнату согревающим теплом. Запах воска и старого дерева стоял в воздухе неподвижно, и каждый шаг по плитам отдавался слишком отчётливо, заставляя выжидающую тишину казаться ещё более напряжённой. В самой глубине стоял длинный тяжёлый стол, за которым сидели те, кто будет с неё спрашивать и решать за неё её жалкую судьбу.          Но что-то здесь было не так.          До того, как чья-то жестокая рука толкнула девушку в спину, и та с всхлипом упала на колени, она успела заметить, что людей было куда больше, чем она помнила. Картинки с экрана дышали, рассматривали её лениво и без особого интереса, как было и в сериале при разговоре с Дунканом, но в этот раз тут были не только они.           Вот лорд Эшфорд, тот же зеленый камзол, бурый плащ и надменный взгляд. Он явно знал себе цену и, видимо, не был особенно рад девушке, что грозила испортить праздник его дочери. Рядом с ним на стульях в свободных, почти ленивых позах сидели Бейлор и Мейкар. Те же лица, те же позы, даже одежда сидела на них как со случайно остановленного кадра.           На мгновение, одно хрупкое мгновение, Иззи захотелось поверить, что всё это - большой дурацкий розыгрыш, что сейчас наваждение рассеется и они все дружно посмеются над происходящим. Но неожиданный пристальный взгляд пригвоздил её к полу, стремительно возвращая с небес на землю. Он смотрел с вальяжным интересом, лениво скользя по фигуре сверху вниз, отмечая каждую деталь, будто читая очередной документ: лицо - бледное; плечи - узкие; запястья - тонкие, в крови. И от этого его уверенного, снисходительного внимания стало так холодно и липко, что, если бы руки не были связаны, Иззи обняла бы себя за плечи, стараясь хоть как-то укрыться от этих глаз.           Рядом, у самого окна, стоял другой. В отличие от предыдущего, он не разглядывал её - казалось, он вообще не смотрел на Иззи. Его глаза были прикованы только к её запястьям: багровым, опухшим от грязной верёвки. При этом на его лице невозможно было что-то считать, он казался отстранённым, спокойным, словно он присутствовал не здесь, а где-то в другом месте. Всего на мгновение его глаза скользнули по её лицу и тут же вернулись обратно к запястьям. Без осуждения. Без интереса. Без сочувствия.   

Эйрион и Валарр? 

Что они тут делают? Их же не было в той сцене разговора...  

 

      — Милорды, — Уильям выступил вперёд, почтительно склонив голову перед присутствующими. — Септон.           Ещё один неожиданный человек в зале кивнул Уильяму. Это оказался маленький сухой старик с водянистыми глазами и сухими руками, испещрёнными старческими пятнами. Он стоял в самой тени, сложив ладони перед собой, и смотрел на вошедших с мягким печальным взором, присущим всем, кто прожил на своём веку слишком долго.          — Это она? — голос Мейкара прозвучал резко и нетерпеливо, от чего Иззи невольно вскинула голову, встречаясь с суровым лицом, как ученик перед доской, вынужденный отвечать на вопрос учителя. Ладонь Уильяма тут же надавила ей на затылок - не грубо, но твёрдо, - заставляя уткнуться в пол и проглотить уже готовые вырваться слова.          — Да, милорд, — утвердительно кивнул Уильям. Здесь и сейчас он казался таким напряжённым и неестественно прямым, что в нём совсем не угадывался тот рыцарь у костра, методично начищающий свой меч или снисходительно улыбающийся на пошлые рассказы Осберта. От всей этой перемены в его поведении сердце Иззи совсем ушло в пятки, теперь она точно не знала, чего можно ожидать дальше.          — Имя? — вдруг подал голос лорд Эшфорд с тем же высокомерным снисхождением, давая понять, что вот только теперь у неё есть право говорить.           — А.. Иззи, — прохрипела она, не поднимая головы. Сначала даже не получилось нормально выговорить чужое имя, горло саднило и вместо внятного ответа зал услышал лишь свистящий хрип, прежде чем она смогла наконец откашляться и выдавить хоть что-то внятное.          Её слова встретили гробовой тишиной.          — Полное имя, — этот мягкий и спокойный голос принадлежал Бейлору, который даже в такой ситуации продолжал методично вертеть что-то в пальцах. Это движение раздражало. Она даже не видела его рук напрямую, но это мельтешение, уловимое лишь краем глаз, нервировало в сумраке просторного зала.          — Изабелла, — собравшись с силами ответила она, стараясь вложить в ответ хоть кроху уверенности и какой-то мелкой гордости.           — У тебя есть дом, девочка? — с тем же снисхождением продолжил лорд Эшфорд, стараясь выглядеть как можно более статно со своего места рядом с принцами.           Сердце остро укололо в груди.          — Не думаю, милорд, — что это? Ложь или недосказанность? Мама всегда говорила, что незнание не освобождает от ответственности, но здесь и сейчас она правда не знала где именно её дом.          Мейкар грубо вздохнул, явно недовольный её ответом, в голосе которого сквозили усталость и пренебрежение:          — Где твой отец? — в его голосе не было искреннего любопытства, только давящая требовательность. — Это он должен отвечать за проступки дочери.          — У меня нет отца, милорд, — хоть тут чистая правда. Хоть тут она смогла ответить, не покривив душой, чувствуя, как на сердце становится чуть легче от того, что не приходится что-то выдумывать или стараться обойти вопрос стороной.       — Муж? — вставил своё слово лорд Эшфорд, невольно бросив быстрый взгляд на принца Мейкара, надеясь перехватить его одобрительный взгляд. Тот лишь повёл плечом, будто отгоняя назойливую муху. Он не смотрел ни на лорда, ни на девушку, всё его внимание было сосредоточено на собственных руках, и со стороны могло показаться, что он вообще не заинтересован в том, что происходит. Но Иззи видела: он слушает каждое слово. Просто всё это его не касалось.          — Я не была замужем, милорд, — плюс один ответ в копилку её честности, но от всё больше сгущавшейся ситуации её социального одиночества подъёма духа не случилось, скорее наоборот, тяжёлым грузом осел на её спине, придавливая леденящей действительностью.           — Расскажите, где вы её нашли, — мягкий голос Бейлора обратился к Уильяму, понимая, что они уже слишком долго топчутся на одном месте.           И Уильям заговорил. Его уверенный голос звучал ровно, без приукрашиваний, словно отчёт перед руководителем. Сожжённая деревня, трупы, септа. Слушая его, Иззи будто сама вернулась туда. Кожа зачесалась от призрачного ощущения копоти, лёгкие, казалось, снова вдыхали тяжёлый смрад пепелища, а горло сдавливало от дыма и кашля. Наконец, когда рыцарь закончил, он мгновение помолчал, переваривая собственные слова, и вдруг достал из-за пазухи небольшой свёрток. Развернув тряпицу, он положил на стол принцев подгоревшую детскую игрушку - маленькую свистульку в виде птички, с отбитым клювом.          — Мы обнаружили её в одном из домов, у колыбели, милорд, — сказал он и больше ничего не добавил. Этого было и не нужно. Крохотная пташка одним своим жалким видом демонстрировала всю трагедию случившегося.          Иззи посмотрела на свистульку, и ей показалось, что с каждым ударом сердца птичка занимала всё больше и больше пространства в зале. Она разрасталась, затапливая собою всё вокруг, пока не осталось ничего, кроме обгоревшей детской игрушки. Молчаливое обвинение в виде свистульки.           — А саму девушку, как я правильно помню, вы обнаружили внутри сгоревшей септы, верно? — слова лорда Эшфорда звучали так, словно Иззи была под водой. Глухими и далёкими на фоне птички.          — Всё верно, милорд, — кивнул Уильям.          — Она лежала под ликом Неведомого, — вдруг вставил своё слово Осберт, выходя чуть вперёд. — Нагая и абсолютно целая, когда вокруг была сгоревшая паства. Мы спрашивали с неё о случившемся, но она лишь лепетала о том, что ничего не знает и не помнит. Но разве... такой ужас можно забыть?          Тишина в миг изменилась. Если до этого присутствующие просто слушали, то теперь, казалось, каждый задержал дыхание. Сжавшись под грузом этой нагнетающей тишины, Иззи неуверенно подняла голову, надеясь увидеть их лица, но как только глаза её оторвались от пола, она вновь встретилась взором с Эйрионом, улыбка которого, после последних слов, стала особенно зловещей.          Он смотрел в упор. Не так, как раньше - с ленивым интересом, скользящим по фигуре - нет, теперь в его глазах было что-то острое, почти голодное. Улыбка, ранее скучающая, теперь казалась шире и игривее, будто он нашёл безделушку, которая займёт его на время, пока та не хрустнет под его напором.   

Не смотри, не смотри... 

 

      От этого жуткого взгляда по коже пробежали мурашки и Иззи быстро опустила голову вниз, обрывая зрительный контакт резко, словно обжигаясь от его глаз.          Тут из темноты выплыл септон, продолжая держать сухие руки перед собой. Голос его был безмятежен и мягок, точно всё происходящее мало тревожило мир вокруг него. Тихо выйдя вперёд в белоснежной рясе, он едва слышно обронил слова, которые прогремели как звон колокола в тяжёлой тишине:           — Под ликом Неведомого? — его мутные, водянистые глаза медленно прошлись по рыцарям и остановились на Иззи. Он смотрел иначе, чем остальные, с каким-то странным вниманием, в котором не было ни участия, ни тепла - лишь сухая, безмятежная пустота. — А остальные лики?          — Были повреждены, — отчеканил Осберт, явно наслаждаясь интересом септона. — У некоторых лики осыпались, у кого-то дерево треснуло, или полностью было выжжено огнём. Но там, где лежала эта девка...          — Это могла быть милость богов, — быстро оборвал его Раймонд, также выступая вперёд, становясь плечом к плечу с Осбертом. Больше его голос не звучал так тепло и осторожно, каким его помнила Иззи, теперь он был напряжённым и... напуганным?          — Или дурным знаком, — возразил септон, подняв ладонь в умиротворяющем жесте, отчего его пальцы, с тёмными старческими пятнами, на мгновение зависли в воздухе, обволакиваемые пасмурным светом из окна. — Неведомый забирает жизни, а не дарует их.          Повисла пауза - давящая, тягучая - и Иззи почувствовала, как она оседает в зале, словно пыль. Хотелось что-то сказать в свою защиту, возразить, возмутиться, высказаться, но выходило лишь судорожно разглядывать трещины на полу, да спадающие на глаза слипшиеся от грязи пряди волос. И в этой паузе вдруг раздался голос, которого тут быть было не должно.           — Знаки бывают разными, — произнёс Валарр, до этого неподвижно стоявший у окна, и казавшийся почти частью каменной стены. Его слова были ровными, без вызова и колебаний - так говорит человек, знающий цену каждому слову.          Септон обернулся к нему и чуть улыбнулся - ласково и тепло, - точно не спорил с молодым принцем, а осторожно наставлял ученика, ещё не постигшего глубины неведомой истины.           — Именно поэтому их нужно читать с особой осторожностью, мой принц, — произнёс он взвешенно. — Поспешность в таких делах может быть куда опаснее неверия и разрушительнее страха.          Принц не ответил, лишь коротко кивнул - едва заметно, - принимая замечание, но не соглашаясь с ним до конца явно не желая продолжать спор.          — Получается, за неё будет отвечать Неведомый? — голос Эйриона разрезал вязкую тишину играючи, легко. Он растягивал слова, смакуя их, как человек, который знает, что никто не посмеет оборвать его или исправить. Мейкар бросил на сына неодобрительный взгляд - мрачный и предупреждающий, - но Эйрион лишь вальяжно вышел в свет, даже не обернувшись к отцу. — Ни отца, ни мужа, ни хозяина... Удобно.          — Стоит осмотреть её, — голос септона был мягок, но Бейлор, взглянув в его водянистые глаза, увидел в них не просьбу, а спокойную уверенность. Старик уже всё решил.          — Не надо, — выдавила Иззи, но горло не слушалось, и в зале услышали только хриплое, надрывное сипение.           — Девушка больна, милорды, — заметил Уильям спокойным голосом, в котором проступала сдержанная настойчивость. — Скорее всего она простыла, еле держится на ногах. Может, стоит отложить допрос, чтобы...          Лорд Эшфорд лишь отмахнулся от него, обрывая речь рыцаря, со словами:          — Тем хуже. Если она умрёт до того, как мы получим ответы, пользы от того, что вы притащили её сюда, будет никакой.          После этого все взгляды скрестились на принце Бейлоре. Он продолжал хранить молчание, непрерывно что-то перебирая в пальцах. Оглядев фигуру Иззи, такую маленькую и дрожащую на этом импровизированном суде, он глубоко вздохнул и наконец вынес свой вердикт:          — Без лишней грубости.   

Не трогайте... 

Не прикасайтесь ко мне... 

 

      Со спины подошли двое в тяжёлых доспехах. Грубо взяли за плечи и локти. Она пыталась отстраниться, слабо сопротивляться - бесполезно. Чужие руки вытянули её ладони. Грязные ногти, следы верёвки и кровоподтёки. А выше - мягкая белая кожа, тонкие предплечья, аккуратная россыпь родинок и ни одного следа ожога или волдыря.           — Это не руки крестьянки, — кто-то незнакомый прозвучал слева, неприятно обдавая кожу шеи смрадом пива.          — А вы видели её зубы? — голос Осберта грубо прозвучал прямо над ухом. — У деревенских девок нет таких зубов. Давай, — его рука вдруг резко появилась прямо перед глазами, — зубы покажи.          — Нет, — удивив даже саму себя, Иззи дёрнулась в сторону от его ладони, зажмурившись.          — Осберт, — Уильям не повысил голос, но прозвучал так, словно отдавая приказ. — Остынь.           — А что не так? Нам же надо убедиться в том, что она представляет из себя на самом деле, — его слова прозвучали буднично, даже рассудительно, ведь он же не издевался, просто делал то, что считал нужным - свою работу.          Не успела она дёрнуться, как его руки - пахнущие конским потом и мясом - вцепились в её подбородок. Большой палец грубо надавил на нижнюю губу, оттягивая её вниз, обнажая ровные белые зубы. Чужое прикосновение было невыносимо - не от боли, а от унижения. Кто-то чужой касается её, и никто этому не препятствует, они лишь смотрят, молча наблюдают. Глаза моментально наполнились слезами простой человеческой обиды и слабости.   

Не трогайте! 

Не прикасайтесь ко мне! 

 

      И она укусила.          Челюсти сомкнулись и зубы погрузились в грубую загорелую кожу, пропитанную кисловатым привкусом чужого пота. Где-то на грани слуха раздался хруст - сустав? Но она не поняла, лишь почувствовала, как рот наполнился кровью. Горячей. Солёной. Чужой. Осберт вздрогнул, но она не разжала челюсти.          Удар последовал короткий и быстрый. Мир тут же дёрнулся в сторону, расплываясь смазанными разноцветными картинками. Тело грубо рухнуло на пол, больно отдавая в голову и плечо. Во рту тут же стало горячо и солоно - теперь уже от собственной крови, заливающей язык. Иззи попыталась вдохнуть и не смогла - дыхание перехватило где-то на полпути к лёгким. Боль разлилась по телу пульсирующей агонией, не давая ей хотя бы на миг вдохнуть такой желанный воздух.          Где-то над ней зазвенели голоса. Чей-то крик, мельтешение сапог, звон в ушах, а потом ласковый голос пробился сквозь шум ужасающе точный и различимый:          — Вот видишь, дитя, ты сама причиняешь себе вред.          Септон.          Иззи не подняла головы. Не смогла. Лучше оставаться на холодном каменном полу сжавшись всем телом, чувствуя, как из разбитой губы по подбородку течёт её же кровь, а из глаз текут горькие слёзы.    

Не трогайте. 

Не прикасайтесь ко мне. 

 

      — Достаточно, — стальной голос принца Бейлора прорезал шум в ушах, пока она пыталась вдохнуть воздух, словно рыба на суше. — Мы уже поняли, что она не крестьянка. Ваш поступок, сир, - это позор, а не доблесть рыцаря, запомните это.          — В таком случае она может быть кем угодно - бастардом, шлюхой, воспитанницей септы или ещё, боги знают, кем, — добавил Мейкар с неизменной сухой, военной прямотой.           В этот момент старик вышел в блеклый солнечный свет, переплетая длинные сухие пальцы, с величественным видом осматривая всех присутствующих в зале. Хотя голос его и был тих, но в звенящей тишине каждое его слово падало отдельно, чеканя каждый звук:          — Милорды, для всех нас остаётся главный вопрос - по словам этих рыцарей, её нашли под ликом Неведомого тогда, когда пламя не пожалело никого другого, оставив эту девушку в живых. Такое не может остаться без нашего внимания, и мы должны удостовериться в этом при помощи...          — Огня, — улыбка Эйриона расползлась на всё лицо, и в этом его тоне слышалось что-то почти интимное, словно он говорил не о пытке человека, а о долгожданном удовольствии. Мейкар тут же бросил на сына стальной взгляд, но Эйриона это не остановило и он лишь пожал плечами на взгляды отца и дяди. — Я лишь говорю то, о чём тут все думают. Если эта девушка действительно вышла из огня невредимой, то маленький уголёк её не обидит, верно?          — Нет, прошу... — голос подвёл Иззи, выдавив из горла лишь бульканья крови и хрипа, но даже эта искренняя мольба осталась незамеченной, — Пожалуйста, не надо...          — Если девушка и вправду невиновна в случившемся, то боги явят истину, пусть и через боль, но её репутация будет очищена, — голос септона зазвучал громче и весомее, будто он уже обращался не к принцам, а выступал перед верной паствой, и тут же чуть наклонился к Иззи, обдавая её таким знакомым запахом ладана. — Принц прав, дитя моё, маленький уголёк либо не обидит тебя, либо будет лишь чуть-чуть неприятно, всяко терпимее полноценного сожжения на костре, верно?          Иззи едва помотала головой, которая теперь гудела не столько от болезни, сколько от удара. Перед глазами всё продолжало плыть мутными пятнами, как вдруг, резкой вспышкой, она вновь оказалась у бабушки в деревне. На кухне. Там был старый белый чайник с облезшим рисунком цветов на толстом боку, и мамин голос: “Не трогай. Горячий” - но она уже протянула к нему совсем ещё маленькую детскую ладошку, прикоснулась, вскрикнула, и вспышка боли ослепила её так, что весь мир вокруг исчез за границами обжигающей, пульсирующей агонии. Потом были холодная вода, мамины тёплые ладони, волдыри, бабушкины мази, долгие и мучительные дни в бинтах и каждое прикосновение ещё долго отдавало болезненными воспоминаниями.          — Прошу, не надо, пожалейте, — она слышала свой голос со стороны, будто говорила не она, а кто-то чужой. — Я  и вправду не знаю, это всё ошибка, это неправильно...          Договорить не получилось. Что-то булькнуло во рту и ей пришлось выхаркать это, окрашивая чистый каменный пол своей слюной и кровью. Тело теперь не просто дрожало, оно тряслось, как у забитого животного. Септон всё это время смотрел на неё с напускной печалью. В его глазах не было ни жёсткости, ни наслаждения, которое было у Эйриона - только глубокая, несокрушимая вера в то, что всё происходящее правильно.           — Никто из нас не знает, какое бремя он вынужден нести, дитя моё, будь он принц или нищий, — голос старика был мягким и тёплым, он словно укутывал своего собеседника в невидимые объятия. — Но боги знают, и если всё, что ты говоришь правда, то они не дадут невинной девушке пострадать зря, особенно такой красивой.           — Я ничего не несу! — отчаянный крик заметался под сводами зала, царапая горло несчастной.           В тот самый миг за стенами что-то глухо стукнуло. Тяжёлое и неловкое, будто кто-то подался вперёд, совсем забыв о своём положении.          Хью.          Всё это время он сидел спиной к холодному камню, и слушал. Его не должно было быть здесь, но он не уходил, вслушиваясь в доносившиеся крики из зала. В какой-то момент он прикрыл уши, не имея внутренних сил слышать всё то, что творилось за стеной. Лицо его совсем побледнело, а когда Иззи закричала - не хрипом, не мольбой, а самым настоящим, животным криком, - он дёрнулся выдав своё присутствие.           Стражник, стоявший ближе всех к выходу, тут же вцепился в мальчишку. Тот попытался вырваться и убежать, но его рывки вышли по-детски жалкими. Лицо Раймонда тут же застыло. Обычно мягкое, даже в самые тяжёлые моменты, теперь оно не выражало ни гнева, ни раздражения - только глубокий, жгучий стыд. Его оруженосец, воспитанник, за которого он был в ответе, сидел за стеной и подслушивал, словно дворовой мальчишка.           Бросив короткий взгляд на Уильяма, который лишь едва качнул головой, словно говоря ему самостоятельно разбираться в этой ситуации, Раймонд выступил вперёд и поклонился принцам и лорду Эшфорду, не поднимая глаз:          — Прошу простить меня, милорды. Это мой оруженосец. Ему был отдан приказ позаботиться о лошадях, но, вероятно, он пренебрёг им. Позвольте отлучиться, чтобы преподать будущему рыцарю урок.          Лорд Эшфорд перевёл на него тяжелый взгляд, полный сдерживаемой ярости:          — Ступайте. И приглядывайте за своим оруженосцем лучше, не дело мальчишке быть там, где решают свои дела лорды.          Раймонд поклонился ещё раз - ниже, чем следовало, - и, пятясь, двинулся к выходу. Не оборачиваясь. Не поднимая глаз, словно не имея сил встретиться с кем-либо взглядом.          Иззи, болезненно свернувшаяся на полу, смотрела ему в спину, чувствуя себя преданной. Её губы дрогнули, так хотелось позвать его. Позвать, чтобы он остался, чтобы помог, чтобы не оставлял её одну с этими людьми. Ведь он называл её “пташкой” и был так добр на протяжении всего их пути, так почему сейчас он оставляет её одну.          Но рыцарь не обернулся. Он хромал к выходу быстро, почти поспешно, словно стремился не к оруженосцу, а бежал от зала и наполнявших его людей. Плечи его неестественно ссутулились, голова ушла в плечи, и в этом жалком движении Иззи увидела что-то предательское, остро кольнувшее туда, где ещё теплилась какая-то наивная надежда на человечность всех этих людей.           Когда шаги рыцаря и оруженосца окончательно утонули в лабиринте коридоров замка, Иззи закрыла глаза, сглатывая неприятный сгусток крови во рту.   

“Есть кто-то, кто сможет поручиться за вас?” 

 

      На какое-то время все замолчали, словно решаясь на последний шаг, который отрежет для каждого присутствующего путь назад.           — Без увечий, — голос принца Бейлора поставил окончательную точку. Всего два слова, два, а в них сквозила вся правда этого отвратительного мира.          — Только ладони, — добавил Мейкар, не изменяя своей сухости и сдержанности. — И довольно.           Септон тут же склонил голову, принимая решение принцев и сам направился к камину. Двигался он не спеша - не потому, что медлил или потому что старость забрала былую лёгкость, нет, каждый его шаг был частью его собственного обряда. Пламя свечей в какой-то момент оттенило его лицо, в котором не было торжества, только спокойная убеждённость, словно он делал привычное для него дело - выбирал пытку для неверного. Чуть покопавшись в камине, он достал железными щипцами плоский уголёк, с алыми жилами, пульсирующими багровым жаром. Воздух вокруг него дрожал, струясь невидимыми потоками, и казалось, даже пламя свечей на мгновение потускнело, уступая его мрачной, живой красоте. Уверенно перехватив щипцы септон повернулся к Иззи и встретился с ней глазами.          — Пожалуйста, — девушка дёрнулась из последних сил, когда чужие руки подняли её и поставили на колени. — Я не ведьма! Я не сделала ничего дурного! Я не убивала тех людей! Прошу! Пожалуйста! Не надо!          Крепкие руки сжали её плечи сильнее. Верёвка на запястьях нещадно резала кожу при каждой её попытке высвободиться из цепкого захвата. Когда септон приблизился, один из тех, кто держал её за спиной, схватил локоть и вывернул руку ладонью вверх. Старик не смотрел в её заплаканное лицо, перепачканное кровью, лишь ладони приковали его внимание.           — Не сжимай пальцы, дитя моё, — удивительно спокойно попросил он. — Так ты сделаешь хуже только самой себе.          В этот момент широкая ладонь в перчатке схватила её кулак. Пальцы один за другим насильно разжали, словно они были лепестками нераспустившегося цветка. Сначала большой. Потом указательный. Дальше средний. Безымянный. И наконец мизинец.          Жар коснулся её раньше угля. Он тут же высушил слёзы на щеках, стянул губы, обжёг воздух в горле. Отшатнувшись, Иззи зажмурилась крепко, до болезненных белых искр под веками. Вот сейчас. Сейчас огонь прорежет ладонь до самой кости, и кожа лопнет, почернев. Тогда она закричит так, как никогда в жизни не кричала. Сердце остановится от боли, ноги подкосятся, и она упадёт, провалившись в такое желанное беспамятство. Больше не будет этих безразличных глаз, смотрящих на неё так бесчеловечно, этих рук, сжимающих её так сильно, не будет больше боли и привкуса крови во рту. Вот сейчас.          Уголь лёг в раскрытую ладонь. И тогда она почувствовала его. Он был почти невесомый. Тёплый. Никакой боли, только тихий треск тления звучал на руках, да жар, согревающий холодные ладони.    

Тёплый? 

 

Секунда. Две. Боль так и не пришла.     Три. Четыре. Стук сердца отбивал судорожный рваный ритм, а боли так и не было.    Пять. Шесть секунд прошло и вот только тогда она осмелилась открыть глаза, увидев перед собой уголь. Он лежал на её ладони всё такой же багровый, с теми же алыми жилами, тлея на руках, чуть осыпавшись пеплом на коже. На её коже, которая всё ещё была целой. Нежно-розовой. Чистой.           Ни ожога. Ни волдыря. Ни той самой, уже почти желанной боли.          Тут пришло осознание, что она действительно желала этой агонии. Потому что ожог - это спасение, мол, вот, смотрите, мне больно, я такая же, как и вы, я горю, ведь я тоже человек. Но руки оставались целыми, согреваясь мягким теплом, и это было куда хуже. Можно было бы подыграть, закричать, сделать вид, что её разрывает от этого кусочка, но от чувства невесомости в руках она могла лишь смотреть на него, ощущая, как комната расплывается за пределами её ладоней. Где-то там мельтешили пятна, звуки шагов и голосов не доходили до неё за оглушительным тлением. Чьи-то руки вновь болезненно дёрнули её, и она выронила уголь из рук, не отрывая глаз от алых жил.          Лица мужчин расплывались. Мутное белое пятно двигалось резкими скачками из стороны в сторону, то приближаясь к ней, то отпрыгивая, другие оставались на месте, а белая ряса продолжала нависать над ней, оставаясь неподвижной в этой суматохе пятен и глухих звуков. И только маленькая детская свистулька смотрела на неё чётким осуждающим взором, словно спрашивая с неё за преступление, которое она не совершала перед тем, как мрак наконец забрал её в царство покоя: “...это стоило того?”