Огарок

«Семеро, что за вонь...»

      Запах ударил прежде, чем показалась сама деревня.       Он пришёл не с ветром - его не было вовсе. Воздух стоял тяжёлый и неподвижный, словно всё вокруг задержало дыхание в тревожном ожидании надвигающейся грозы.       Нет, казалось, Уильям вдыхает не просто запах, а нечто густое, сладковато-гнилое, оседающее на нёбе и языке, из-за чего во рту появился медный привкус подступающей тошноты. Дыхание тут же стало поверхностным - тело сопротивлялось, не желая впускать этот сладковатый смрад в лёгкие, и рыцарь поймал себя на том, что дышит через рот, коротко и часто, будто загнанная лошадь.       Конь под ним захрапел и попятился; ноздри его раздувались, вбирая в себя то же самое, что заставило руку мужчины дрогнуть, натягивая поводья.       — Семеро милосердные, — голос Раймонда донёсся слева, но как-то глухо, словно через слой мокрой шерсти.       Уильям не ответил. Он вглядывался в пепелище.       Это была одна из десятка дорог, ведущих в Эшфорд. Вдоль неё тянулись маленькие поселения - такие, что не оставляют после себя ни имени, ни песен. Здесь должно было быть одно из таких. Но вместо привычной картины приземистых деревянных жилищ и отчуждённых местных крестьян стояло пепелище. Не осталось ни покосившейся таверны, ни конюшни, ни скромной деревянной септы с жилыми домами, вокруг которых бегала бы мелкая живность. Торчали лишь остовы того, что ещё вчера было домами - не руины, а чёрные скелеты брёвен и балок, рухнувших под собственным весом и застывшие в неестественных позах, будто вывернутые суставы. Кое-где ещё поднимались струйки дыма - тонкие, ленивые, почти молочные, они дрожали в неподвижном воздухе, и в этой дрожи было что-то противоестественное, словно деревня всё ещё агонизировала, отказываясь испускать последний дух.       И абсолютная тишина. Уильям слышал, как стучит кровь в его висках, как скрипит кожа его перчаток, сжимающих поводья, как хрустят шейные позвонки, когда он медленно поворачивал голову, оглядывая пепелище. Не было ни лая, ни вороньего крика - птицы ещё не слетелись, и Уильям со странным, почти суеверным холодком подумал, что даже падальщики обошли это место. Тишина стояла настолько глубокая и плотная, что, когда юный оруженосец Раймонда сдавленно всхлипнул, звук этот болезненно резанул по ушам.       — Осмотримся, — сухо бросил Осберт, поведя напряжёнными плечами. Он не обернулся к остальным, продолжая разглядывать остовы домов. — Проверим, есть ли выжившие.       Никто ему не ответил, но все тронули коней вперёд - медленно, неохотно, будто сама земля под копытами сделалась вязкой, не желая пропускать чужаков.       Первое тело лежало на обочине.       По тому, как были вытянуты руки, Уильям понял, что человек полз. Пальцы, скрюченные в птичью лапу, оставили в земле бурые от крови борозды - он сдирал ногти до мяса, скрёб землю, цепляясь за жизнь, пока пламя пожирало его. Ниже колен не осталось почти ничего: чёрные кости, обтянутые лохмотьями того, что когда-то было плотью, и стопы, превратившиеся в оплавленные культи. Лицо застыло в вое - беззвучном, окаменевшем вое, обращённое к небу, когда его горло выжгло дымом. Глазницы были пусты, и в глубине их запеклось что-то чёрное, похожее на дёготь.       Сзади раздался звук - влажный и судорожный. Юный Хью, скрючившись у лошади, извергал на землю свой скудный завтрак - жидкую кашу и желчь.       — Не смотри, — тихо сказал ему Раймонд, без тени укора с мягким утешением в глазах. — Дыши ртом, парень, мелко дыши.       Второе тело лежало под обломками.       Крыша рухнула, погребая под собой несчастную. Когда Уильям подошёл ближе, он увидел на обугленном дереве глубокие царапины, оставленные женскими ногтями. Она скреблась и билась, пока балки не просели окончательно, дробя ей ноги. Лица не осталось - жар съел нос, губы, веки, оставив лишь зубы в вечном оскале и провалы на месте глаз. Дом стал погребальным костром.       — Матерь, помилуй, — тихо прошептал Раймонд, но вышло у него это как-то скомканно, торопливо, словно он стыдился просить богов в месте, которое они покинули.       Уильям двинулся дальше, хотя ноги отказывались идти, и каждый шаг теперь отдавал не только хрустом углей, но и осознанием: то, на что он наступает, возможно, не просто пепел, но и останки. Вон тот белый порошок под сапогами - возможно, кость, перемолотая жаром в труху. Вон та лужица, застывшая чёрной коркой - жир, вытекший из очередного трупа.       Третье тело лежало в доме. Четвёртое рядом с ним.       Детская кроватка стояла у стены - почерневшее дерево сохранило форму, и в нём, среди обугленных щепок, лежало то, что когда-то было младенцем. Рядом с ним - комочек поменьше, покрытый спёкшейся шерстью. Кошка. Она могла бы убежать, выскользнуть в приоткрытую дверь или окно, но осталась и свернулась рядом. Сделала ли она это из верности или упрямства - кто знает...       Уильям стоял и смотрел на этих двоих, и что-то в груди его сжалось - не то чтобы он не видел смерти раньше, видел, и не раз, на турнирах, стычках и войне, - но там была сталь и доблесть, а здесь не было ничего, только тишина и следы всепожирающего огня, которому было всё равно, кого забирать.       Наклонившись, он поднял что-то с земли. Свистулька. Глиняная птичка, расписанная когда-то синей глазурью, теперь была покрыта копотью и с отбитым клювом. Всё ещё тёплая. Он повертел её в пальцах, чувствуя, как сажа въедается в кожу перчаток, и протянул её Осберту, но тот лишь взглянул на неё и отвернулся, сжав челюсти до побелевших желваков.       Дальше по тропинке у завала валялась ещё одна детская игрушка - деревянная лошадка. Обугленная с одного бока, но целая, она удивительно хорошо сохранилась среди общего разгрома. А из-под завала рядом с ней торчала ладонь с обгоревшими до черноты пальцами. По указательному, там, где ещё угадывался розоватый оттенок детской кожи, неторопливо ползла муха.       Уильям опустился на корточки - медленно и неуклюже звякнув кольчугой - и посмотрел на неё в упор. Насекомое деловито перебралось на соседний палец, замерев на мгновение, потирая передние лапки - жест, до отвращения напоминающий молитвенно сложенные руки, - и продолжило свой путь. Первое живое создание, встреченное им на пепелище.       Рыцарь протянул руку, чтобы смахнуть её. Зачем? Не из жалости. Возможно, из-за чего-то другого, из невозможности видеть, как жизнь, пусть даже такая мелкая и равнодушная, ползает по тому, что ещё вчера было живым ребёнком. Но пальцы его замерли на пути к ладони и не двинулись дальше. Прикосновение к мёртвому требовало слов или молитвы, а их у него не было. Поднявшись и не оглядываясь, он пошёл дальше, а муха так и осталась на почерневших пальцах - новая хозяйка суровой действительности.       Септа стояла на пригорке, в конце улицы.       Крохотная, деревенская - грубый камень, дерево, покосившаяся колокольня без колокола. Тот лежал внутри, обрушившийся под собственной тяжестью - немой и бесполезный.       Внутри было темно и душно, свет сочился сквозь проломы в крыше узкими белыми клиньями, рассекавшими сумрак на неровные доли. Под ногами хрустело - не дерево, а что-то более мягкое, более жуткое, и когда Уильям опустил взгляд, он увидел, что весь пол септы укрыт слоем пепла. Толстым, податливым, как снег за Стеной, но только не белый, а серо-бурый, жирный, пропитанный тем, во что обратилась паства, пришедшая сюда за спасением. Семиконечная звезда, будто в насмешку, возвышалась над ними почерневшая, но уцелевшая.       Осторожно ступая вперёд, под сапогом Осберта хрустнула обгоревшая деревяшка, и тот замер опустив взгляд на неё - это был обломок двери. Мгновение он разглядывал обугленный кусок, на котором ещё угадывались остатки работы мастера - жалкая кроха былого благолепия. Резко, заставив всех вздрогнуть, он пнул обгоревшую деревяшку в угол пепелища, из-за чего по всему пространству разнёсся сухой стук, заметавшийся меж каменных стен, и затихая глухим эхом.       И вот тогда Уильям заметил её.       В самом углу, под почерневшим ликом Неведомого - единственного из образов Семерых, сохранившийся в целости, - лежала девушка. Остальные лики растрескались от жара, осыпались серой крошкой, и только Неведомый взирал из своего угла пронзающим взором на нагую фигуру. Грязная, дрожащая, она прижимала колени к груди и обнимала трясущиеся плечи. Совсем юная, напуганная, но живая, она смотрела на мужчин дикими затравленными глазами.

Живая.

      Это осознание выбило воздух из его лёгких. Замерев, Уильям пытался осознать, что видят его глаза. Пламя, сожравшее всё - дерево, камень, плоть, - не тронуло девушку. Кожа её, хоть и вся в саже, была целой. Ни ожога. Ни волдыря. Волосы, спутанные в колтуны, были присыпаны пеплом, но не опалены - ни один локон не скрутился от жара, не обуглился и не рассыпался от прикосновения. Ресницы, брови - всё на месте, всё цело.       Осберт первым нарушил молчание.       — Тёмная магия, — произнёс он. Голос его был не громким, но в тишине сгоревшей септы каждое слово падало как камень в стоячую воду. Ладонь легла на рукоять меча. Движение медленное, почти ленивое, но Уильям слишком хорошо знал друга, чтобы понять: решение принято. Палец Осберта лёг на крестовину и сдвинул клинок на волосок из ножен, отчего металл тихо, едва слышно, заскрежетал о кожу - и звук этот в мертвой тишине прозвучал как окончательный приговор.       Девушка заметила это движение, услышав лязг металла, и замерла окончательно, той особенной, животной неподвижностью, когда тело перестаёт дышать, чтобы стать меньше и незаметнее, дабы исчезнуть из поля зрения хищника.       — Убери меч, — сказал Уильям. Голос его был тих, но в нём был тот нажим, который другие знали слишком хорошо. — Прежде чем выносить свой приговор стоит разобраться в случившемся.       — Разобраться в случившемся? — фыркнул Осберт, не убирая ладони с рукояти меча, впиваясь глазами в девушку. — Предлагаешь поджечь девчонку, чтобы проверить, запечётся ли она, как молодой поросёнок на вертеле? Мне достаточно и того, что я вижу.       — Мы рыцари, а не палачи.       — Верно, мы рыцари, — Осберт наконец повернул голову, и в его глазах Уильям увидел закипающую ярость, началом которой был лишь страх перед неизвестным. — И наш долг - защищать королевство своим мечом, а не путать милосердие с глупостью.       — Её вина не доказана, — негромко вставил Раймонд, чувствуя кожей, как в воздухе звенело напряжение, словно натянутая тетива.       — Она падаль, — Осберт выплюнул эти слова как проклятие, — и её вина лежит на ней, как сажа на её коже. Оглянитесь вокруг, тут только трупы - женщины, дети и старики, даже скот сгорел, а эта одна осталась. На всю деревню одна. Вы не хуже меня знаете о тех неверных из-за Узкого Моря, что приносили жертвы своему Красному Богу и вы помните, что было с теми поселениями, где они побывали.       Уильям ничего не ответил. Он вглядывался в девушку - на то, как она тряслась, как пальцы её впивались в плечи, не в силах унять дрожь, как безумный от ужаса взгляд метался между ним и Осбертом, - и не видел в ней ни ведьмы, ни святой. Перед ним была несчастная, которая прошла через ужас и ещё не поняла, что выжила.       Раймонд, до сих пор стоявший в стороне, устало вздохнул и шагнул вперёд. Сняв со своих плеч грубый, пропахший потом и лошадью плащ, он приблизился к девушке и сел на корточки рядом с ней. Та тотчас отшатнулась от него, вжимаясь в стену. Тонкие губы бормотали что-то не впопад и взгляд её метался из стороны в сторону, словно у загнанного зверя. Заметив, как она реагирует на него, рыцарь замер, давая ей привыкнуть к своему присутствию.       — Тише, пташка, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и в голосе его была та мягкость, что редко встречается в мужчинах, носящих меч. Медленно, словно подступая к пойманной птице, бьющейся в силках, он накинул на её тонкие плечи плащ, укрывая наготу, и та тотчас вцепилась в грубую ткань дрожащими пальцами. — Мы не обидим. Ты ранена? Что-то болит?       — Заберём её в город. Уверен, лорду Эшфорду будет интересно узнать, что произошло в одной из подвластных ему деревень, — голос Уильяма звучал ровно, казалось даже безразлично, но в этом безразличии было больше простой человеческой усталости, чем холода. — И свяжи ей руки.       Раймонд поднял на него взгляд - не осуждающий, но вопросительный.       — Предосторожность, — добавил Уильям. — Не хотелось бы, чтобы сир Осберт случайно схватился за меч ночью.       — Когда септоны обвинят нас в том, что мы притащили гниль в город, я лично помогу им затянуть петлю на твоей шее, — фыркнул Осберт и демонстративно вернул меч в ножны. Бросив последний, полный презрения взгляд на девушку, он развернулся и стремительно вышел из септы. Шаги его были тяжелы, и каждый из них отдавал эхом от каменных стен, пока окончательно не затих в вязкой тишине.       — Он не успокоится, — тихо отметил Раймонд.       — Знаю, но так будет правильно, — сказал Уильям, отворачиваясь, глядя в спину удаляющегося друга. — Дай ей одежду Хью и укутай поплотнее. Будет совсем скверно, если она умрёт по дороге в город.       С этими словами он покинул септу. Запах ударил снова - густой от подступающей грозы, сладкий и тошнотворный, - деться от него было некуда. Небо на горизонте постепенно наливалось свинцом - тучи висели тяжёлым, тёмным пятном, предвещая новые проблемы. Будет дождь. Надо успеть похоронить людей, иначе вода смоет сажу и прибьёт пепел, не позволив упокоить тела в земле.       Опустив взгляд на свою ладонь, которая всё ещё сжимала детскую свистульку, Уильям заметил чёрные прожилки, въевшиеся в кожу его перчаток. Рассматривая узор, он вдруг подумал, что не сможет отмыть их до самого Эшфорда. Если вообще сможет.       — Семеро, что за вонь...