Огарок

«...их отделяет мучительно долгая дорога»

        Плащ пах лошадью, дымом костров и чем-то кисловато-застарелым, тем, что въедается в ткань и не выстирывается годами. От этого запаха мутило. Хотелось извернуться, перестать наконец вдыхать чужое тело, но тряска неровной колеи и связанные руки вынуждали сидеть смирно - каждая попытка устроиться удобнее отзывалась болью в затёкших плечах и новым вдохом того же смрада. И даже мелкая морось, висевшая в воздухе в ожидании первого раската грома, не спасала: запах гари, осевший на коже и в волосах, смешался с тяжестью плаща - от этого невозможно было скрыться.          Где-то под ней, в такт шагам, поскрипывало седло - монотонно, как маятник, отмеряющий, казалось, бесконечное время их пути, пока грудь сира Раймонда прижималась к её спине. Она чувствовала его дыхание: глубокое, размеренное - оно неприятно щекотало шею. Руки рыцаря, словно медвежьи лапы, уверенно держали поводья прямо перед ней. Грубые пальцы, покрытые мозолями, грязь, забившаяся под ногтями, мелкие шрамы поперёк костяшек - казалось, такие руки могут сломать человеку шею и не способны на ту деликатность, которую они проявили к ней, укрывая от чужих взглядов.          Собственные руки были ничуть не лучше. Под ногтями скопился пепел - жирный и въедливый, - он перемешался с дорожной пылью. Хотелось вычистить всё до последней крупицы, выскрести, отмыть с мылом до скрипа, но пальцы дрожали, и каждое движение, неловкое и лишённое точности, только раздражало нежную кожу, оставляя крохотные заусенцы, на которых проступали капли крови. Верёвка, стягивающая запястья и поначалу почти не ощущаемая, теперь натирала кожу до покраснения, заставляя морщиться. 

 

Где я? Кто они? Куда меня везут? Почему так одеты? Зачем вообще лошади? 

 

      Облизнув потрескавшиеся губы, она уткнулась взглядом в собственные колени, стараясь не пересекаться взглядом с мужчинами. Особенно с тем, со шрамом, - Осбертом? - чей взгляд на её коже ощущался как холодный расчёт, с каким палачи прикидывают высоту будущего костра. Вслушиваться в их диалоги было невозможно, голова гудела и кровь пульсировала в висках, поэтому она старалась сосредоточиться на обрывках воспоминаний, на том немногом, что ещё представляло собой картину её нормальной жизни. Но там оставались лишь фрагменты, разбросанные без хронологии. Вот тёплые руки бабушки - она обнимала её, когда соседские дети высмеяли её платье, доставшееся в пакете ненужных вещей от троюродной сестры. Вот улыбка мамы - гордая, счастливая, - когда куратор вручил ей грамоту за отличие дочери на курсе живописи. От этой улыбки разлилось тоскливое тёплое чувство, больно уколовшее где-то в груди. Там был и смех подруг, их шутки, их поддержка, их умение не унывать даже от самого провального первого свидания. Всё это копилось, сжимаясь внутри в тугой комок - тяжёлое, липкое чувство брошенности, от которого было не спрятаться за чужим дурнопахнущим плащом.          В голове было всё, кроме ответа. Стены в копоти. Обломки обрушившихся крыш. Обугленные останки, от которых сводило желудок. Всё это чужое. Она не должна была оказаться там. Она должна быть дома.   

Почему никто не пришёл, чтобы оказать помощь? Где скорая? Пожарные? Полиция? 

 

      От всех этих мыслей и копившейся паники её отвлекло резкое движение. Лошадь внезапно всхрапнула и дёрнула головой, взбрыкнув под седоками. Вскрикнув от неожиданности, девушка вцепилась в седло, и животное, почуяв её страх, занервничало сильнее, затанцевав на месте. Сир Раймонд удержал поводья - спокойно, почти лениво - и похлопал лошадь по крупу, что-то тихо приговаривая. Слов было не разобрать, но тон его, мягкий и успокаивающий, действовал как на перепуганную лошадь, так и на паникующую девушку.          — Простите, — выдавила она, перехватив его взгляд.          Он посмотрел на неё с тем же тихим пониманием, как тогда на пепелище, и ничего не ответил - только кивнул едва заметно.          Разговаривать не хотелось. В первые часы мужчины ещё пытались расспрашивать её: кто она, откуда, что случилось, где её родные, как она оказалась внутри. Но та лишь куталась в плащ, отшатываясь от их прикосновений, бессвязно шепча: “Я не знаю... Простите... Я не знаю...”. Даже имя своё не смогла вымолвить, чувствуя, как горло сдавливает от подступивших слёз. Видя всё это, мужчины махнули рукой, оставив её приходить в себя, и занялись захоронением погибших. Выкопав на скорую руку одну большую яму на краю сгоревшей деревни, они аккуратно складывали тела рядами. Завёрнутые в обрывки обгоревших тканей те исчезали один за другим в тёмной глубине. Привязанная к дереву, она методично считала свёртки.   

Раз, два... 

Три, четыре... 

Пять, шесть... 

 

      И действительно - почему она? Почему оказалась там? Осталась целой, когда все остальные погибли - захлебнулись дымом, сгорели заживо, были раздавлены собственными домами. Девушка смотрела на свои руки, на нетронутую огнём кожу, и не находила ответа. Только пепел под ногтями.          Закончив, трое мужчин и мальчишка встали над могильным холмом, вытирая лбы. Молчали недолго, скорбно опустив глаза, не глядя друг на друга.          — Покойтесь с миром, — тихо произнёс Уильям, склонив голову. — Пусть Неведомый будет милостив к вам после пережитого ужаса.           А потом они уехали.          — ... говорю тебе, лорд Сванн в этот раз выставит минимум пять своих рыцарей, — громко хохотнул Осберт. Он ехал чуть впереди рядом с Уильямом, словно намеренно игнорируя присутствие девушки за своей спиной. — Уж больно ему хочется отыграться за прошлое поражение.          — Я бы с большим удовольствием встретился с лордом Кароном, — ответил Уильям. Голос его звучал устало, но он старался поддерживать беседу и даже улыбался краем губ, словно пытаясь смягчить напряжение, повисшее между ними. — Слышал, он так же чудесно владеет голосом, как и своим мечом. Хотелось бы удостовериться в этом лично.           Их голоса вырвали её из оцепенения, заставив вновь вслушиваться в окружение. Моргнув от ощущения влаги на щеке, девушка подняла голову к чужому небу. Морось стихла. Запах подступающей грозы стал тяжелее - казалось, само небо медленно оседало вниз, прижимая путников к земле.           Лорды, рыцари, турниры... Всё это чужое и ненастоящее, словно игрушечное - как декорации к фильму, на съёмки которого она попала по нелепой ошибке. Деревья вдоль пути, дорога, пузырящаяся под копытами, нависшее небо - всё это казалось искусственным, и только запахи, выкрученные до предела, грубо отрезвляли вместе с натирающей верёвкой.   

Неужели это не какая-то реконструкция, а самое настоящее средневековье? Все эти фамилии и титулы - звучат слишком смешно, чтобы быть правдой. Может, если они упомянут Йорков или Ланкастеров, станет понятнее? А толку? Хоть с точностью до года угадай - верёвку с рук это не снимет. 

 

      Незаметно стало вечереть, и Уильям предложил остановиться у ручья, пока дождь ненадолго унялся, хотя небо оставалось низким и набухшим, готовым прорваться в любой момент. Воздух стал густым от запаха мокрой травы, прелых листьев и всё той же грозы, которая так и не могла разразиться по-настоящему, только глухо ворчала где-то вдалеке утробным рокотом.          — Привал, — бросил Уильям, спрыгивая с коня и разминая затёкшую шею, — напоим лошадей и сами передохнём. До ночи надо успеть пройти ещё не меньше двадцати миль.           Аккуратно спешившись с коня, Раймонд протянул к девушке руки, стараясь звучать как можно более дружелюбно:           — Давай, птаха. У тебя, поди, и ноги совсем занемели. Сейчас разомнёшься, согреешься, — та лишь неловко заёрзала в седле пугливо осматриваясь, но вокруг были лишь деревья с кустарниками, да узкий ручей. Сглотнув, она кивнула и приняла его руку, а тот в свою очередь снял её легко, словно игрушечную. Ноги тотчас подогнулись, земля показалась неестественно твёрдой после долгого времени в седле, и рыцарю пришлось придержать её за плечо тихо посмеиваясь.          — Непривычно, да? — шутливо спросил он. — Ничего, со временем привыкнешь.          Подняв глаза, она наконец смогла рассмотреть рыцаря более детально. Его лицо, грубое и обветренное дорожной пылью и зноем, сначала показалось ей суровым, но тёплый взгляд смягчил впечатление. В уголках - удивительно чистых, серых глаз - веером разбегались глубокие морщины. Эти “утиные лапки” выдавали в нём человека, никогда не скупившегося на смех.           — Спасибо, — прошептала она с искренней благодарностью за то человечное, что читала в его глазах.           Рыцарь кивнул и помог устроиться у поваленного дерева. Верёвку на её запястьях он всё ещё считал излишней предосторожностью, но, понимая реакцию товарищей, спорить не стал - лишь виновато посмотрел на девушку. Она попыталась улыбнуться в ответ. Вышло слабо. Сир Раймонд ещё раз взглянул на неё и, чуть прихрамывая, направился к лошадям.          Оставшись одна, девушка медленно выдохнула, подтянула колени к груди и плотнее укуталась в плащ. Веки отяжелели - усталость скопилась в плечах, в бёдрах, в пояснице и в каждой мышце. Но даже так расслабиться не получалось. С того момента, как она открыла глаза, тело было деревянным - мелкая, непрекращающаяся дрожь била её. Стараясь дышать медленно и успокоить трепыхающееся сердце, она прислушивалась к лесу за спиной пока тот жил своей, пугающе незнакомой жизнью. В кронах постоянно что-то шуршало, пересвистывало, потрескивало.   

Так не бывает. Сон? Кома? Смерть? 

 

      Ветка хрустнула совсем рядом. Резко распахнув глаза, девушка дёрнулась, из-за чего верёвка натянулась, больно врезавшись в раздражённую кожу. Сердце рухнуло в пятки. Тело закричало вместе с разумом - опасность, угроза, беги, спасайся, тебя убьют или сотворят что похуже...          Перед ней стоял мальчишка.          Заметив, как она дёрнулась, он потупился, неловко переминаясь с ноги на ногу, вертя в руках какой-то свёрток. Совсем юный - на вид не больше двенадцати, - тонкий, как тростник, он смотрел на неё скромными тёмными глазами. Он не вызывал страха. Скорее неловкость.          — Прости, я напугал тебя, — сказал он осторожно, словно подбирая слова на ходу. — Подумал, может, ты пить хочешь? Я бы точно хотел. После такой дороги у меня всегда язык к нёбу присыхает.          Она попыталась незаметно сглотнуть - во рту действительно пересохло и теперь горло неприятно саднило.          — Да, спасибо, — ответила она и приняла флягу из его рук.           Вода была тёплой, с привкусом кожи и металла, но после целого дня без единого глотка она показалась слаще родниковой. Пока девушка пила, мальчишка рассматривал её с нескрываемым любопытством, точно за неведомым зверем в зоопарке. Осторожно, точно боясь спугнуть, он присел неподалёку. Заметив его движения, она замерла с флягой у губ.          — Меня зовут Хью, — сказал он, быстро вытер ладонь о дублет и протянул её, но тут же вспомнил, что запястья её связаны, смутился и убрал руку. — Хью из Кузнечного городка. Служу оруженосцем у сира Раймонда. Уже второй год, между прочим.          — Очень приятно, Хью, — ответила она, облизнула губы и постаралась улыбнуться чуть увереннее. Заметив его выжидательный взгляд, она чуть потупилась со словами. — К сожалению, я не знаю, где это. Город далеко отсюда?          — Несколько дней пути, — ответил он, явно разочарованный, словно все вокруг должны были знать, где находится этот Кузнечный городок. — Он принадлежит лорду Шерману, о нём-то ты слышала?          — Нет, — ответила девушка, стараясь держать улыбку, внутренне проклиная себя за то, что так мало интересовалась не только средневековой историей, но теперь ещё и географией.          — Ммм, — протянул Хью, прищурившись, — а имя-то у тебя есть? То есть... Конечно, оно у тебя есть. Я хотел сказать - как тебя зовут? — сильно покраснев тут же оговорился он.          От его вопроса та замерла, не зная, куда себя деть. Сказать правду? А вдруг имя покажется им слишком странным для этого времени? Осберт и так смотрит на неё, как на растопку, и её имя только сильнее убедит его, что ехать куда-то за прояснением всех обстоятельств ненужная трата времени, когда всё можно решить на месте. Солгать? Пока что самый разумный ход - они не до конца верят ей, так с чего быть с ними откровенной? Одна проблема - она совсем не умела лгать. Да и не любила этого делать, ложь всегда оборачивается против того, кто её сочиняет, но стоит ли в её ситуации придерживаться тех высоких моральных устоев, воспитанных в тепличных условиях любящей семьи?          — Изабелла, — ответила она и, перебрав в голове с десяток имён из исторических сериалов, остановилась на том, у которого был реальный исторический прототип. Но, заметив, как округлились глаза Хью, занервничала и поспешно добавила: — Но мне больше нравится Иззи. Так... привычнее.          — Изабелла? — он присвистнул. — Ну и имечко. Такое только в песнях бывает, или у леди какой, — и тут его лицо озарилось озорной улыбкой, когда он чуть наклонился к ней, — оно красивое и тебе очень идёт, можно и мне так тебя звать?          Она едва не рассмеялась от облегчения.          — Конечно, я его немного стесняюсь, поэтому и не против. Зови так. Мне стоило представиться сразу, просто я... — она запнулась, — немного потерялась.          — Понятное дело, — кивнул Хью с деловым видом. — Не каждый день просыпаешься, а вокруг тебя пепелище. — Он чуть понизил голос и наклонился ближе: — Сир Осберт говорит, что ты ведьма. Но он вообще много чего говорит, когда злится или когда выпьет. Вот сир Раймонд и сир Уильям этому, наверное, не верят. Я тоже не верю. Будь ты ведьмой, мы бы уже сгорели, да?          — Ну да, — попыталась отшутиться Иззи чуть нервной улыбкой. Предчувствуя, что оруженосец хочет задать куда больше вопросов о случившемся, она решила быть быстрее его, переведя разговор. — А куда мы направляемся? Я слышала что-то о турнире.          Глаза Хью в миг загорелись.          — В Эшфорд! — гордо сказал он с блестящими глазами. Подсев ближе, он начал говорить быстрее, буквально тараторя. — Там будет проходить турнир в честь именин дочери лорда. Почти каждый благородный дом с Запада и Юга обещал прислать хотя бы одного рыцаря. Говорят, будет даже сам наследный принц со своей семьёй, представляешь?          — Вот как... — Иззи кивнула, стараясь сохранить лицо, будто понимала, о чём речь, хотя внутри хотелось кричать. Никогда она не слышала ни о каком Эшфорде - ни в документальных фильмах, ни на парах по истории. А теперь её везут туда как... ведьму? Получается на публичный суд? Ещё и с каким-то наследным принцем? Да, дела совсем плохи...          Пока она пыталась справиться с подступающей паникой, Хью опустил глаза на её запястья.          — Слушай, — сказал он, покосившись через плечо на рыцарей, — если не будешь кричать и делать глупостей, я могу немного ослабить. Совсем чуть-чуть. Да и я ведь не только воды принёс. — Он улыбнулся шире и продемонстрировал кулёк, который до этого мял в руках. — Вот, тут немного хлеба. Он очень мягкий и вкусный, я его хранил из Лугового Дола.           Увидев нарезанные кусочки, она почувствовала, как рот наполнился слюной. Но брать еду у ребёнка... От такой мысли стало стыдно.           — Спасибо, но не стоит, он тебе ещё пригодится...          Улыбнувшись, Хью буквально впихнул в её руки кулёк, тихо посмеиваясь над её жалкими попытками выглядеть благородно.           — Бери, кому говорю. Смешная такая: её ветром сейчас сдует, а она леди из себя строит. Ещё день пути - и сиру Раймонду придётся тебя ловить, чтобы порывом не унесло.          Сжав в чуть дрожащих пальцах свёрток, она почувствовала, как к горлу подступает ком.          — Спасибо, Хью, — выдавила она, не поднимая глаз.          Он понимающе кивнул, быстро оглянулся на рыцарей и, наклонившись, ослабил завязки на запястьях - совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы кожа перестала гореть. Также быстро выпрямившись, он ушёл, не оборачиваясь, оставив рядом с ней недопитую флягу.          Мысли сразу заметались.   

Что если это проверка? Они проверяют, сбегу ли я? Или проверяют границы моего доверия - приму ли их хлеб и воду или посчитаю их отравленными?  

        Желудок заурчал - глухо, утробно, напомнив пение китов, которое она слушала во время сдачи экзаменов. Тогда это помогало расслабиться, теперь же от воспоминаний стало тоскливее. Ещё были времена, когда она радовалась, что так легко отказалась от мучного в ежедневном рационе, теперь же она проливает слёзы над хлебом. Судьба действительно любит посмеяться над человеком.          Судорожно вздохнув, она поднесла кусочек к губам и остановилась. Её руки. Они до сих пор грязные. Ладони всё ещё в саже, размокшей от влаги; под ногтями - чёрная кайма, оттенявшая некогда аккуратно обработанные ногти. Есть такими руками не то чтобы противно, скорее опасно. Да и умереть от меча казалось как-то честнее, чем от заразы с немытых пальцев.          Усадили её как раз рядом с ручьём, из которого чуть выше по течению пили лошади. Медленно и неуклюже она подвинулась ближе, опуская ладони в ледяную воду. Холод моментально обжёг кожу, заставляя её невольно стиснуть зубы. Методично, почти сосредоточено, она принялась оттирать грязь. Пепел сходил неохотно - жирный и въедливый, он оставлял на коже серые разводы. Под ногтями саднило, запястья горели от верёвок, но она продолжала тереть, невольно отметив, как журчание ручья обволакивало коконом, как когда-то белый шум в наушниках, отгораживая её от прожигающего спину взгляда Осберта, который она чувствовала кожей.          Закончив с руками, она наконец-то смогла умыть лицо. Кусачая вода освежала после изнурительной дороги и нескольких часов тихой истерики, обжигая распухшие веки. Тщательно, почти соскабливая кожу, она тёрла лоб и щёки, потом шею, чувствуя, как вода неприятно течёт ледяными струйками за шиворот и стекает по запястьям, обжигая их. Грязь сбегала вперемешку с редкими слезами.           Бесконечно зачерпывая воду, она вдруг замерла, вглядываясь в мутное отражение.          Это всё ещё она. Такие знакомые черты лица. Те же тонкие губы, те же глаза, и даже прежде такая ненавистная ей пара родинок у глаз была на своём месте, увидев которые она чуть ли не всхлипнула от облегчения. Она всё ещё она. Не другой человек. Не чужое лицо. Что-то родное, привнесённое из нормального мира.           Да, кожа бледнее, чем обычно, да и волосы, всегда тщательно уложенные, теперь превратились в безобразный колтун. Но это всё ещё она. И этого было достаточно, чтобы почувствовать, как на душе становится спокойнее.           И пусть одежда, которую ей дали, висела на ней мешком, царапая кожу, а из еды ей перепал пока только хлеб и вода с медным привкусом, она осталась собой. И пока было за что цепляться, можно и продержаться чуть дольше. Разобраться глубже. Постараться не только найти объяснение случившемуся, но и выход.          Уцепившись за эту мысль, Иззи наконец откусила первый кусочек хлеба. Половину съест сейчас, другую половину растянет до следующего привала. Так будет правильно. Так будет безопасно. Так она сможет контролировать то немногое, что поддаётся её воле.          Всё остальное - путь, эти люди, суд и то, что за ним последует, - оставалось чужим, страшным и слишком огромным, чтобы думать об этом сейчас. Стоило набраться сил и духа, чтобы встретиться с этим ужасом лицом к лицу. Но позже. А пока их отделяет мучительно долгая дорога.