Огарок

“...они не смогли заглушить похрустывания огня рядом с ней...” 

 

      Огонь жадно лизал балки.          Его жар она почувствовала первым, едва тьма за веками сменилась багровым, пульсирующим маревом. И не просто жар - а влажное, шершавое прикосновение, словно зверь водил языком по дереву, пробуя его на вкус, прежде чем сожрать. Балки над головой истошно стонали, и в том треске, казалось, можно было услышать чей-то надрывный крик, пробирающий до самых костей.          Вдохнуть не получалось. Дым заполнил лёгкие - тяжёлый и жирный, как та сажа, что въелась в кожу. Он оседал внутри, не давая вдохнуть. Горький, он отдавал чем-то кислым, напоминающим мокрую собачью шерсть. Хотелось откашляться, выхаркать этот ком, но горло свело судорогой и получился лишь жалкий хрип, утонувший в какофонии шума.          Вокруг всё выло.          Где-то слева надрывной женский визг, взлетевший до стеклянной ноты, полный агонии боли просачивался сквозь треск горящих балок и гула пламени. Справа - детский плач, беспомощно зовущий маму. И где-то вдалеке мужской бас, кричащий что-то уверенным голосом на фоне стонов о помощи, которые тонули в смраде горящих извивающихся тел. Наконец женский визг оборвался. Не умолк. Именно оборвался, как кто-то неожиданно лёгким движением перерезал натянутую нить.          Хотелось отползти, спрятаться, чтобы не видеть и не слышать, но тело словно оцепенело. Окаменевшей статуей, она взирала, как огонь медленно приближается, грозясь вот-вот подобраться к тонким пальцам, поглощая за собой захлёбывающиеся вопли, и тёмные фигуры, дёргающиеся в предсмертных судорогах, и тонкий детский визг, раздирающий сердце.          — Помогите... — её слабый шёпот потерялся в скрипе горящих сводов, грозящих вот-вот похоронить под своим весом тех последних несчастных, что ещё жадно глотали дым в свои отравленные лёгкие. — Пожалуйста...          А потом раздался громкий стонущий треск - лопнула центральная опора, обрушившаяся вниз. Горящие доски, груды камня - они оборвали вой десяток глоток под своим весом, отдав тех на пир вечно ненасытному огню. Тот, дорвавшись до свежей плоти, загудел, заурчал громче и было в этом гуле что-то довольное, словно причмокивая от удовольствия. И она слышала его так ясно, словно сама была пламенем, чавкающим в ночи, а не прикованным оцепенением далёким свидетелем.          Постепенно гул стал ровнее. Чавканье истлело, вой растаял, остался только треск огня - мерный и спокойный, даже удивительно уютный, - и он был уже не где-то там, а прямо тут, совсем рядом, в шаге от неё, буквально на ладони.          Это уже не стонущие балки.          Это камин.          Свинцовые веки дрогнули.   

Тепло 

 

      Это первое, что она почувствовала - не жар кошмара, не лихорадочный озноб, а ровное обволакивающее тепло. Оно казалось почти чужим и таким неправильным после мучительных сырых и холодных дней. Тело, уже свыкшееся с тряской и с жёсткой землёй под спиной, чувствовало себя неуютно в такой податливой мягкости. Перина, видимо набитая пухом, сохраняла тепло и обволакивала ароматами мыла и ветра, навеивая воспоминания о тех днях, когда бабушка сушила покрывала на дворе их домика в деревне. Мех, натянутый до самого подбородка, был тяжёлым и плотным, оседая непривычным грузом. Откуда-то тянуло холодом, таким особым, промозглым, какой приходит вместе с дождём и не уходит до самого утра.          Шевелиться было страшно. Казалось, любое движение, даже самое малое, может спугнуть это наваждение и тогда она снова окажется там - на холодном каменном полу, с разбитой губой и связанными руками, перед людьми, которые не считали её за человека и позволяли себе прикасаться к ней как к вещи, заставляя чувствовать себя запятнанной.          Веки были тяжёлыми и неподъёмными, под ними всё ещё дрожали отблески пламени, но звуки были уже не те. Там был треск стонущих балок, а тут мерное, уютное потрескивание дров. Не было жутких криков, только звук дождя - мелкая, монотонная дробь по стеклу и камню, - да отдалённый шум, долетающий приглушённым, неразборчивым эхом. Там, снаружи, было холодно и темно. Поздний вечер или ночь - трудно сказать, но здесь, в комнате, горел камин, и это единственное что действительно имело значение.           Аккуратно и очень-очень медленно она повела пульсирующей головой, губа в это время саднила. Она осторожно провела по ней языком - рана, запёкшаяся, но ещё чувствительная. Удар Осберта. Щека коснулась грубой ткани. От неё веяло хозяйственным мылом и чем-то свежим - так пахнет бельё, которое стирали в кипятке и потом долго сушили на солнце. Эти ощущения отозвались странным, почти болезненным осознанием: я чистая. Кто-то раздел её, омыл. Волосы, ещё вчера спутанные в кошмарное гнездо, пропитанные гарью и сажей, теперь лежали на подушке аккуратно расчёсанные. И это пугало. Она не помнила, как это произошло. Не помнила чужих рук и прикосновений. От мысли, что кто-то трогал её, пока она металась в бреду, внутренности стянуло болезненным спазмом. Такая забота, навязанная без спроса, внушала ужас почти так же, как открытая угроза.    

Кто это сделал? Зачем?  

Чем придётся заплатить за это? 

 

      Наконец она решилась разлепить глаза.          Было темно. Небольшая, тесно обставленная, комната. Не темница, а скорее скромная спальня, в которой всё дышало антуражем средневековых гобеленов. Стены из грубого камня, узкое окно, за которым сгущалась тьма - холодная и промозглая, сочащаяся мелкой моросью. Стекло запотело изнутри, и по нему то и дело сбегали две-три кривые дорожки капель. Прямо напротив - камин, почерневший от копоти и золы. Огонь в нём горел мирно и усыпляюще, заставляя тени на стенах мелко дрожать от колеблющегося света. По бокам два подсвечника с оплывшими свечами и прямо над камином железная фигура - семиконечная звезда, от вида которой теперь веяло холодом и безразличием.   

Это ловушка. 

Мягкая, такая тёплая, ловушка. 

 

      Медленно и неуклюже Иззи поднесла ладони к лицу. Пальцы всё ещё еле заметно дрожали - то ли от слабости, то ли от температуры, которая, кажется, постепенно отступала, но всё ещё давала о себе знать неприятным жаром на щеках и пульсацией в висках. Удивительно было другое. Её запястья. Они были очень аккуратно и бережно перевязаны полосками мягкой, чистой ткани. Кожа под ними чуть чесалась, но уже не было той тупой приглушённой боли. Сами ладони, те самые, на которые ей вложили горящий уголь, были без единого волдыря или ожога. Лишь лёгкое покраснение, как от горячей кружки с чаем, которую держал слишком долго. И больше ничего. Ни следа, ни доказательства зверства тех людей и их пытки. Только розовая, такая мягкая, девичья кожа, от которой пахло чем-то приятно травяным. Только разбитая губа пульсировала, когда Иззи неосторожно касалась её языком. Уголь не оставил на ней ни следа, а вот Осберт смог.          — Ну наконец, очухалась. Сколько можно?          Иззи дёрнулась так сильно, что перед глазами вмиг всё поплыло. Абсолютно незнакомый голос раздался где-то справа - резкий и скрипучий, полный сухой нескрываемой неприязни. В двери стояла старуха.          Первое что сразу бросилось в глаза - её горб. Он был просто огромным. Выпирая из-под бесформенного серого платья, почти под противоестественным углом, он заставлял женщину наклоняться вперёд, сгибаясь пополам, так что лицо её было обращено к земле. Из-за этого казалось, что она смотрит на мир, выворачивая шею - движение, которое должно было бы причинять постоянную, ноющую боль, но для неё уже привычную за долгую жизнь. Лицо было изрезанно глубокими, резкими морщинами - не старческая мягкая паутинка, а самые настоящие борозды, словно кто-то вспахал эту кожу плугом. Маленькие, почти прозрачные, светлые глаза смотрели свысока, словно оценивая тонкую фигуру под словами одеял и меха. Челюсти её непрерывно двигались, переламывая что-то невидимое, и это влажное чавканье наполняло комнату раздражающим звуком.          — И как долго ты собралась тут валяться? — повторила старуха и, не дождавшись ответа, прошаркала мелкими шажками к кровати. Двигалась она удивительно ловко, хоть и кособоко. Правая её нога подволакивалась, тогда как левая припадала на каждый шаг, но даже в этих движениях не было старческой немощи. Тут была скорее инерция тела, которое научилось ходить в обход собственного уродства. Остановившись у кровати, старуха нависла над Иззи - горб за её спиной казался горой, - и девушка невольно вжалась в подушку.          Старуха же, игнорируя напуганный взгляд той, просто взяла её за подбородок - грубо и без церемоний - повернув лицом к свету. Старческие пальцы были сухие и горячие, с аккуратными ногтями и жёлтыми мозолями на подушечках. Осмотрела зрачки, залезла в горло, и в итоге, громко цокнув языком, отпустила. Дальше взяла запястья - развернула ближе к огню подсвечников, осмотрев края ткани она их даже понюхала. Все её прикосновения были такими точными и уверенными, словно она делала это тысячу раз. Не из нежности, а из опыта.          — Жить будешь, — вынесла она свой вердикт будничной интонацией, какой говорят о погоде. — Перевели на тебя столько замечательных настоек, что хватило бы на десятерых рыцарей. А мазь? Она вообще из Дорна, одна такая баночка стоит больше, чем ты за всю жизнь не заработаешь даже блудницей, а её на тебя извели. На непонятную девку, без роду и без имени, у тебя ведь и медяка нет за душой.          Она отпустила руки Иззи нескрываемо брезгливо и принялась развязывать повязку - старая, пропитанная душистой мазью ткань легко сходила, обнажая кожу. Красная и воспалённая, но абсолютно чистая. Ни нагноений, ни неприятного запаха. От открывшегося зрелища, старая женщина фыркнула и потянулась к неизвестному горшочку, который стоял на столике у кровати.          — Молчишь? Ну молчи. Язык, поди, от страха проглотила. Или стыдно стало, что на чужой шее и горбу в свет въехала? — Она зачерпнула мазь двумя пальцами - зеленовато-бурую, остро пахнущую травами и чем-то ещё горьким, - и принялась втирать в запястья. Движения её хоть и были быстрыми и резкими, но точными и безболезненными. — Ну и как представишься? Или у тебя нет имени, как и совести?           — Иззи, — прохрипела та. Горло саднило так, словно она кричала несколько часов подряд, из-за чего голос показался низким и совсем чужим.          — Иззи, — повторила старуха, скривившись так, что морщины на лице стали ещё более глубокими и резкими. — Ну и имя как у собачонки. У благородных имена певучие, их по слогам произносят, чтобы всю честь рода вместить. А у грязи - простые, как мотыга. Ты вообще кто? — Она вдруг резко наклонилась ближе, и Иззи почувствовала её запах изо рта - такой же травяной и горький.  — Признавайся, сбежала от кого, а когда поймали стыдно стало. К любовнику небось спешила, пока деревня полыхала. Как звать-то его, может найдём твоего хахаля среди конюхов - они такие, падкие на молоденьких дурочек.          От её нападок Иззи зажмурилась. Отвечать на такие грязные обвинения не было ни сил, ни желания. Ложь всегда требует энергии и внимания, а у неё не оставалось ничего кроме чувства беспомощности и дезориентации. Её молчание старуха расценила как-то по-своему - громко фыркнула, но больше допрашивать не стала, лишь туго затянула повязку, словно рассчитывая на болезненную гримасу девушки.          — Вот и правильно, молчи. Мне твоя правда без надобности, принц велел - я своё дело сделала. Ну ты и напасть, конечно, свесила ноги с моей шеи, а мне за тебя отвечай, за беду ходячую, — стала сетовать старуха, раскладывая что-то на столике рядом. — Мне ещё велели не бинтовать слишком туго, будто я сама не знаю. Тоже мне, советчики, я этих советчиков из лона их матерей в свет божий вынимала, до сих пор ушибы этим мальчишкам промываю, а они...          Безостановочно продолжая на кого-то беззлобно ругаться, старуха заковыляла к выходу, и уже у самой двери Иззи услышала, как та тихо, почти беззвучно и почти жалобно, проворчала себе под нос:          — Бедные мои мальчики... где затерялись... такая погода...          Дверь закрылась, шаги стихли, и тишина сомкнулась вокруг Иззи, как вода над утопленником.          Одна. Наконец-то одна. По-настоящему. Впервые с того момента, как открыла глаза на пепелище. До этого всегда был кто-то рядом - Уильям, Раймонд, Хью, Осберт - даже когда они молчали и не смотрели на неё, их присутствие было щитом и угрозой одновременно. Теперь никого, только каменные стены, свет из окна, камин. И огонь внутри него.          Иззи откинулась на подушки тупо уставившись в каменный потолок. На серый камень, на отблески огня, на трещину, тонкой линией, уходящей куда-то в даль в тени подступающей ночи - и пыталась понять, что чувствует. Слова никак не складывались в предложения, внутри было всё вязкое и бесформенное. Это был не страх и не боль, скорее опустошающие осознание, которое опускало её на дно тяжёлым камнем - жизнь перестала ей принадлежать ещё там, на пепелище. И только сейчас, лёжа в чистой душистой постели, с перевязанными руками и под чужим присмотром, она осознала это не умом - телом. Это не вывод, исходящий из долгих рассуждений - это было физическое чувство. Словно игрушку, её передавали из рук в руки, дёргая в разные стороны. Принц Бейлор. Септон. Уильям. Эйрион. Осберт. Лорд Эшфорд. Все они, кто были в том зале.          Дверь открылась с противным скрипом.          Иззи снова дёрнулась, попытавшись сесть, но тело отозвалось неприятной болью в затёкших мышцах, и тут же замерла, увидев вошедшего.          На пороге стоял человек, которого невозможно было не узнать. Даже не по лицу, а по силуэту, ещё не освещённому светом огня. По тому как уверенно он держался, по той тишине, которая вошла вместе с ним. Принц Бейлор. Наследник Железного трона.          Сейчас он был одет не так, как в зале. Никаких дорогих камзолов, или золотых пряжек, никаких драконов у сердца, только простой тёмно-красный дублет. Высокие сапоги были влажными - видимо он только что прогуливался под ночной моросью. На поясе широкий ремень с кинжалом и от этого контраста между тем, кем он был тогда, и тем, как он выглядел сейчас, что-то тревожное зашевелилось в груди.          Он поднял ладонь, едва девушка дёрнулась - успокаивающе и мягко - жест человека, привыкшего к тому, что люди внимают не только его словам, но и каждому его движению.          — Лежи, ты ещё не окрепла. Альвира говорит, ты идёшь на поправку. — Он подошёл к камину и остановился, глядя на пламя. — Это приятно слышать. Ещё несколько часов назад, признаться, я не был уверен, что ты выкарабкаешься.          Несколько часов назад. Для неё этих часов не существовало, был лишь зал с холодным каменным полом, удар, уголь в руках, крики, а потом провал. Чёрная яма беспамятства, которая была самой утешающей колыбелью, из которой не хотелось выкарабкиваться. Получается она провалилась в бреду всего лишь несколько часов? Или всё это было сутки назад, и он говорит про агонию болезни, которые могли быть для неё последними? Сколько же она провела времени в беспамятстве? И что происходило всё это время?          — Я поговорил с твоими рыцарями, — продолжил принц Бейлор не оборачиваясь, явно продолжая вертеть что-то в руках. Голос его был ровным и спокойным, внушая слушателю какое-то подобие значимости момента. — Выслушал каждого из них. Пока ты была без сознания группа моих людей отправилась в то поселение, они осмотрят пепелище, опросят тех, кто мог что-то увидеть. Не только живые нуждаются в правде, но и мёртвые. О тебе лично я не могу судить только лишь по словам тех мужчин и чистоте твоей кожи, даже септон не способен на это при всей его верности богам. — На этих словах он чуть нахмурился, глядя в огонь, но тут же вернул лицу спокойное выражение лица. —  А до тех пор...          Он замолчал, и в этой паузе Иззи почувствовала, как удушающая темнота сдавливает всё вокруг, сжимаясь вокруг его прямой фигуры.           — Турнир и праздник в честь леди Эшфорд не стоит прерывать. Здесь уже собрались лорды и многие другие проделавшие долгий путь ради праздника, отправить их по домам или самим уехать, значит нанести гостеприимному хозяину оскорбление. Также твоё состояние не позволит нам сразу отправиться в путь до Королевской Гавани, поэтому лорд Эшфорд проявил себя как заботливый человек и согласился позаботиться о тебе до окончания турнира.           Наконец он повернулся к ней, и в полумраке комнаты его лицо казалось почти иконописным. Тут не подойдёт слово красивый - скорее правильный. Спокойный, лишённый той резкости и остроты, которая была присуща Мейкару, или ленивого кошачьего ехидства Эйриона. Лик человека, достойно несущего свою роль и её обязанности.          — Когда ты достаточно окрепнешь и мои люди завершат поиски, мы решим, что делать дальше, а пока не думай об этом.          Не думать? Он не сказал “ты свободна” или “тебе ничего не угрожает, ведь ты невиновна”. Просто - не думай. Как будто это так легко - отмахнуться от того, что где-то там сгорели люди, а она осталась последним живым свидетелем, который ещё теперь под подозрением у местного старого фанатика, предпочитающего вкладывать горящие угли в руки молодым девушкам.    

“Не думай, потому что ты больше не решаешь. 

Всё решили уже за тебя” 

 

      Иззи не нашла в себе сил ни на гнев, ни на протест. Только молча смотрела куда-то в грудь принца, не находя в себе смелости встретиться с ним глазами. Бейлор видел её выражение лица, видел эти опущенные глаза и догадывался какие мысли давят на это юное создание.          — За дверью мои люди, — сказал он после паузы. Голос был таким же спокойным, но теперь в нём проступило что-то ещё - не угроза, скорее вынужденное предупреждение. — Пока ты здесь, никто не посмеет войти сюда без моего ведома, поэтому можешь не переживать и спать спокойно. Но не делай глупостей, чтобы не пришлось делать глупостей в ответ.          Ни разу ни угроза, просто факты. И от этой всей сцены стало только ещё тоскливее и тошно, потому что на угрозы можно возразить или воззвать к человечности, можно разозлиться, и иметь полное право на гнев. А тут было какое-то подобие заботы, не оставляющей никакого права выбора.          — На самом деле у меня столько вопросов, — добавил он, — но Альвира настаивает, что тебя не стоит беспокоить и нужно время, поэтому отдыхай. Сейчас это самое главное, всё остальное - оставь завтрашнему дню.           Он развернулся и направился к двери, и вдруг - сама не зная зачем, может быть просто чтобы не позволить ему уйти с последними словами, или может, потому что в горле скопилось так много всего, что одно вырвалось наружу - Иззи прохрипела:          — Милорд, спасибо вам... Что не убили. По крайней мере... сразу.           Бейлор остановился. Его широкая спина, обтянутая тёмно-красной тканью, замерла в дверном проёме. Он не обернулся, стоя неподвижно и Иззи не смогла увидеть, как дрогнули его плечи - то ли от навалившейся усталости, то ли от такой хрупкой благодарности.          — Поблагодари богов, — сказал он мягко, будто отрекаясь от её благодарности. — И не делай ничего, что заставило бы меня усомниться в своём решении.          И он ушёл. Дверь с противным скрипом закрылась.          Шаги медленно удалялись, затихая в неизвестности, но прежде, чем тишина сомкнулась окончательно, Иззи услышала из коридора голос Альвиры - недовольно брюзжащий кому-то невидимому:           — ... а я вам говорю - не по чину! Эти мази она ещё невестой привезла с собой, а мы их раздариваем девкам, которых из грязи выкопали. Зачем молодой принц вообще решил быть таким щедрым? И вообще... — тихий мужской смех оборвал молчание с лёгкой, почти снисходительной ноткой, словно находя забавным и септу, и её брюзжание.           Наконец смех, слова и даже шаги стихли. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и тогда тишина окончательно сомкнулась вокруг неё.          Рухнув на подушки Иззи закрыла глаза, вслушиваясь в треск камина и дождя за окном не желая больше ничего видеть. Внутри неё что-то сломалось - не с резким хрустом, а тихо и незаметно, даже для неё самой. Она не могла плакать в открытую. Больше нет такой роскоши. Та старуха или принц Бейлор могли вернуться, а стража за дверью могла услышать и потом доложить кому-то сверху. Поэтому она просто повернулась на бок, уткнувшись лицом в грубую ткань подушки - ту самую, которая ещё хранила запах ветра и солнца, - и заплакала.           Тихо и беззвучно. Зажмурившись до белых искр под веками. Прикусив щеки изнутри, пока привкус железа не наполнил рот.          Она плакала о маме. О том, как та стояла в дверях её комнаты и ворчала: “Опять ты сидишь в полной темноте, как сыч. Хватит читать свои книги, иди прогуляйся, погода такая чудесная, хоть загоришь немного, а то бледная, как поганка. Скоро сессия, а ты...” - и как раздражали эти её слова, и как невыносимо, как зверино хотелось вновь услышать их сейчас. Хотя бы ещё разок. Хотя бы слово.          Она плакала о бабушке. О её тёплых, всегда ласковых руках, о том, как та стояла у плиты по-детски радуясь первым тёплым весенним дням и уже планирующая заняться двориком у подъезда, украсив его своей рассадой. О том, как глупо было отказываться от её душистых блинов, стараясь сохранить фигуру, расстраивая ту резкими словами.           Она плакала о том, как это было глупо - переживать из-за лишнего куска. Как глупо стесняться родинок у глаз. Как глупо было мечтать о другом мире, когда свой был таким простым, таким понятным, таким безопасным. О том, что никто не узнает, что с ней стало. О том, что может они плачут, скучают, так сильно переживают, что не могут сомкнуть глаз ожидая её звонка. Не будет больше никого, кто откроет дверь со словами: “Почему грустная сидишь? Я такой арбуз на рынке урвала, давай, садись за стол, сейчас будем резать”. Она для них просто исчезла, как и они для неё, и весь прежний мир сгорел вместе с тем местом, где она впервые открыла глаза.          Не истерика и не бурный срыв. Это было тихое затягивающее на дно отчаяние, когда плачешь не в голос, а в подушку, давясь собственным дыханием. Когда каждый всхлип - это риск быть услышанной, и от этого становится только горше. Глаза пульсируют от боли, а слёзы смешиваются с соплями - и непонятно, как долго это длится. Несколько минут? Часы? Мрак за окном не менялся, и тени на потолке продолжали свой беззвучный танец под похрустывание огня в камине. В какой-то момент слёзы кончились. Не потому, что боль прошла, - просто истощённый организм окончательно исчерпал свои ресурсы. Осталась только пустота. Глубокая и непроглядная, она казалась почти уютной в своей окончательности.          И вот тогда, в этой звенящей пустоте, когда опухшие глаза уже смыкались, когда дрёма почти утянула её в безопасное беспамятство, - мысль оглушила её.   

Бейлор не заберёт меня. 

Он умрёт. 

 

      На турнире. На Суде Семерых его шлем будет смят ударом брата. Череп - проломлен. И всё. Никто не будет решать её судьбу так спокойно, с оглядкой на справедливость, потому что другие - такие как септон или Осберт - они будут решать иначе. Через боль и унижение.   

Можно попытаться спасти его.

 

      Эта мысль легла ровно и без пафоса в воспалённом сознании. Ведь она знает, что произойдёт. Знает, когда. Можно попытаться, чтобы если не предотвратить, то хотя бы вмешаться.   

А стоит ли? 

 

      И вот тут всё раздвоилось, как язык пламени, лижущий балку под стоны женщин и детей.          С одной стороны - Бейлор.        С другой стороны - она сама.          Принц достойный и справедливый человек. Его смерть ударит не только по семье. За ней потянется всё остальное: траур, споры, пустое место там, где должен был стоять наследник, а потом - Весенние поветрие. Если бы не эта нелепая смерть, кто знает какая история была бы у династии Таргариенов. Но если продолжать так думать... Его гибель действительно посеет хаос и о девушке-найдёныше наконец забудут. На кроху. Буквально на день или два. И тогда можно попытаться сбежать. Исчезнуть, как дым, и затеряться в этом огромном мире.           Но если она его спасёт, изменив канон - что будет тогда? Кто-то другой погибнет взамен? Вероятнее всего… Дункан? Тогда он проиграет на Суде Семерых, но что тогда будет с Эггом? Или вообще никто не погибнет, и тогда всё, что казалось хоть немного понятным, вдруг станет зыбким и непредсказуемым. Тогда её знания - единственное, что давало ей хоть какую-то опору, - превратиться в пустой звук, оставив её без той жалкой крохи уверенности, за которую она сейчас цеплялась.  

А что, если канон уже треснул? 

Ведь ни Валарра, ни Эйриона не должно было быть в том каменном зале, получается что-то уже сдвинулось?  

 

      Эта мысль была самой страшной.          Сон подступил мягко, как прилив, утягивая её в безопасный мир, и она не сопротивлялась, не желая больше ломать голову над тем, как выжить в мире, который она перестала понимать. Где-то там за окном, вдалеке, она успела услышать эхо грома и усиливающийся дождь, но даже они не смогли заглушить похрустывания огня рядом с ней.