Давай найдем друг друга

Снег в Крыму выпадал редко. Не так, как в Москве, где он лежит с ноября по март, превращая город в белое царство скучных очередей и мокрых сапог. В Крыму снег был событием. О нём говорили за неделю: «Синоптики обещают», «В горах уже выпал», «Говорят, до нас дойдёт». К нему готовились: утепляли окна, доставали из кладовок валенки, которые никто не носил, но хранили на всякий случай. В том году синоптики не ошиблись. Двадцать седьмого декабря, за четыре дня до Нового года, Аня проснулась от тишины. Не от той тишины, которая бывает, когда все ещё спят, а от особенной — придавленной, ватной, как будто кто-то накрыл мир огромным пуховым одеялом. Она подбежала к окну, отодвинула занавеску — и замерла. Мир был белым. Кипарисы, которые ещё вчера стояли зелёными свечами, сегодня превратились в великанов в меховых мантиях. Сад, где Фёдор Кузьмич обрезал розы, стал похож на застывшее море — бескрайнее, чистое, нетронутое. Дорожки исчезли, скамейки превратились в сугробы, а старая яблоня у забора надела снежную шапку, которая сползала набекрень. — Мама! — закричала Аня, босиком выбегая в коридор. — Мама! Снег! Нина Георгиевна уже стояла на кухне, заваривала чай, и на её лице было выражение человека, который видел снег в Крыму раз тридцать и знает, что через два дня он растает, оставив после себя слякоть и простуду. Но для Ани это был первый снег в новой жизни. И она собиралась наслаждаться им по полной. — Папа! — Аня вбежала в спальню родителей, где Борис Фёдорович ещё нежился под одеялом с газетой. — Папа, там снег! Можно выйти? Борис Фёдорович отложил газету, посмотрел на жену, которая стояла в дверях с чашкой чая, и усмехнулся. — Обуйся сначала, — сказал он. — И шапку надень. И варежки. И шарф. И штаны тёплые. И ещё один свитер. — Папа! — Я серьёзно, — он поднял указательный палец, придавая лицу строгое выражение, которое не обманывало никого, особенно Аню. — Простудишься — будешь лежать в постели, когда Алекс показывать фокусы будет. А у него, между прочим, новый, с исчезновением ложки. Аня исчезла быстрее, чем та самая ложка. В половине девятого утра во дворе особняка Вершининых было шумно. Алекс, который выскочил на улицу в одной кофте и без шапки — «Я закалённый, мам!» — уже лепил снежок, прицеливаясь в Максима. Максим, вооружённый фотоаппаратом, пытался поймать в объектив падающие снежинки и одновременно увернуться от Алексовых снежков. — Не попади в объектив! — закричал он, когда очередной снежок просвистел мимо уха. — Он папин! Дорогой! — Тогда не стой на линии огня! — крикнул Алекс в ответ, заряжая новый снаряд. Аня, закутанная в пуховик, шарф, шапку и ещё один свитер, который притащила Нина Георгиевна для надёжности, стояла посередине двора и смотрела на снежинки. Они падали на её ресницы, таяли, стекали по щекам капельками воды. — У тебя нос красный, — сказал Сергей, подходя сзади. Он был в строгом пальто и при галстуке — потому что Сергей даже в выходные считал, что должен выглядеть презентабельно. — У тебя тоже, — ответила Аня, не оборачиваясь. — Я не простужусь, — Сергей поправил очки. — Я взрослый. — Взрослые тоже простужаются. — А ты у нас доктор, да? — Сергей улыбнулся. — Будешь нас лечить? — Буду, — Аня кивнула. — Всех. Даже тебя, хотя ты вредный. Сергей засмеялся — редкость, обычно он только улыбался. Но снег, видимо, подействовал и на него. — Иди, погрейся, — сказал он, подталкивая Аню к дому. — А то мама будет ругаться. — Мама не ругается, — возразила Аня, но послушно пошла к крыльцу. Она уже взялась за ручку двери, когда Алекс крикнул: — Бемби, лови! Она обернулась — и получила снежком прямо в лоб. Снег рассыпался по лицу, холодные крошки залетели за воротник, и Аня на секунду замерла от неожиданности. — Алекс! — закричала Нина Георгиевна из окна. — Ты зачем?!! — Я её закаляю! — крикнул Алекс в ответ, прячась за Максима. Аня медленно стряхнула снег с лица, посмотрела на свои руки — маленькие, красные от холода, в варежках, которые связала ей Нина Георгиевна — и улыбнулась. Слепила свой снежок. И запустила в Алекса. Попала прямо в ухо. — Аня! — заорал Алекс, выскакивая из-за Максима. — Ты мне ухо отстрелила! — Не отстрелила, — Аня скрестила руки на груди. — А если бы и отстрелила, я бы потом пришила. Максим засмеялся так громко, что с соседней берёзы сорвалась ворона и, недовольно каркнув, улетела в сторону моря. Нина Георгиевна стояла у окна, смотрела на эту сцену и чувствовала, как её сердце наполняется чем-то очень тёплым, несмотря на снег за окном. Двадцать девятого декабря, когда снег уже начал подтаивать, но всё ещё лежал на газонах и крышах, Нина Георгиевна объявила, что пора писать письма Деду Морозу. — Аня, ты будешь писать? — спросила она, расстилая на столе лист бумаги и раскладывая цветные карандаши. Аня сидела на стуле, болтая ногами, и смотрела на чистый лист. — Не знаю, — сказала она. — А он существует? Вопрос повис в воздухе, как тот самый снежок, который Алекс запустил Ане в лоб. Нина Георгиевна замерла с карандашом в руке. Вопрос был не о Деде Морозе. Вопрос был о чуде. Верила ли ещё Аня в чудеса, после того что случилось с её родителями? Способна ли была пятилетняя девочка, пережившая потерю, верить в волшебство? — Существует, — твёрдо сказал Борис Фёдорович, входя в комнату. — Конечно, существует. Только он очень занятой, и письма надо писать заранее. — А как он узнает, что я написала? — спросила Аня. — Волшебным образом, — Борис Фёдорович сел на стул рядом. — Садись, помогу. Он взял Аню на колени, обнял одной рукой, другой — обмакнул перо в чернила (да, у них в доме до сих пор были чернила, Борис Фёдорович любил старину). — Диктуй, — сказал он. Аня задумалась. Долго. Так долго, что Нина Георгиевна уже начала волноваться. — Дорогой Дедушка Мороз, — начала Аня. — Пишет тебе Аня. — Пишет тебе Аня, — повторил Борис Фёдорович, выводя буквы красивым каллиграфическим почерком. — С Новым годом тебя. Я желаю тебе здоровья, потому что ты старый. Но добрый, наверное. Борис Фёдорович хмыкнул, но продолжил писать. — Я хочу попросить у тебя подарок, — Аня помолчала. — Не игрушку. Не куклу. Не машинку. — А что? — спросила Нина Георгиевна, не выдержав. — Я хочу, чтобы ты сделал так, чтобы мои мама и папа не погибли. Чтобы они вернулись. Чтобы всё было как раньше. Нина Георгиевна прижала платок к губам. Борис Фёдорович опустил перо. — Аня, — начал он осторожно. — Я знаю, — Аня покачала головой. — Это невозможно. Мёртвые не возвращаются. Так в мультиках не бывает. Но вдруг? «Но вдруг» — эти два слова прозвучали как выстрел. Борис Фёдорович поставил точку. А потом, не спрашивая разрешения, продолжил писать. — Дорогая Аня, — диктовал он вслух, как будто Дед Мороз отвечал ей прямо сейчас. — Я получил твоё письмо. Твоих маму и папу вернуть нельзя, это правда. Но я могу сделать так, чтобы ты была счастлива в новом доме. Чтобы у тебя была большая и дружная семья. Чтобы братья любили тебя. Чтобы ты ни о чём не жалела. — Это ты пишешь? — спросила Аня. — Это Дед Мороз, — серьёзно ответил Борис Фёдорович. — Я просто под диктовку. Аня посмотрела на него. Потом на мать. Потом на лист бумаги, где красивыми буквами было написано недетское желание. — Не надо, — сказала она. — Я передумала. Я попрошу что-нибудь другое. — Что? — спросила Нина Георгиевна. — Пусть он принесёт мне... — Аня задумалась. — Пусть он принесёт мне глобус. Как у вас в библиотеке. Только маленький. Чтобы я могла его крутить и смотреть на разные страны. — Глобус? — переспросил Борис Фёдорович. — Да. Я хочу знать, где какой город находится. Чтобы понимать, где живут люди. — А зачем тебе это? — удивилась Нина Георгиевна. — Чтобы знать, куда я поеду, когда вырасту, — Аня посмотрела на родителей. — И чтобы знать, как далеко я от дома. — Ты всегда будешь дома, — сказал Борис Фёдорович. — Где бы ты ни была. — Знаю, — Аня кивнула. — Но глобус всё равно хочу. Нина Георгиевна взяла чистый лист, отодвинула тот, на котором Борис Фёдорович писал про невозвратных маму и папу. — Давай напишем новое, — сказала она. — Давай, — согласилась Аня. И они написали: «Дорогой Дедушка Мороз, пришли мне, пожалуйста, маленький глобус. Я буду хорошо себя вести, не драться, не капризничать и не кричать по ночам. Обещаю. Твоя Аня». «Не кричать по ночам» — Нина Георгиевна прочитала эту строчку три раза, прежде чем поставить точку. Она знала, что Аня по ночам иногда плачет. Тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. Обещание не кричать было обещанием не доставлять им беспокойства. — Ты у нас молодец, — сказала Нина Георгиевна, целуя дочь в макушку. — Самая лучшая. — Знаю, — ответила Аня. — Мне Алекс говорил. Тридцатого декабря в доме началась предновогодняя суета. Сергей вызвался вешать гирлянды. — Я справлюсь, — сказал он, беря в руки огромную коробку с разноцветными лампочками. — Не в первый раз. — В прошлый раз ты упал со стремянки, — напомнил Максим, сидя на диване с блокнотом. — И сломал мамину любимую вазу. — Та ваза всё равно была треснутая, — отмахнулся Сергей. — Мама её из Парижа привезла, — заметила Нина Георгиевна из кухни. — И она не была треснутой. Это ты её треснул, когда падал. — Я ничего не треснул. У меня всё под контролем. С этими словами Сергей водрузил стремянку посреди гостиной, залез на самую верхотуру и начал разматывать гирлянду. — Серёжа, слезай, — попросила Нина Георгиевна. — Я позову Фёдора Кузьмича, он высокий, у него получится. — Я сам, — упрямо сказал Сергей. Гирлянда запуталась. Сергей потянул сильнее — и она выскользнула из рук, упала на пол, размоталась, как испуганная змея. — Чёрт, — выругался Сергей и тут же оглянулся на Аню, которая сидела на диване и смотрела на него во все глаза. — Прости, Бемби. Я не то чтобы… это слово не для детей. — Я знаю это слово, — спокойно сказала Аня. — В приюте его часто говорили. — В приюте? — Сергей замер на стремянке. — Ну да. Воспитательница ругалась, когда мы шумели. Говорила, что мы… ну, ты понял. Сергей слез со стремянки, подошёл к Ане, сел на корточки. — Слушай, — сказал он. — В этом доме никто не будет на тебя ругаться плохими словами. И ты тоже не ругайся. Договор? — Договор, — Аня пожала его руку. — А гирлянду мы повесим? — Повесим, — Сергей вздохнул. — Позовём Фёдора Кузьмича. — Я же говорила, — усмехнулся Максим, не поднимая головы от блокнота.

Максим рисовал поздравительные открытки. Он делал это каждый год — брал акварель, тонкие кисти, плотную бумагу и рисовал для всех родственников, друзей и соседей. Открытки получались разными: зимние пейзажи, ёлки, снеговики, ангелы. В этом году он решил добавить новый элемент — портрет Ани. — Не двигайся, — командовал он, прищуриваясь. — Ещё минуту. — Я не двигаюсь, — Аня сидела на табурете уже пятнадцать минут и начинала замерзать, хотя в комнате было тепло. — У тебя ресницы дрожат. — Потому что я хочу чихнуть. — Потерпи. — Не могу. Аня чихнула. Максим вздохнул, замазал неудавшийся штрих и начал заново. — Ты мог бы нарисовать её по памяти, — заметил Сергей, распутывая гирлянду на полу. — И не мучить ребёнка. — По памяти не так получается, — обиделся Максим. — В глазах душа. А душу можно передать только с натуры. — Ого, — сказал Сергей. — А ты у нас философ. — Художник, — поправил Максим. — Художники всегда философы. Аня чихнула снова. Максим вздохнул ещё раз и отложил кисть. — Ладно, — сказал он. — Отдыхай. — Ура, — сказала Аня и соскочила с табурета. Она подбежала к Максиму, заглянула в блокнот. На рисунке была девочка с огромными глазами — неуловимо похожая на неё, но чуть-чуть другая. Счастливая. Спокойная. — Это я? — спросила Аня. — Это ты, — ответил Максим. — У меня такие глаза? — У тебя красивее, — сказал Максим. — Но на бумаге не передать. Приходится упрощать. — А ты нарисуй Алекса, — попросила Аня. — Он тоже красивый. Максим и Сергей переглянулись. — Кто красивый? — переспросил Сергей. — Алекс. Он мой самый любимый брат. — А мы? — спросил Сергей с обидой в голосе. — Вы тоже любимые, — спокойно ответила Аня. — Но Алекс — самый-самый. Он первый показал мне фокус. Он придумал имя Бемби. Он меня на стройку водил. Она убежала на кухню, оставив братьев в задумчивости. Алекс тем временем решил испечь печенье. — Я справлюсь, — сказал он, надевая мамин фартук, который висел на нём как парус на маленькой лодке. — Я смотрел, как ты делаешь. Там всё просто. — Всё не просто, — сказала Нина Георгиевна, стоя в дверях кухни с поджатыми губами. — Тесто нужно месить долго. Масло должно быть мягким. Яйца — комнатной температуры. — У меня всё комнатной температуры, — заверил Алекс. — Я всё предусмотрел. Он насыпал муку в миску, добавил сахар, масло, яйца — и начал месить. — Слишком много муки, — заметила Нина Георгиевна. — В самый раз, — не согласился Алекс. Тесто не хотело собираться. Оно рассыпалось, крошилось, падало на пол. — Добавь воды, — посоветовала Аня, которая прибежала посмотреть на процесс. — Воды? — Алекс задумался. — А что, можно? — В пироги добавляют воду, — сказала Аня. — Я видела, как мама делает. — Тогда добавим, — решил Алекс. Воды оказалось слишком много. Тесто превратилось в липкую массу, которая прилипала к рукам, к столу, к фартуку. — Ничего страшного, — сказал Алекс. — Сейчас я его раскатаю. Он взял скалку, посыпал стол мукой — и начал раскатывать. Тесто прилипало к скалке. Алекс добавил ещё муки. Тесто стало похоже на бетон. — Может, хватит? — спросила Нина Георгиевна. — Нет, — упрямо сказал Алекс. — Я должен довести дело до конца. Он начал вырезать печенье формочками — звёздочки, ёлочки, зайчики. Получалось криво, но похоже. — Зайчик похож на слона, — заметила Аня. — Это не зайчик, это белка, — ответил Алекс. — У белок нет длинных ушей. — У этой есть. Это новая порода. Аня вздохнула, как взрослая, и отошла в сторону. Алекс поставил противень в духовку, установил температуру на глаз и сел ждать. Через десять минут из духовки пошёл дым. — Алекс! — закричала Нина Георгиевна, бросаясь к плите. — У тебя фартук горит! Алекс опустил глаза — край фартука действительно тлел, подпаленный открытой дверцей духовки. — Это специальный эффект, — сказал он, хлопая по фартуку ладонями. — Для создания праздничного настроения. Нина Георгиевна выключила духовку, вытащила противень — печенье превратилось в угли. — Всё пропало, — констатировал Алекс. — Моя кулинарная карьера закончена, не начавшись. — Ничего страшного, — сказала Аня, подходя и обнимая его за талию. — Мама испечёт новые. А ты покажешь мне новый фокус. — С исчезновением ложки? — спросил Алекс, оживляясь. — С исчезновением ложки. — Идём, — он снял подгоревший фартук, повесил его на спинку стула и взял Аню за руку. — Только смотреть внимательно. Я его для тебя придумал. — Для меня? — Аня удивилась. — Для тебя. Чтобы ты улыбалась. Аня улыбнулась. Искренне, широко, не боясь показаться смешной. — Уже улыбаюсь, — сказала она. — Тогда фокус не нужен? — спросил Алекс. — Нужен, — ответила Аня. — Просто так. Тридцать первого декабря дом гудел как растревоженный улей. Нина Георгиевна накрывала на стол — доставала хрусталь, фарфор, серебряные ложки. Борис Фёдорович украшал ёлку — вешал игрушки, которые Аня передавала ему снизу, стоя на цыпочках и едва дотягиваясь до отцовских колен. — Звезду выше, папа, — командовала она. — Чтобы все видели. — Видели? — Борис Фёдорович усмехнулся. — Им и так видно, она на самом верху. — А вдруг кто-то не заметит? — Кто не заметит звезду на макушке ёлки, тот не заметит ничего, — сказал Борис Фёдорович. — Но я сделаю выше. Для надёжности. Сергей, наконец, повесил гирлянды — с помощью Фёдора Кузьмича, который пришёл в пиджаке и при галстуке, пахнущий землёй и хвоей. — Ну что, — сказал Фёдор Кузьмич, оглядывая гостиную. — Красота. Жаль, розы не цветут зимой. Я бы поставил букет к столу. — У нас есть мандарины, — сказала Аня. — Они пахнут Новым годом. — Мандарины — это хорошо, — согласился Фёдор Кузьмич. — Но розы лучше. Весной посадим новые. Ты поможешь? — Помогу, — кивнула Аня. В семь часов сели за стол. Салфетки, хрусталь, свечи. Сельдь под шубой, оливье, мандарины, шампанское для взрослых и сок для детей в маленьких бокалах, которые Нина Георгиевна купила специально для Ани. — За Новый год! — сказал Борис Фёдорович, поднимая бокал. — За то, чтобы все были здоровы и счастливы. — И чтобы никто не болел, — добавила Аня. — И чтобы никто не болел, — согласился Борис Фёдорович. — И чтобы фокусы удавались, — сказал Алекс. — И чтобы картины продавались, — сказал Максим. — И чтобы гирлянды не падали, — сказал Сергей. — И чтобы пироги получались, — сказала Нина Георгиевна. — И чтобы цветы цвели, — сказал Фёдор Кузьмич, который остался на ужин, потому что своих родных у него не было. — И чтобы все были вместе, — сказала Аня. Все замолчали. — Это самое главное, — сказал Борис Фёдорович, чокаясь с ней. За час до полуночи, когда взрослые обсуждали политику, а мальчики спорили о том, кто первый скажет тост, Аня вышла на веранду. Она надела шубку, которую Нина Георгиевна купила ей — розовую, с бантиками и карманами, о которой она мечтала. В карманах лежали сокровища: маленький камешек с моря и сушёный лепесток розы. На веранде было холодно, но не сильно. Снег почти растаял, остались только жалкие кучки у забора и на крыше сарая. Небо звёздное, чистое, как будто кто-то вымыл его перед праздником. — Замёрзнешь, — сказал Алекс, выходя следом. Он был без шапки, в тонком свитере, но, кажется, не чувствовал холода. — Не замёрзну, — ответила Аня. — Я же в шубке. Они постояли молча, глядя на звёзды. — О чём думаешь? — спросил Алекс. — О разном, — Аня помолчала. — Алекс, а ты веришь в Деда Мороза? — Нет, — честно сказал Алекс. — Я уже взрослый. Двенадцать лет — это серьёзно. — А я верю, — сказала Аня. — Даже если его нет. Надо просто взять и поверить. — Ты философ, — сказал Алекс. — Кто? — Философ. Я уже говорил. Тот, кто думает о важном. — А ты о чём думаешь? — спросила Аня. — О том, как стать лучшим хирургом, — Алекс посмотрел на небо. — И о том, чтобы никто из моих близких никогда не болел. — И я о том же, — сказала Аня. — Только я ещё думаю о том, чтобы мы всегда были вместе. — Всегда — это долго, — сказал Алекс. — А мы попробуем, — ответила Аня. — Договор? — Договор, — он протянул руку, она пожала её. — У тебя рука холодная, — заметил Алекс. — Это потому, что я без варежек, — Аня улыбнулась. — Спрячь в карман. Он взял её маленькую холодную руку и сунул в карман своей куртки. Там было тепло. — Не убирай, — сказала Аня. — Не уберу, — пообещал Алекс. Они стояли так до тех пор, пока Нина Георгиевна не позвала их к столу — бой курантов. — Десять! — кричал Максим, глядя на телевизор. — Девять! — вторил Сергей. — Восемь! — орал Алекс. Аня смотрела на часы и считала про себя. Семь. Шесть. Пять. Четыре. Три. Два. Один. — С Новым годом! — закричали все хором. Борис Фёдорович поцеловал Нину Георгиевну. Сергей чокнулся с Максимом. Алекс поднял бокал с соком и провозгласил: — За нашу Бемби! — За Бемби! — поддержали все. Аня покраснела. — Загадывай желание, — сказала Нина Георгиевна. — Пока бьют куранты, надо успеть. Аня закрыла глаза. Она загадала не глобус. Не игрушки. Не новое платье. Она загадала, чтобы в её новой семье все были живы и здоровы. Чтобы Алекс стал лучшим хирургом. Чтобы Максим нарисовал самую красивую картину в мире. Чтобы Сергей нашёл хорошую девушку и женился. Чтобы папа бросил курить (об этом она никому не говорила, но переживала). Чтобы мама реже плакала. Она не знала, что такое возможно. Не знала, что такие желания сбываются. Но она была девочкой с огромными глазами, которая верила в чудеса. А в новогоднюю ночь, как известно, сбывается всё. Даже то, о чём ты не решаешься сказать вслух. Утром первого января Аня проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо. — Бемби, вставай, — шептал Алекс. — Там подарки. Она открыла глаза. Под ёлкой громоздились коробки — большие, маленькие, разноцветные. Максим уже сидел на полу, разматывая свой свёрток. Сергей, в пижаме и очках, блаженно улыбался, глядя на коробку с носками (он любил новые носки, что было странно для такого серьёзного человека). — Это тебе, — Нина Георгиевна протянула Ане коробку, перевязанную красной лентой. Аня развязала ленту, сняла крышку. Внутри был глобус. Маленький, настольный, с блестящей поверхностью, на которой были отмечены страны, города, океаны. Аня взяла его в руки, покрутила. — Спасибо, Дедушка Мороз, — сказала она. — Спасибо маме с папой, — поправил Борис Фёдорович. — Им тоже спасибо, — Аня кивнула. — Но Дед Мороз — главный. Она поставила глобус на тумбочку, подошла к окну. За окном снова падал снег. Крупными хлопьями, медленно, торжественно. — Снег идёт, — сказала она. — Теперь это твой снег, — сказал Алекс, подходя сзади. — И твой Новый год. И твой дом. — Наш дом, — поправила Аня. — Наш, — согласился Алекс. Они стояли у окна, глядя на падающий снег, и молчали. Молчание было тёплым, как тот карман, в котором Алекс грел её руку на веранде. — Алекс, — сказала Аня. — Ммм? — Ты мой самый любимый брат. Знаешь? — Знаю, — он улыбнулся. — И ты моя самая любимая сестра. — Не сестра, — покачала головой Аня. — А кто? — Я Бемби, — ответила она. — Бемби — это особенный. — Особенный, — согласился Алекс. — Как ты.