Давай найдем друг друга

Крым, посёлок Отрадное, особняк Вершининых. Полночь. Дождь начался ещё вчера вечером и, казалось, решил, что ему здесь очень нравится. Он барабанил по черепичной крыше с упорством начинающего барабанщика, который никак не мог попасть в такт. Потом ему надоело барабанить, и он перешёл на монотонный, занудный стук — кап-кап-кап, — от которого хотелось завернуться в одеяло с головой и не высовываться до весны. Старые кипарисы за окном качались, ветер бросал их из стороны в сторону, и длинные мокрые тени скользили по стёклам, напоминая чьи-то пальцы, которые пытаются постучать, но их почему-то не впускают. Море штормило. Даже сквозь закрытые окна, сквозь толстые стены, сквозь двойное остекление был слышен его тяжёлый, размеренный рёв — как будто какой-то гигантский зверь ворочался в своей постели и никак не мог уснуть. В гостиной горел камин. Это был настоящий камин, не декоративный, а тот, в который можно бросить полено и смотреть, как огонь лижет дерево, как угли превращаются в золу, как дым поднимается вверх и исчезает в чёрной пасти трубы. Борис Фёдорович любил этот камин. Он мог сидеть перед ним часами, не говоря ни слова, просто глядя на огонь и думая о своём. Сейчас он сидел в кожаном кресле — старом, продавленном, которое помнило ещё его отца. В руке он держал бокал с коньяком, но не пил. Просто держал. Коньяк нагрелся, потерял цвет и теперь выглядел как чай, который забыли выпить. Нина Георгиевна сидела напротив, в своём любимом кресле с высокой спинкой, которое она привезла из Москвы двадцать лет назад. На коленях у нее лежал кружевной платок — тот самый, который она теребила в моменты волнения. Пальцы — длинные, тонкие, пальцы бывшей балерины — перебирали кружево, распуская и сплетая его заново. — Борис, — сказала она тихо, чтобы не разбудить дом. — Ты уверен, что мы правильно поступаем? Борис Фёдорович поднял на неё глаза. Серые, усталые, но живые. Глаза человека, который привык принимать решения и не сомневаться в них. — Нина, — сказал он, и голос его прозвучал глухо из-за шума дождя за окном. — Мы уже всё решили. Опекунство оформлено. Девочку привозят завтра. Я только об одном жалею. Что был на столько занят, и мы не созванивались два месяца с Сашкой, и я ничего не знал, а Аня все это время была в приюте. — Я не о документах, — Нина Георгиевна подалась вперёд, и платок упал на пол, но она не заметила. — Я о нас. О наших мальчиках. О том, сможем ли мы дать ей то, что она потеряла. — А что она потеряла? — Борис Фёдорович поставил бокал на столик, и коньяк жалобно плеснулся о стенки. — Родителей. Дом. Всё. У неё больше никого нет, Нина. Вообще никого. Ни одного родственника. — Борис Фёдорович провёл ладонью по лицу — жест усталости, который он никому не позволял видеть, кроме жены. — Бабушки и дедушки все умерли. Братьев, сестёр нет. Она одна. В пять лет. Одна в этом мире. — Боже мой, — прошептала Нина Георгиевна. — Боже мой, какое горе. — Саша и Надя были нашими лучшими друзьями, — сказал Борис Фёдорович, и в его голосе впервые за вечер прорвалось что-то живое. — Мы познакомились на первом курсе. Сидели за одной партой. Саша всегда был весёлым, Надя — тихой, задумчивой. Аня — вылитая мать. Те же глаза, тот же взгляд. — Я помню, как мы крестили её, — Нина Георгиевна улыбнулась сквозь слёзы. — Церковь стояла на пригорке, помнишь? Такая маленькая, белая. Аня плакала, когда батюшка опустил её в купель. А потом вдруг замолчала и смотрела на всех огромными глазами. Как будто понимала, что происходит что-то важное. — Она и понимала, — сказал Борис Фёдорович. — Эта девочка умнее, чем мы думаем. И она сейчас нуждается в нас. Мы — её крестные, Нина. Мы взяли на себя ответственность перед Богом. Не перед людьми — перед Богом. Нина Георгиевна перекрестилась, глядя на икону в углу комнаты. — А мальчики? — спросила она, возвращаясь к земным заботам. — Я переживаю, как они ее воспримут? Я понимаю, что мы с ними уже все это обсуждали, но говорить одно, а как все будет… Борис Фёдорович посмотрел на лестницу, ведущую на второй этаж, где спали их сыновья. — Сергей уже взрослый, — сказал он. — Максим художник. Весь в облаках. Ему вообще всё равно, кто живёт в доме, главное, чтобы не мешали рисовать и чтобы холсты вовремя покупали. А вот Алекс... — Борис Фёдорович замолчал. Нина Георгиевна тоже замолчала. Алекс. Их младший. Двенадцать лет. Непоседа, выдумщик, вечный двигатель, который никогда не выключался. Где-то что-то происходит — Алекс уже там. Кто-то попал в беду — Алекс уже помогает. Кому-то нужно поднять настроение — Алекс уже корчит рожицу или показывает очередной фокус, которых знал великое множество. У него были светлые, вечно взлохмаченные волосы, которые не приглаживались даже после душа. Веснушки на носу. И улыбка — широкая, искренняя, такая, что глядя на неё, невозможно было не улыбнуться в ответ. В отличие от многих мальчишек его возраста, Алекс не стеснялся своих чувств. Он мог обнять мать при посторонних. Мог расплакаться над грустным фильмом. Мог расхохотаться так громко, что стёкла дребезжали. Врачом он мечтал стать с пяти лет. — Папа, — говорил он тогда, усаживаясь отцу на колени. — А ты можешь научить меня делать операции? — Вырастешь — научу, — отвечал Борис Фёдорович, который уже тогда отошёл от практики и руководил сетью клиник, но в глазах сына оставался главным хирургом всех времён и народов. — А я вырасту и буду оперировать сердце, — заявлял Алекс. — Самое главное. Чтобы никто не умирал. — Все умирают, Лёша, — тихо говорила Нина Георгиевна. — А я не дам, — упрямо отвечал сын. — Я самый лучший врач буду. Как папа. Борис Фёдорович при этих словах всегда отводил глаза. Он был прекрасным хирургом — блестящим, виртуозным. Но уже много лет не держал скальпеля. Административная работа, бумаги, совещания — всё это было не то. Не то, о чём он мечтал. Алекс, похоже, должен был осуществить мечту отца. Сейчас этот живой, открытый, вечно смеющийся мальчик спал на втором этаже, в своей комнате, заваленной медицинскими энциклопедиями и детективами, подарками друзей и какими-то непонятными железками, которые он коллекционировал. — Как он воспримет? — повторила Нина Георгиевна. — Не знаю, — честно сказал Борис Фёдорович. — Он помнит Аню. Мы ездили к Саше и Наде в гости, когда Ане было года три. Алекс носился с ней, показывал фокусы, катал на плечах. — Он был с ней так нежен, — вспомнила Нина Георгиевна. — Я тогда удивилась. Наш сорванец, вечный ураган — и вдруг такой заботливый, такой осторожный. — Он всегда был добрым, — сказал Борис Фёдорович. — Просто его доброта — она не тихая, не спокойная. Она шумная, активная, вся в движении. И он принимает всё близко к сердцу. — А сейчас? — Нина Георгиевна посмотрела на мужа. — Сейчас он уже не маленький. У него свои интересы, своя жизнь. — А сейчас, — Борис Фёдорович усмехнулся, — сейчас посмотрим. — Может быть, он обрадуется? — предположила Нина Георгиевна. — Младшая сестра — это же так интересно. — Или испугается, что ему придётся делить наше внимание с кем-то ещё, — возразил Борис Фёдорович. — Он у нас самый младший, привык быть в центре. А тут — девочка, которой нужно будет больше заботы. — Будем надеяться на лучшее, — Нина Георгиевна встала, подошла к мужу и положила руку ему на плечо. — Мы справимся, Борис. Мы Вершинины. Мы справлялись и не с таким. — Ты права, — он накрыл её руку своей. — Но я боюсь. — Ты? — она удивилась. — Ты никогда не боишься. — Боюсь, — признался Борис Фёдорович. — Боюсь, что не смогу дать ей то, что она потеряла. Что она будет чувствовать себя чужой. Что мальчики, особенно младший, не примут её. — Алекс примет, — твёрдо сказала Нина Георгиевна. — У него сердце большое. Только он сам ещё не знает, насколько большое. — Посмотрим, — Борис Фёдорович поднялся. — Завтра увидим. Аню привозят в одиннадцать. — Я поеду с тобой в аэропорт? — Нет. Ты останешься здесь, приготовишь дом. И разбудишь мальчиков. Кто бы что ни думал, они должны встретить Аню. Все вместе. Нина Георгиевна вздохнула, поправила шаль и направилась к лестнице. — Нина, — окликнул её Борис Фёдорович. Она обернулась. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — она улыбнулась. — Иди спать, Борис. Завтра тяжёлый день. Она поднялась на второй этаж, бесшумно ступая по ковровой дорожке. В коридоре горел ночник — маленький светлячок, который отбрасывал золотистые круги на стены. Первая дверь — Сергей. Старший. Двадцать три года. Уже взрослый мужчина, юрист, работающий в компании отца. Но в этой комнате он по-прежнему был её мальчиком. Следующая дверь — Максим. Максим спал так же, как и жил — в творческом беспорядке. Одеяло наполовину на полу, подушка где-то в ногах, рубашка на спинке стула, носок на абажуре — как он туда попал, оставалось загадкой. На стенах висели его картины — крымские пейзажи, портреты, наброски. Посреди комнаты стоял мольберт с незаконченным полотном: закат над морем, ещё сырой, ещё дышащий краской. Комната Алекса. Нина Георгиевна постояла перед дверью секунд десять. Прислушалась. Из-за двери не доносилось ни звука — что было странно, потому что обычно Алекс даже во сне издавал какие-то звуки. Бормотал, вздыхал, иногда вскрикивал, если ему снилось что-то захватывающее. Она тихонько открыла дверь. Алекс не спал. Он сидел на подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрел в окно. На коленях у него лежал старый медицинский атлас — тот самый, с картинками анатомии человека, который ему подарил отец на прошлое Рождество. Но он не читал. Он просто сидел и смотрел на дождь. Луна пробивалась сквозь тучи, и её серебристый свет падал на его лицо, делая его старше, чем он был. Светлые волосы растрепаны, веснушки на носу, губы чуть поджаты — он о чём-то думал. — Алекс, — позвала Нина Георгиевна. — Почему ты не спишь? Он не обернулся. — Не спится, — ответил он. Голос был тихий, но спокойный. Не капризный, не злой — просто задумчивый. — Дождь шумит. — Ты всегда любил дождь. — Люблю, — он повернул голову и улыбнулся матери. — Но сегодня он какой-то грустный. Нина Георгиевна подошла, села рядом с ним на подоконник. Он подвинулся, освобождая место. Вдвоём они сидели и смотрели на мокрый сад, на качающиеся кипарисы, на невидимое в темноте море. — Алекс, — сказала она. — Я хочу поговорить с тобой. — Я знаю, — ответил он. — Я слышал, как вы с папой говорили в гостиной. — Слышал? — Стены тонкие, — он пожал плечами. — И я пил воду на кухне. А вы не закрыли дверь. Нина Георгиевна вздохнула. Она забыла, что Алекс — тот ещё сыщик. Вечно влезал во все приключения, вечно всё знал, везде успевал. — Ну, раз ты слышал, — сказала она, — то знаешь, о чём речь. — Знаю, — он кивнул. — Ты помнишь её? — Конечно, помню, — Алекс оживился, глаза засветились. — Мы играли с ней в прятки. Она маленькая была, смешная, всё время под стол залезала и думала, что её никто не найдёт. А я притворялся, что ищу, хотя видел её сразу. А потом я показывал ей фокусы. Она даже хлопала в ладоши. — А где она сейчас? — спросил Алекс. — Сейчас... ну, после того, что случилось? — В приюте, — тихо сказала Нина Георгиевна. — Временном. Пока решалось с документами, мы вам говорили об этом. — В приюте, — повторил Алекс. Его лицо омрачилось. — Она там одна? — Да. — Это ужасно, — он посмотрел на мать. В его глазах была боль — не показная, не детская, а настоящая, глубокая. — Она же маленькая. Как она без мамы и папы? — Поэтому мы и забираем её к себе, — Нина Георгиевна погладила сына по голове. — Она будет жить здесь. Станет нашей дочерью. Твоей сестрой. — Сестрой, — повторил Алекс, пробуя слово на вкус. — А это круто? — Думаю, да. — Она улыбнулась. — Сестры — это хорошо. — А если она будет плакать? — спросил Алекс. — Если ей будет грустно? Что мне делать? — То, что ты всегда делаешь, — сказала Нина Георгиевна. — Смешить её. Показывать фокусы. Играть с ней. Ты умеешь делать людей счастливыми, Алекс. Ты это умеешь с детства. Он задумался. Потом посмотрел на мать серьёзными глазами. — Мам, а её можно будет называть Бемби? — спросил он. — У неё же глаза как у оленёнка из мультика. Помнишь, мы смотрели? — Можно, — Нина Георгиевна улыбнулась. — Если ей понравится. — Ей понравится, — уверенно сказал Алекс. — Она смеялась, когда я её так называл в прошлый раз. — Ты её так называл? — Ага. — Алекс, — сказала она. — Ты не против? Что она будет жить с нами? — Мам, ты уже спрашивала — он удивился. — Как можно быть против? Она же одна. И у неё никого нет. А у нас есть всё. — Ты правда так думаешь? — Правда, — он обнял мать. — Ты волнуешься, да? — Волнуюсь, — призналась Нина Георгиевна. — Не волнуйся, — Алекс поцеловал её в щёку. — Всё будет хорошо. Я помогу. Буду с ней играть. Буду показывать фокусы. А если кто её обидит — я ей защитник. — Ты мой хороший, — Нина Георгиевна прижала сына к себе. Они посидели ещё немного, глядя на дождь. — Мам, а она завтра днем приезжает? — спросил Алекс. — Да. К одиннадцати отец поедет ее забирать . — Я встречу её, — твёрдо сказал он. — Мы с Сергеем и Максимом. Все вместе. — Хорошо. — И я придумаю для неё новый фокус. Такой, чтобы она улыбнулась. — Она обязательно улыбнётся, — сказала Нина Георгиевна. — Когда увидит тебя. — Спорим? — На что? — На пирог с вишней, — Алекс хитро прищурился. — Идёт. — Договор, — он протянул руку. Она пожала ему руку — тёплую, уже почти взрослую руку. Алекс зевнул. — Ладно, пойду спать, — сказал он, спрыгивая с подоконника. — Завтра важный день. Он забрался под одеяло, натянул его до подбородка. — Мам, — позвал он, когда она уже взялась за дверную ручку. — Да? — А мы будем её любить? По-настоящему? Как свою? — Будем, — сказала Нина Георгиевна. — Уже любим. — Я тоже, — сказал Алекс и закрыл глаза. Нина Георгиевна выключила свет и вышла. В коридоре она прислонилась к стене и выдохнула. Завтра в этот дом войдёт маленькая девочка с огромными глазами. И никто не знал, что из этого выйдет. Но Нина Георгиевна почему-то верила: всё будет хорошо. Она посмотрела на икону в углу, перекрестилась и пошла спать. Дождь за окном постепенно стихал.