Давай найдем друг друга

Новый год отгремел салютами, съеденными мандаринами и разобранными подарками. Ёлка ещё стояла в углу гостиной, осыпая ковёр сухими иголками, которые Зинаида Петровна выметала с утра с таким видом, будто лично сражалась с драконом. Но праздничное настроение никуда не ушло. Оно поселилось в доме — в запахе корицы, в разноцветных гирляндах, которые Сергей наконец-то повесил ровно (после того, как Фёдор Кузьмич показал ему, как правильно закреплять провода), в детском смехе, который звучал теперь всё чаще. Аня привыкла к новому дому. Она знала, что по утрам надо спуститься на кухню, где мама уже греет молоко для какао. Знала, что в буфете на второй полке лежат её любимые печенья — овсяные, с изюмом, которые Нина Георгиевна пекла специально для неё. Знала, что если тихонько подойти к комнате Алекса и постучать три раза, он обязательно откроет, даже если занят своими таинственными мальчишескими делами. Зима в Крыму оказалась не такой, как она себе представляла. Снег выпал, порадовал, а потом растаял. Остались только лужи, которые по ночам замерзали, превращаясь в скользкие катки, и холодный ветер с моря, который задувал за шиворот, даже если ты стоял спиной к воде. — Мам, а море замёрзло? — спросила Аня однажды утром, глядя в окно на серую полосу воды, которая виднелась между кипарисами. — Не совсем, — ответила Нина Георгиевна, помешивая кашу. — У берега бывает лёд, но настоящее море не замерзает. Оно слишком большое. — Пойдём посмотрим? — Аня посмотрела на мать с надеждой. — Холодно, доченька. Простудишься. — Я оденусь тепло. Очень тепло. Как капуста. Нина Георгиевна улыбнулась. «Как капуста» — это была их новая игра: Аня позволяла закутывать себя в столько слоёв одежды, сколько Нина Георгиевна считала нужным, и в конце торжественно объявляла: «Всё, теперь я капуста, несите на грядку». — Ладно, — сдалась Нина Георгиевна. — Но только с Алексом. Пусть он за тобой присмотрит. — Ура! — Аня спрыгнула с табурета и помчалась на второй этаж. Алекс нашёлся в своей комнате. Он сидел на кровати, поджав ноги, и читал медицинскую энциклопедию — толстую, в твёрдом переплёте, с картинками, на которые Аня боялась смотреть. Там были нарисованы внутренности человека: сердце, лёгкие, кишки, — и всё это выглядело слишком сложным и немного страшным. — Алекс, пойдём на море! — выпалила Аня, влетая в комнату. — На море? — он отложил книгу, сдвинул брови. — Там холодно. — Мама сказала, что можно, если ты пойдёшь со мной. — Мама сказала? — Алекс вздохнул, потянулся, хрустнув позвоночником. — Ладно. Но ты оденешься как капуста. — Я уже капуста, — Аня развела руками, показывая три свитера, которые на ней уже были. — Капусте нужен шарф, — Алекс встал, открыл шкаф и достал длинный синий шарф, подарок бабушки на прошлое Рождество. — И шапка. И варежки. И ещё один свитер. — Алекc! — Я серьёзно, — он замотал её так, что из одежды торчал только кончик носа. — Теперь ты не капуста. Ты брокколи. — Не вкусно, — пробурчала Аня из-под шарфа. — Зато тепло, — парировал Алекс. Море открылось им внезапно. Дорожка за домом, обсаженная кипарисами, вывела на обрыв, а за ним — серое, тяжёлое, дышащее холодом пространство. Неба почти не было — оно сливалось с водой в одной тоскливой точке на горизонте. Волны накатывали на берег с глухим рокотом, разбивались о камни, разлетались миллиардом брызг. Аня никогда не видела море зимой. Летом оно было ласковым, синим, тёплым — как парное молоко. В сентябре — золотым, спокойным, задумчивым. А сейчас оно было чёрно-серым, как старая фотография, которую забыли в альбоме. У самого берега, на камнях, белел лёд — тонкий, хрупкий, похожий на сахарную глазурь. — Холодное, — сказала Аня, глядя на воду. — Очень, — согласился Алекс. — Я в прошлом году искупался в январе. По дурости. До сих пор вспоминаю. — Зачем ты искупался? — Спорил с Пашкой. Он сказал, что я не решусь. Я решился. Выиграл банку сгущёнки. — Холодная сгущёнка? — уточнила Аня. — Холодная, — кивнул Алекс. — Но сладкая. Аня подошла ближе к обрыву, заглянула вниз. Лёд у берега шевелился вместе с волнами — налезал на камни, трескался, снова слипался. — Можно потрогать? — спросила она. — Не подходи близко, — Алекс взял её за руку. — Скользко. Упадёшь. — А ты упадёшь? — Я умею падать правильно. Врачей учат падать, чтобы не травмироваться. А ты ещё маленькая. — Я не маленькая, — обиделась Аня. — Мне почти шесть. — Почти шесть — это маленькая, — Алекс улыбнулся. — Но не очень. Пойдём лучше на каток. — На какой каток? — В парке залили. Серега говорил. Я тебя научу кататься на коньках. — А это не больно? — Только если упасть, — честно ответил Алекс. — Но я буду рядом. Договор? — Договор, — сказала Аня, и они пошли обратно к дому. Каток в парке оказался не таким, как в кино. Не было блестящего льда, под которым светятся лампочки. Не было музыки из динамиков. Не было фигуристов в красивых костюмах. Было залитое водой футбольное поле, превратившееся в огромную неровную ледяную площадку. Вокруг толпились местные мальчишки, которые уже вовсю рассекали на коньках, поднимая облака ледяной крошки. Кто-то упал, кто-то смеялся, кто-то ругался — всё как обычно. — Я не умею, — сказала Аня, глядя на коньки, которые Алекс держал в руках. — Ничего, — ответил он, опускаясь на корточки. — Сейчас научимся. Давай ногу. Коньки были старыми, серыми, с потёртыми лезвиями — когда-то они принадлежали Сергею, потом перешли к Максиму, потом к Алексу, а теперь достались Ане. Нина Георгиевна начистила их до блеска, но они всё равно выглядели так, будто пережили не одно ледниковое пришествие. — Жмут, — пожаловалась Аня. — Потерпи, — Алекс завязал шнурки туго-натуго. — Первые десять минут всегда жмут. Потом ноги замёрзнут и перестанут чувствовать. — Это утешение? — Это правда, — он поднялся, подал ей руки. — Вставай. Аня встала. Колени дрожали. Лезвия скользили в разные стороны, и она чувствовала себя новорождённым жеребёнком, который никак не мог найти равновесие. — Не смотри под ноги, — сказал Алекс. — Смотри на меня. Она подняла голову. Он стоял прямо, держал её за обе руки, и его глаза были серьёзными и внимательными. — Отпусти, — попросила Аня. — Ещё рано. Сначала поедем вместе. Он начал двигаться назад, пятясь, как рак. Аня поехала за ним — нелепо, неуклюже, широко расставив руки, чтобы не упасть. — Я еду! — закричала она. — Ты едешь, — подтвердил Алекс. — Молодец. Они проехали так метров десять. Аня уже начала верить, что кататься на коньках — это легко. И тут её левая нога поехала вперёд, правая — назад, и она плюхнулась на лёд всем телом. Звонко. Больно. И мокро. — Аня! — Алекс опустился рядом. — Ты цела? — Нет, — сказала Аня, глядя в небо. — Я сломалась. — Где болит? — Везде. Он помог ей сесть. Аня осмотрела свои коленки — штаны были целы. Она закусила губу, чтобы не заплакать. Она решила, что не будет плакать на людях. Никогда. Но слезы полелись сами собой. — Терпишь? — спросил Алекс. — Терплю. — Молодец, — он присел на корточки, заглянул ей в лицо. — Хочешь, я покажу фокус? — Какой? — Фокус с исчезновением боли. — Так не бывает. — Бывает, — Алекс взял её за руку, нашёл то самое место, где коленка была содрана, и подул. — Представь, что боль — это снежинка. Она упала на рукав и растаяла. Её нет. — Она не растаяла, — Аня смотрела на свою коленку, но плакать перестала. — Она всё ещё есть. — А если я поцелую? — Алекс поцеловал её в коленку поверх штанов. — Ане, правда, помогает. Мама так делала, когда мы были маленькими. — Вы были маленькими? — Очень давно, — Алекс вздохнул. — В прошлом тысячелетии. Аня засмеялась. Ей было больно, но смех вырвался сам собой — звонкий, удивлённый, счастливый. — Пойдём дальше? — спросил Алекс. — Пойдём, — она протянула ему руки. Он поднял её, поставил на коньки, снова взял за руки. — На этот раз смотри не на меня, — сказал он. — Смотри вперёд. Там, куда хочешь поехать. — Я хочу поехать к той ёлке, — Аня показала на дерево в конце катка. — Тогда смотри на ёлку. И не думай о падении. Она смотрела на ёлку. Она думала о ёлке. Она ехала к ёлке. И не упала. — Я еду! — закричала Аня. — Алекс, смотри, я еду! — Я смотрю, — он отпустил её руки, но держался рядом, готовый подхватить. — Не держи! — Не держу. — Честно? — Честно. Аня проехала сама. Пять метров. Десять. Пятнадцать. Её ноги дрожали, коленки болели, коньки скользили в разные стороны — но она ехала. — Я! — закричала она. — Еду! Сама! И в этот момент налетела на кочку, запнулась, взмахнула руками, как мельница крыльями, и снова шлёпнулась на лёд. — Чёрт! — вырвалось у неё. — Аня! — Алекс подбежал, помог сесть. — Ты слово сказала! — Какое слово? — Плохое. — А, — Аня кивнула. — В приюте все так говорили. Я думала, это можно. — В нашем доме нельзя, — Алекс сел рядом с ней на лёд. — Но сегодня я сделаю вид, что не слышал. — Договор? — Договор. Они сидели на льду, холод пробирался сквозь штаны, но Ане было не холодно. Ей было весело. И больно. И смешно. И немного стыдно. — Знаешь, — сказал Алекс, — я в первый раз на коньки встал в семь лет. И упал двадцать три раза. — Ты считал? — Я запомнил, потому что на двадцать четвёртый у меня получилось. — А сколько нужно упасть мне? — Не знаю. Может, двадцать три. Может, больше. Но мы будем падать, пока не получится. Хорошо? — Хорошо, — Аня стряхнула снег с рукавов. Они покатались ещё час. Аня упала ещё восемь раз. Алекс упал один раз — специально, чтобы ей не было обидно. Сосульки запутались в её волосах, шарф промок, варежки превратились в мокрые комки шерсти. — Ты похожа на снеговика, который растаял, — сказал Алекс, разглядывая её. — А ты похож на ворону, — ответила Аня. — У тебя волосы торчат в разные стороны. — Это стиль такой, — он поднялся, протянул ей руку. — Пойдём домой. Мама будет ругаться. — За что? — За то, что мы промокли. И замёрзли. И, наверное, заболеем. — Если заболеем, ты нас вылечишь, — сказала Аня. — Ты же будущий врач. — Будущий, — вздохнул Алекс. — А пока что — будущий пациент. Дома их встретила взволнованная Нина Георгиевна. — Боже мой, — сказала она, разматывая Анин шарф, из которого текла вода. — Вы что, купались? — Катались, — Алекс снимал куртку, стряхивая снег. — Аня молодец. Упала всего двенадцать раз. — Всего? — Нина Георгиевна прижала руку к сердцу. — Мы считали, — подтвердила Аня. — Двенадцать. Алекс обещал, что на тринадцатый у меня получится. — Надеюсь, тринадцатый раз будет не сегодня, — Нина Георгиевна повела их на кухню, поставила чайник. — Садитесь. Будете пить чай с малиной. И с мёдом. И с лимоном. — Много-много всего? — спросила Аня. — Много-много всего, — вздохнула Нина Георгиевна. Они пили чай втроём — Нина Георгиевна, Алекс и Аня. Максим ушёл рисовать в свою комнату, Сергей был на работе. Борис Фёдорович позвонил из клиники и сказал, что задержится. — Ты замёрзла? — спросил Алекс, глядя на Аню, которая обеими руками обхватила кружку. — Нет, — ответила она. — Мне тепло. Потому что чай горячий. — И потому что дома, — добавила Нина Георгиевна. — И потому что дома, — согласилась Аня. Она смотрела на свои руки — красные, обветренные, с заусенцами. Смотрела на Алекса — его волосы ещё не высохли, и одна сосулька всё ещё висела на чёлке. Смотрела на маму — её глаза были тревожными и любящими одновременно. — Мам, — сказала Аня. — Да, доченька? — А мы завтра снова пойдём на каток? — Если не заболеешь, — Нина Георгиевна потрогала её лоб. — Температуры вроде нет. — Не заболею, — пообещала Аня. — Я сильная. — Сильная, — согласилась Нина Георгиевна. — Но всё равно пей чай. Аня пила чай. Алекс пил чай. Нина Георгиевна смотрела на них и думала о том, как хорошо, что этот дом снова наполнился детским смехом. После того, как выросли старшие, было тихо. Теперь — снова шумно. Снова весело. Снова жизнь. Вечером, когда Аня уже лежала в кровати, в комнату зашёл Алекс. — Не спишь? — спросил он. — Нет, — Аня отложила зайца. — Думаю. — О чём? — О том, как я упала двенадцать раз. А на тринадцатый — поехала сама. — Ты поехала на двенадцатый, — напомнил Алекс. — На тринадцатый ты опять упала. — Это не считается, — Аня махнула рукой. — У меня получилось. — Получилось, — он сел на край кровати. — Я пришёл показать тебе фокус. — Какой? — Новый. С ложкой. — А ложка у тебя есть? — Есть, — Алекс достал из кармана десертную ложку — серебряную, с вензелем, из маминого сервиза. — Мама убьёт, — сказала Аня. — Не убьёт, — заверил Алекс. — Я потом положу на место. Он показал фокус. Ложка исчезла из его рук — и появилась из-за уха Ани. — Как ты это сделал? — спросила она. — Секрет, — Алекс подмигнул. — Вырастешь — узнаешь. — А если я не хочу ждать? — Придётся, — он встал, поцеловал её в лоб. — Спокойной ночи, Бемби. — Спокойной ночи, Алекс. Он выключил свет и вышел. Аня обняла зайца и закрыла глаза. Снилось ей море. Не зимнее, не штормовое — летнее, тёплое, синее. И она стояла на берегу, и рядом стояли мама, папа, Сережа, Максим и Алекс, они смотрели на закат, и молчали. Хороший был сон.