Давай найдем друг друга

Дом Вершининых жил своей жизнью — размеренной, уютной, подчинённой веками установленному распорядку, который никто никогда не записывал, но который знали все. Даже те, кто только переступил порог. Этот распорядок был прост: утром — завтрак в восемь, в девять — Борис Фёдорович уезжал в клинику, мальчики разбегались по своим делам, Нина Георгиевна занималась домом. Днём — обед в два, потом тихий час, которого никто никогда не соблюдал, потому что в доме, где живут трое мужчин (даже если двое из них ещё не выросли), тишина бывает только ночью. Вечером — ужин в семь, потом чай с пирогами, потом разговоры, смех, музыка, и только глубоко за полночь дом наконец затихал. Аня вписалась в этот распорядок так, будто жила здесь всегда. Она вставала в семь — раньше всех, кроме Нины Георгиевны. Спускалась на кухню, где уже пахло кофе и свежими булочками, забиралась на свой табурет (самый высокий, чтобы доставать до стола), и болтала ногами, глядя, как мама хлопочет у плиты. — Доброе утро, мама, — говорила она. — Доброе утро, доченька, — отвечала Нина Георгиевна, и каждый раз её голос чуть-чуть дрожал от счастья. Они пили чай вместе — Нина Георгиевна из большой фарфоровой чашки, которую ей подарил Борис Фёдорович на тридцатилетие, Аня из маленькой, с клубничкой, купленной специально для неё в Детском мире. Чай был с бергамотом, молоком и одной ложечкой сахара — Аня пила его медленно, маленькими глотками, грея руки о тёплые стенки чашки. — Мам, а сегодня что будем делать? — спрашивала Аня. — Сегодня у нас приходит Зинаида Петровна, — отвечала Нина Георгиевна. — Будет убираться. А Фёдор Кузьмич обещал обрезать розы. — Я люблю Фёдора Кузьмича, — говорила Аня. — Он мне показывал, как прививать деревья. — Он тебя уже научил всему, чему только можно, — улыбалась Нина Георгиевна. — Ещё немного — и ты заменишь его в саду. — А можно? — Аня серьёзно посмотрела на мать. — Можно, но не сейчас. Сначала до школы дорасти. Аня вздыхала. До школы оставалось целых два года — вечность. Фёдор Кузьмич появился в доме Вершининых двадцать лет назад — молодым парнем, только вернувшимся из армии. Борис Фёдорович нанял его ухаживать за садом, который пришёл в запустение после смерти старого садовника, и с тех пор Фёдор Кузьмич стал частью семьи. Он был невысоким, коренастым, с вечно обветренным лицом и руками, которые пахли землёй и розами. Он знал о растениях всё — когда сажать, когда поливать, когда обрезать, когда удобрять. Он разговаривал с цветами — всерьёз, как с людьми, — и утверждал, что они его понимают. — Цветы, они как дети, — объяснял он Ане, когда они вместе рыхлили землю вокруг кустов. — Им нужно внимание. Их нельзя ругать. Им нужно говорить добрые слова. — А ты говоришь? — спрашивала Аня. — Каждое утро, — Фёдор Кузьмич кивал. — Здравствуйте, розы, как спалось, не мёрзли ли ночью? И они отвечают. — Чем? — Цветением, — он улыбался. — Посмотри, как пышно цветут в этом году. Это я постарался. Аня смотрела на розы — красные, белые, розовые — и верила. Ей хотелось верить, что цветы умеют разговаривать. Что мир устроен добрее, чем она думала. Фёдор Кузьмич подарил ей маленькую лейку — зелёную, с длинным носиком — и разрешил поливать клумбу у веранды. — Только не залей, — предупреждал он. — Цветы любят воду, но не любят, когда их топят. Как люди. — Как люди? — переспрашивала Аня. — Ага. Людям тоже нужна забота, но в меру. Перестараешься — задохнутся. Аня кивала. Ей казалось, что Фёдор Кузьмич говорит не только о цветах. Зинаида Петровна приезжала три раза в неделю — понедельник, среда, пятница. Она была женщиной могучего телосложения, с грудью, которая тряслась при ходьбе, как студень, и с голосом, который, казалось, предназначался для командования армией, а не для мытья полов. Волосы она собирала в пучок на затылке, повязывала косынку, надевала резиновые перчатки — и начиналась битва за чистоту. — Нина Георгиевна, — гремела она с первого этажа, — я сегодня протру люстры! Давно пора, на них пыли — как в египетских гробницах! — Зинаида Петровна, осторожнее, — отвечала Нина Георгиевна, — вы же высоты боитесь. — Я ничего не боюсь! — гремела Зинаида Петровна, но её голос почему-то становился на полтона выше, когда она смотрела на лестницу. Аня любила Зинаиду Петровну за прямоту и за то, что та никогда не сюсюкала с ней. Она разговаривала с Аней как со взрослой — строго, требовательно, но справедливо. — Ты, девочка, — говорила она, подавая Ане тряпку, — протри пыль на подоконнике. Сама. Чтобы знала, как это трудно — содержать дом в чистоте. — А зачем содержать в чистоте? — спрашивала Аня. — Затем, что чистота — залог здоровья, — отрезала Зинаида Петровна. — И порядок в доме — порядок в голове. Аня тёрла подоконник и думала о том, что в её голове пока порядка нет. В её голове был хаос — из воспоминаний, страхов, вопросов без ответов. Но она надеялась, что когда-нибудь он рассеется. Как пыль с подоконника. Сергей приходил домой поздно — работа в отцовской компании отнимала много времени. Но по вечерам он находил минутку, чтобы посидеть с Аней, почитать ей вслух. — Что сегодня? — спрашивал он, устраиваясь в кресле с книгой. — Про принцессу, — просила Аня, усаживаясь на ковёр у его ног. — Про принцессу, — Сергей вздыхал. — Ты когда-нибудь попросишь прочитать что-нибудь полезное? Например, Гражданский кодекс? — Что это? — Это книга про то, как правильно жить, чтобы никто тебя не обманул. — А там есть принцессы? — Нет, там есть статьи и параграфы. — Тогда не хочу, — Аня качала головой. — Хочу про принцессу. Сергей вздыхал, но читал. У него это получалось хорошо — голос у него был низкий, спокойный, убаюкивающий. Аня закрывала глаза и представляла, что она — та самая принцесса, которую заколдовали злые силы, но потом пришёл добрый принц и спас её. Иногда она представляла, что добрый принц похож на Алекса. Иногда — что на папу. Иногда — что на Сергея. Но чаще — на Алекса. Максим всё свободное время проводил в своей комнате или в саду — рисовал. Он носил с собой блокнот и карандаши, и набрасывал всё, что видело — море, небо, кипарисы, лица. Аня стала его любимой моделью. — Не двигайся, — командовал он, прищуриваясь и водя карандашом по бумаге. — Ещё минуту. — Я не двигаюсь, — обиженно отвечала Аня. — Я сижу как статуя. — У статуй не моргают глаза. — Статуи не моргают, потому что у них нет глаз. А у меня есть. И они хотят моргать. — Потерпи. Аня терпела. Она знала, что Максим рисует её не потому, что она красивая (хотя он так и говорил), а потому, что она — его сестра, и он хотел сохранить её на бумаге. Такой, какая она есть. Сейчас. Пока не выросла. Когда портрет был готов, Аня подбегала, забиралась на колени к Максиму и рассматривала рисунок. — Это я? — спрашивала она. — Ты, — отвечал Максим. — Глаза слишком большие. — Не слишком. У тебя такие глаза. — У Бемби такие глаза. — У Бемби, — соглашался Максим. — Поэтому ты — Бемби. Аня улыбалась. Ей нравилось это прозвище. Оно делало её особенной. Но больше всего Аня любила проводить время с Алексом. Он был везде. Он не сидел на месте — вечно куда-то бежал, что-то придумывал, с кем-то договаривался. Его энергия была заразительной, и Аня, глядя на него, начинала чувствовать, что мир — это не только боль и потери, но ещё и приключения, и смех, и маленькие чудеса. В середине ноября Алекс объявил: — Бемби, завтра мы идём на стройку. — Куда? — Аня удивилась. — На стройку. Там, где новые дома строят. Там Пашка с Игорьком будут что-то строгать, я обещал помочь. Ты пойдёшь со мной. — А мама разрешит? — Я уже спросил, — Алекс подмигнул. — Она сказала: «Только смотри за ней, чтобы не упала». Я посмотрю. — Ты и за собой не смотришь, — заметила Аня. — Вечно в синяках. — Это не синяки, — обиделся Алекс. — Это следы героических приключений. — Героических, — повторила Аня с сомнением. На стройке было шумно, грязно и очень интересно. Пашка и Игорёк — одноклассники Алекса, такие же шумные и бесшабашные — уже вовсю орудовали молотками, сколачивая из досок что-то отдалённо напоминающее шалаш. — Это будет штаб! — объявил Пашка, когда увидел Алекса. — Наша база. Никаких девчонок! — А я девчонка, — напомнила Аня, выходя из-за спины Алекса. Пашка замер. Игорёк выронил молоток. — Ты привёл девчонку? — трагическим шёпотом спросил Пашка. — Она не просто девчонка, — сказал Алекс. — Она моя сестра. А кто обидит мою сестру, тот будет иметь дело со мной. Пашка и Игорёк переглянулись. Потом снова посмотрели на Аню. У неё были огромные глаза, светлые волосы, и она сжимала в руках лейку — ту самую, зелёную, которую подарил Фёдор Кузьмич. Лейка была пустой — Аня просто не хотела расставаться с подарком. — Ладно, — сдался Пашка. — Пусть сидит в стороне. И не мешает. — Я не буду мешать, — пообещала Аня. — Я буду смотреть. — И не плакать, если увидит мышь. — Я не боюсь мышей, — Аня покачала головой. — Я боюсь только темноты и когда мамы нет. Пашка и Игорёк снова переглянулись. В их взглядах читалось что-то новое — не досада, а что-то вроде уважения. — Садись на бревно, — сказал Игорёк, показывая на обрубок дерева. — И не вставай, пока не скажут. Аня села. Алекс подошёл, наклонился. — Если что — кричи, — прошептал он. — Я прибегу. — А если я не буду кричать? — спросила Аня. — Тогда я сам догадаюсь, — он улыбнулся и пошёл помогать друзьям. Аня смотрела, как они строгают доски, сколачивают гвозди, спорят, мирятся, снова спорят. Ей нравилось смотреть на Алекса — он был смешной, когда злился (у него хмурились брови и краснели уши) и когда смеялся (он запрокидывал голову и хохотал так громко, что птицы взлетали с деревьев). Однажды Аня заметила, что Игорёк смотрит на неё. — Чего? — спросила она. — У тебя глаза как у оленёнка, — сказал Игорёк. — Знаю, — Аня кивнула. — Это Бемби. — Кто? — Оленёнок. Из мультика. У него убили маму. — У тебя тоже? — спросил Игорёк с неожиданной серьёзностью. — Тоже, — Аня посмотрела ему прямо в глаза. — Но теперь у меня есть новая мама. И папа. И три брата. Игорёк молчал, переваривая информацию. Потом взял гвоздь, забил его одним ударом и сказал: — Если кто обидит — скажи мне. Я тоже помогу. Аня улыбнулась. С этого дня она стала регулярно ходить с Алексом на стройку. Сидела на своём бревне, смотрела, как мальчишки строят шалаш, и иногда, когда они просили, подавала им гвозди или доски. Она чувствовала себя нужной. В начале декабря случилось нечто важное. В доме заболел Алекс. Подхватил грипп где-то — переохладился, когда они с Пашкой решили, что в декабре можно ходить без шапки. Оказалось — нельзя. Температура подскочила до тридцати девяти, горло покраснело, голос пропал. — Я умру, — хрипел Алекс, лёжа в кровати под двумя одеялами. — Прощай, мир. — Ты не умрёшь, — сказала Аня, пришедшая навестить его вопреки всем запретам. — Ты же будешь врачом. Врачи не умирают. — Врачи умирают, — просипел Алекс. — Даже врачи. Но не сейчас. Не от гриппа. — Тогда пей чай с малиной, — Аня поставила кружку на тумбочку. — Мама сказала, что малина помогает. — Я ненавижу малину, — Алекс поморщился. — Она кислая. — Не капризничай, — строго сказала Аня. — Ты взрослый мальчик. Тебе двенадцать лет. — Мне почти тринадцать, — обиделся Алекс. — Не почти. А двенадцать, — Аня села на край кровати. — Я буду смотреть за тобой, пока мама готовит обед. Договор? — Договор, — вздохнул Алекс. Аня сидела с ним три часа. Меняла компрессы на лбу, поила чаем с малиной (он пил, морщась, но пил), рассказывала истории из своей прошлой жизни — про маму, про папу, про детский сад, который она почти не помнила. — Ты скучаешь по ним? — спросил Алекс. — Очень, — Аня опустила глаза. — Иногда мне кажется, что они просто уехали в командировку и скоро вернутся. А потом я вспоминаю, что нет. — Я буду твоим братом, — сказал Алекс. — И другом. Всегда. — Знаю, — Аня кивнула. — Поэтому я здесь. Она взяла его за руку — горячую, липкую от пота — и не отпускала. Нина Георгиевна, заглянувшая в комнату через час, увидела их спящими: Алекс — раскинувшись на подушках, Аня — свернувшись калачиком у его ног, накрытая плюшевым пледом. Она тихонько вышла и закрыла дверь. В доме Вершининых завелась традиция: по вечерам, когда Борис Фёдорович возвращался из клиники, все собирались в гостиной. Сергей приносил газету и делал вид, что читает, хотя на самом деле следил за Аней, которая что-то рисовала на ковре. Максим садился за рояль и наигрывал что-то грустное — без слов, просто мелодию, от которой на душе становилось тепло и светло. Алекс рассказывал о своих планах на будущее — стать хирургом, спасать людей, открыть больницу в Африке. — Почему в Африке? — спрашивала Аня. — Потому что там мало врачей, — объяснял Алекс. — И много больных детей. Их надо лечить. — А меня ты возьмёшь? — Возьму. Ты будешь моей главной медсестрой. — Я буду врачом, — качала головой Аня. — Лучше тебя. — Посмотрим, — усмехался Алекс. Нина Георгиевна подавала чай. Борис Фёдорович брал гитару — когда-то он неплохо играл, но теперь руки отвыкли. Он брал несколько аккордов, сбивался, начинал заново. Дети слушали. И в этой тишине, нарушаемой только треском камина и аккордами старой гитары, Аня чувствовала, как лёд в её сердце тает. Не сразу. Не вдруг. По чуть-чуть, по капельке, по минуточке. Но тает. В середине декабря Борис Фёдорович принёс с работы маленькую ёлку — живую, пахнущую лесом, с корнями, упакованными в мокрую мешковину. — Это нам? — спросила Аня, когда он поставил ёлку в гостиной. — Вам, — ответил Борис Фёдорович. — Детям. — И мне? — И тебе, Бемби, — Алекс подбежал, обнял её за плечи. — Пойдём наряжать! Наряжали ёлку всей семьёй. Сергей достал коробку с игрушками — старыми, ещё советскими, которые помнили детство Бориса Фёдоровича. Стеклянные шары, фигурки зверей, домик с заснеженной крышей, сосульки, которые мерцали на свету. Максим разматывал гирлянду — она запуталась, как всегда, и он чертыхался, распутывая узел за узлом. Алекс забрался на стремянку и водружал звезду на макушку, рискуя упасть в любой момент. Нина Георгиевна подавала игрушки, Борис Фёдорович поправлял то, что вешали криво. А Аня стояла в стороне и смотрела. Она никогда не наряжала ёлку. В её родном доме ёлку наряжали родители, тогда она была слишком маленькой, чтобы помогать. — Иди сюда, — позвал Алекс, протягивая ей стеклянный шар. — Повесь. Только осторожно, он бьётся. Аня взяла шар — красный, блестящий, как капля крови — и повесила на нижнюю ветку. — Ты выбрала самое лучшее место, — сказала Нина Георгиевна. — На самом видном. — Чтобы все видели, — ответила Аня. — Что я здесь. — Что ты дома, — поправил Борис Фёдорович. В тот вечер они пили чай с мандаринами, смотрели на ёлку, слушали, как Максим играет «В лесу родилась ёлочка» на рояле, и улыбались. Аня сидела на коленях у Алекса — не потому, что больше некуда было сесть, а потому, что он сам её позвал — и чувствовала, как его руки обнимают её за плечи. — Не бойся, — прошептал Алекс. — Теперь ты с нами. Мы не дадим тебя в обиду. — Я не боюсь, — ответила Аня. — Я просто счастлива. И это была правда.