Под кожей

Три года, два месяца и семь дней после Чонгук проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Он не открыл глаза сразу — замер, вслушиваясь в ритм. Дыхание было ровным, глубоким, с лёгким присвистом на выдохе. Не таким, как у Юнги. Юнги дышал тихо, почти бесшумно, и только когда простужался, появлялся этот едва уловимый свист, от которого Чонгук каждый раз заставлял его пить горячее молоко с мёдом, хотя Юнги ненавидел молоко. Это дыхание было другим. Громче. Увереннее. Оно пахло мятой — зубная паста, которой пользовался Тэхен, потому что «обычная скучная, а мята бодрит». Чонгук знал это, потому что последние три месяца они спали в одной постели. Не занимались сексом. Просто спали. Тэхен приходил, когда Чонгуку снились кошмары, ложился рядом, обнимал и молчал. Иногда гладил по спине. Иногда целовал в плечо — легко, как бабочка садится на цветок. Без требований. Без «ты мне должен». Чонгук не звал его. Тэхен приходил сам. Чувствовал, когда Чонгуку становилось невыносимо — звонил в два часа ночи, говорил: «Я через десять минут, не закрывай дверь». И Чонгук не закрывал. Он лежал в темноте, слушал, как Тэхен поднимается по лестнице — быстрые шаги, иногда через две ступеньки, — и где-то глубоко внутри, в том месте, где ещё теплилась жизнь, расцветало что-то, похожее на облегчение. «Ты не один», — говорили шаги Тэхена. — «Ты не один, даже когда тебе кажется, что ты единственный человек во вселенной».

***

Сегодня Тэхен пришёл после полуночи. Чонгук не спал — сидел на кухне с кружкой холодного кофе, смотрел на стену и перебирал в голове даты. Третья годовщина смерти Юнги прошла неделю назад. Чонгук провёл её на кладбище — с утра до вечера. Сидел на земле, ел принесённые с собой яблоки (Юнги не любил яблоки, но Чонгук ел, потому что Юнги говорил «полезно») и читал вслух отрывки из дневника. Все сто сорок семь страниц, исписанных мелким почерком, где каждое слово было криком, молитвой, попыткой удержать то, что ускользало сквозь пальцы. Он не плакал в тот день. Слёзы кончились за месяц до этого, когда он понял, что не может вспомнить голос Юнги. Не тембр — тембр он помнил. А то, как Юнги произносил его имя. «Чонгук-и» — у него была особая интонация, лёгкое повышение в конце, будто вопрос. Будто он каждый раз удивлялся, что Чонгук всё ещё здесь, всё ещё его, всё ещё любит. Эта интонация стёрлась. Чонгук пытался воспроизвести её — шептал в пустой квартире «Чонгук-и» разными голосами, разными способами. Получалось не то. И тогда он понял, что потерял нечто большее, чем человека. Он потерял способ быть узнанным. Потому что когда тебя называет любящий голос, ты слышишь не имя — ты слышишь «ты нужен». А когда этого голоса нет, имя становится просто набором звуков. Тэхен застал его на кухне в три часа ночи. Не спросил, почему не спит. Не включил свет. Просто сел напротив, взял кружку с холодным кофе из рук Чонгука, вылил в раковину, налил свежий — горячий, с молоком и корицей, как Чонгук любил. — Пей, — сказал он. Чонгук выпил. Потом Тэхен взял его за руку — не спрашивая разрешения, не делая паузу для отказа — и повёл в спальню. Уложил на кровать, лёг рядом, обнял со спины. Чонгук чувствовал тепло его тела через тонкую футболку, слышал сердцебиение — ровное, спокойное, как маяк в шторм. — Я здесь, — сказал Тэхен в его затылок. — Я никуда не уйду. Чонгук хотел сказать «не обещай». Хотел сказать «ты не знаешь, как тяжело со мной». Хотел сказать «я никогда не смогу любить тебя так, как ты заслуживаешь». Но вместо этого он просто выдохнул — долго, дрожаще, как воздушный шарик, из которого выпускают гелий. И уснул.

***

Утром он проснулся первым. Осторожно, чтобы не разбудить Тэхена, повернулся лицом к нему. Тэхен спал на животе, раскинув руки в стороны, как морская звезда. Рот был приоткрыт, и Чонгук впервые заметил, что у Тэхена есть ямочки на щеках — не те, которые появляются от улыбки, а те, которые видны только в полном расслаблении, когда человек забывает контролировать своё лицо. «Он красивый», — подумал Чонгук. И удивился этой мысли. Не потому что Тэхен был некрасивым — он был очень красивым, все это знали. А потому что Чонгук впервые за три года заметил чью-то красоту не как факт («да, этот человек эстетически приятен»), а как чувство. Ему захотелось провести пальцем по линии скулы Тэхена. По ямочке на щеке. По родинке над верхней губой — маленькой, едва заметной, о существовании которой, возможно, не знал даже сам Тэхен. Чонгук отдёрнул руку, не прикоснувшись. «Что ты делаешь? — спросил он себя. — Ты же не можешь. Ты не имеешь права. Ты принадлежишь другому. Мёртвому, но другому». Он сел на кровати, обхватил голову руками. Цепочка с кольцом звякнула о позвонки — тихо, укоризненно. Ему показалось, что кольцо стало тяжелее. Или это просто совесть давила на грудь, как бетонная плита? Чонгук встал, прошёл в ванную, закрыл дверь. Открыл кран, подставил лицо под холодную воду. Смотрел в зеркало на себя — мокрого, бледного, с красными глазами. Взял цепочку в пальцы, поднёс к губам. — Юнги, — прошептал он. — Мне кажется, он мне нравится. Немного. По-другому. Не как ты. Я не сравниваю. Просто… когда он рядом, я дышу глубже. Когда он уходит, я считаю минуты до его возвращения. Это неправильно? Это предательство? Скажи мне. Пожалуйста. Я не знаю, как жить. Ты всегда знал, как жить. А я только делал вид, что следую за тобой. Вода текла. Кран гудел. Тишина не отвечала. Чонгук вытер лицо полотенцем, надел джинсы, вышел на кухню. Поставил чайник. Достал из шкафа две кружки — ту, из которой пил Тэхен (с принтом кактуса, подарок от сестры), и свою, старую, с отколотым краем. Юнги хотел выбросить её: «Она же некрасивая, Чонгук, купи новую». Чонгук не выбросил. Он пил из неё каждое утро, чтобы чувствовать вкус края, который когда-то — случайно, нечаянно, в спешке — поцарапал зуб о керамику. Юнги тогда смеялся: «Ты как хомяк, ей-богу». Чонгук смеялся в ответ. Теперь он пил из этой кружки и улыбался воспоминанию. И в этой улыбке не было горечи. Только нежность. «Странно, — подумал он. — Раньше я не мог вспомнить ничего без боли. А сейчас… сейчас боль стала другой. Она не исчезла. Она просто… научилась жить рядом с нежностью. Как кошка, которая сворачивается клубком на тёплом месте и мурлычет, даже когда ты её не замечаешь». Чайник закипел. Чонгук заварил чай — зелёный, с жасмином, тот, который пил Тэхен. Поставил кружки на стол. Выглянул в коридор — Тэхен всё ещё спал, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в подушку. «Он спит как ребёнок», — подумал Чонгук. — «Беззащитный. Открытый. Таким можно быть только с тем, кому доверяешь». Он вспомнил, как Юнги спал на его плече в первый год отношений — свернувшись в клубок, лбом уткнувшись в шею, рукой вцепившись в футболку так, что Чонгуку приходилось снимать её, чтобы пойти в туалет. «Ты меня душишь», — говорил Чонгук. «А ты меня согреваешь», — отвечал Юнги, не разжимая пальцев. «Каждый человек спит по-своему, — подумал Чонгук, глядя на Тэхена. — Тот, кто боится одиночества, спит, обняв подушку. Тот, кто привык защищаться, спит на спине, скрестив руки на груди. Тот, кто любит — спит, уткнувшись в того, кого любит, даже если это неудобно». Тэхен спал, обняв подушку Чонгука. Ту, на которой спал сам Чонгук. И пахла она Чонгуком. И Тэхен вдыхал этот запах, даже не просыпаясь. Чонгук отвернулся. В груди что-то сжалось — не больно, а сладко-томно, как перед первым поцелуем. «Нет, — сказал он себе. — Нет, нет, нет. Ты не имеешь права». Но право было не при чём. Сердце не спрашивает разрешения. Оно просто бьётся. Или не бьётся.

***

В тот день, за год до смерти Юнги, они занимались любовью так, как будто прощались. Чонгук не знал, что это прощание. Он думал, что это просто хороший секс — страстный, долгий, почти жестокий в своей нежности. Юнги был сверху, сжимал его запястья, прижимал к постели, и в его глазах горело что-то, чего Чонгук никогда раньше не видел. Отчаяние. Как у человека, который знает, что ему осталось мало времени, но не может сказать об этом вслух. — Сильнее, — прошептал Юнги. — Пожалуйста. Сильнее. Я хочу запомнить каждое прикосновение. Чонгук перевернул их, оказался сверху. Провёл губами по шее Юнги — от ключицы до мочки уха. Юнги выгнулся, застонал — громко, не стесняясь, не пряча лица. Его стоны всегда были тихими, почти неслышными. Но не в этот раз. В этот раз он кричал — не словами, а звуками, которые шли из самой глубины, из того места, где правда живёт до того, как её назовут правдой. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук, входя в него. — Я люблю тебя так сильно, что мне больно. — Мне тоже больно, — ответил Юнги, и в его глазах блестели слёзы. — Но это хорошая боль. Это боль от того, что слишком много. Слишком много любви. Слишком много счастья. Сердце не вывозит. Чонгук замедлился, испугавшись слёз. — Нет, не останавливайся, — попросил Юнги, обхватив его лицо ладонями. — Не останавливайся. Пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя здесь, — он коснулся своей груди, — когда тебя не будет рядом. — Я всегда буду рядом. — Ты не можешь этого обещать. — Могу. — Тогда пообещай мне кое-что другое. — Всё что угодно. Юнги посмотрел на него — прямо, открыто, без защиты. Его глаза были влажными, красными, и в них отражался свет ночника, превращаясь в звёзды. — Если меня не станет, — сказал Юнги, и голос его не дрожал, хотя всё тело дрожало от близости и напряжения, — не превращайся в камень раньше времени. Живи. Люби. Даже если это будет другой человек. Даже если это будет больно. Особенно если это будет больно. Потому что боль — это признак жизни. А я не хочу, чтобы ты был живым трупом. Я хочу, чтобы ты был живым. Чонгук замер. Он не мог двигаться. Слова Юнги проникли в него глубже, чем любое прикосновение. — Почему ты говоришь об этом сейчас? — спросил он. — Потому что сейчас ты во мне. И ты не можешь сбежать, пока я не закончу. — Юнги усмехнулся сквозь слёзы. — Шантаж, Чонгук. Самая честная форма разговора. — Ты ужасный человек, — выдохнул Чонгук, но улыбнулся. — Твой ужасный человек. Он поцеловал Юнги — глубоко, медленно, так, чтобы каждый миллиметр губ запомнил вкус. Солёный от слёз. Сладкий от помады, которую Юнги иногда надевал, когда хотел чувствовать себя красивым. Горький от того, чего Чонгук не понимал, но уже боялся. Потом они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота. Юнги водил пальцем по груди Чонгука, рисовал круги, спирали, бесконечные узоры. Чонгук знал, что это значит. Юнги делал так, когда не мог заснуть. Когда его голова была переполнена мыслями, которые нельзя выговорить. — Ты рисуешь что-то конкретное? — спросил Чонгук. — Маршрут, — ответил Юнги. — Как найти дорогу обратно. — Куда? — К тебе. Если я потеряюсь. Чонгук взял его руку, поцеловал кончики пальцев — каждый, от большого до мизинца. — Ты не потеряешься. Я сам тебя найду. — А если я стану камнем? — Я уже отвечал на этот вопрос. — Ответь ещё раз. Чонгук притянул Юнги к себе, укрыл одеялом, обнял так, чтобы тот чувствовал его сердцебиение. — Если ты станешь камнем, я высеку на тебе своё имя. Чтобы все знали: этот камень — мой. Я буду поливать его дождём, когда захочу поплакать. И буду греть на солнце, когда захочу улыбнуться. Я буду камнем рядом с тобой. Двумя камнями. Пара камней, которые никто не сможет разлучить, потому что они срослись корнями. — У камней нет корней, Чонгук. — У наших будут. Юнги усмехнулся, уткнулся носом в ключицу, вздохнул. Чонгук чувствовал, как его ресницы щекочут кожу — невесомо, как крылья бабочки. — Я люблю тебя, — сказал Юнги в последний раз перед сном. — Люблю так, что это похоже на болезнь. — Тогда пусть мы будем больны вместе. — Договорились. Они уснули сплетёнными. Чонгук проснулся через три часа от того, что Юнги вскрикнул во сне — громко, испуганно. Чонгук обнял его крепче, зашептал: «Тсс, я здесь, я никуда не ушёл». Юнги перестал кричать, расслабился, но не проснулся. Наутро он ничего не помнил. А Чонгук не рассказал. Он просто заварил кофе — чёрный, без сахара — и подал его с улыбкой: «Доброе утро, соня». Юнги взял кружку, сделал глоток, поморщился (ненавидел чёрный кофе, но пил), и сказал: «Доброе. Мне снилось, что я превратился в камень. И ты гладил меня по голове. Странный сон». Чонгук не ответил. Он просто поцеловал Юнги в висок — туда, где билась тонкая синяя жилка, где пульс был самым громким, где жизнь стучала в дверь, не зная, что ей осталось всего триста шестьдесят пять дней.

***

Чонгук открыл глаза. Он снова был на кухне, в новой квартире, с кружкой зелёного чая в руке. Тэхен всё ещё спал в спальне. Воспоминание было таким ярким, что Чонгук чувствовал на губах вкус слёз Юнги и запах его кожи — молоко, мыло, что-то тёплое и глубинное, что невозможно купить ни в одном магазине. Он достал дневник. Открыл на чистой странице. «Сегодня я проснулся и подумал о тебе. Не с болью. С удивлением: как же хорошо, что ты был. Не «как жаль, что тебя нет». А «как жаль, что я не ценил каждую секунду так, как ценю сейчас». Ты говорил мне жить. Я живу. Но сегодня я понял кое-что ещё. Я понял, что начинаю смотреть на Тэхена так, как раньше смотрел только на тебя. Не так же. По-другому. Но сердце бьётся чаще, когда он входит в комнату. Я ловлю себя на том, что запоминаю, как он пьёт кофе (две ложки сахара, молоко, никогда — корицу). Я знаю, что он ненавидит дождь, потому что «от дождя портится настроение», но любит грозу, потому что «в грозе есть сила». Я знаю, что он храпит, когда спит на спине, и мурлычет что-то неразборчивое, когда засыпает первым. Я боюсь, Юнги. Я боюсь, что теряю тебя. Не в том смысле, что забываю — нет, тебя невозможно забыть. В том смысле, что моё сердце, которое три года назад остановилось, начинает биться снова. И я не знаю, имею ли я право на это биение. Ты разрешил. Ты сказал: «Люби, даже если это будет другой человек». Но разрешение и возможность — разные вещи. Я не умею любить наполовину. Я умею любить только так — как любил тебя. Всё или ничего. А с Тэхеном получается «немного». И это «немного» пугает меня больше, чем «ничего». Потому что «ничего» я знаю. «Ничего» — это пустота, в которой я провёл три года. А «немного» — это шаг в неизвестность. Шаг, после которого нельзя вернуться назад. Шаг, после которого ты станешь прошлым. Не более важным — более далёким. Я не хочу, чтобы ты становился далёким. Ты — моя родина. Как можно отдалиться от родины, не перестав быть собой?» Чонгук отложил ручку. За окном начинался рассвет — бледно-розовый, нежный, как первый поцелуй. Тэхен завозился в спальне, и через минуту вышел — растрёпанный, сонный, в футболке Чонгука, которая была ему велика на два размера. — Ты чего не спишь? — спросил Тэхен, протирая глаза. — Опять кошмары? — Нет, — ответил Чонгук. — Просто думал. — О чём? Чонгук посмотрел на него. На сонные глаза, на ямочки на щеках, на взлохмаченные волосы, которые торчали в разные стороны. И вдруг, впервые за три года, захотел не плакать. Захотел улыбнуться. Просто так. Без причины. Потому что утро было красивым. Потому что чай пах жасмином. Потому что Тэхен стоял на пороге его кухни и смотрел на него так, будто Чонгук был самым важным человеком на земле. — О том, что я, кажется, начинаю привыкать к тебе, — сказал Чонгук. — И это страшно. — Почему страшно? — Потому что привыкать к кому-то — значит рисковать. Привыкнешь, а потом потеряешь. И боль будет такой же, как в прошлый раз. Я не уверен, что переживу ещё одну такую боль. Тэхен подошёл, сел напротив, взял его руки в свои. Ладони Тэхена были тёплыми, сухими, с мозолями на подушечках — от гитары, от ручки, от жизни, которую он проживал на полную, даже когда Чонгук выключался. — Никто не говорит, что ты должен переживать ту же боль, — сказал Тэхен. — Боль не повторяется, Чонгук. Она всегда разная. Как снежинки. Ты никогда не войдёшь в одну и ту же реку. Даже в одну и ту же боль. — Это цитата? — Нет. Это жизнь. Чонгук посмотрел на их переплетённые пальцы. Рука Тэхена была больше его — длинные пальцы, широкие костяшки, аккуратные ногти. Не как у Юнги. У Юнги были маленькие руки, изящные, с коротко стриженными ногтями, потому что он грыз их, когда нервничал. «Перестань сравнивать, — сказал он себе. — Каждый человек — это вселенная. Ты не можешь сравнивать вселенные». — Можно я останусь у тебя сегодня? — спросил Тэхен. — И завтра. И послезавтра. Я хочу… я хочу быть рядом, пока ты позволяешь. — А если я перестану позволять? — Тогда я уйду. Но буду ждать, пока ты снова разрешишь. — Ты слишком терпеливый. Это подозрительно. — Я не терпеливый. Я просто люблю тебя. Любовь делает людей терпеливыми. Или дураками. Или тем и другим одновременно. Чонгук засмеялся — негромко, сдавленно, как человек, который разучился смеяться и теперь заново учится. И этот смех был похож на первый шаг ребёнка: неуверенный, шаткий, но бесконечно ценный. — Ты идиот, — сказал Чонгук. — Твой идиот? — спросил Тэхен, и в его глазах загорелась надежда — такая яркая, что Чонгуку стало больно. — Не знаю, — честно ответил Чонгук. — Но, возможно, когда-нибудь. — Я подожду, — сказал Тэхен. — Я умею ждать. Он отпустил руки Чонгука, встал, налил себе чай — зелёный, с жасмином, из кружки с кактусом. Сел напротив, отпил маленький глоток и улыбнулся — той своей солнечной улыбкой, которая могла растопить самый толстый лёд. Чонгук смотрел на него и думал: «Может быть, любовь — это не когда ты находишь того, кто заменяет умершего. Может быть, любовь — это когда ты находишь того, с кем умерший становится не грустью, а благодарностью. Благодарностью за то, что ты вообще умеешь любить. За то, что тебя научили этому. За то, что урок не прошёл даром». Он допил чай, встал, подошёл к Тэхену. Остановился в шаге. Протянул руку — и убрал прядь волос с его лба. Просто так. Без намёка на поцелуй. Без обещаний. — Спасибо, что ждёшь, — сказал Чонгук. — Я не заслуживаю этого. — Никто ничего не заслуживает, — ответил Тэхен. — Любовь — это не награда за заслуги. Это подарок. Просто возьми его. Не надо заслуживать. Чонгук не взял. Но и не отказался. Он просто стоял на кухне своей новой квартиры, в новом утре, с новым человеком, и чувствовал, как что-то внутри — там, где три года назад выжгли всё дотла — начинает зеленеть. Робко. Неуверенно. Как первый росток после пожара. «Юнги, — подумал он, касаясь кольца под футболкой. — Кажется, я учусь дышать. Не так, как раньше — глубоко, полной грудью. А так, как учатся дышать заново после долгого сна. Маленькими вдохами. Боясь, что воздух кончится. Но дыша. Дышу. Ради тебя. Ради себя. Ради того, кто ждёт». Он не знал, станет ли когда-нибудь любить Тэхена так, как любил Юнги. Но он знал, что это уже не важно. Потому что любовь не соревнование. Не золотая медаль, которую можно получить только один раз. Это река, которая течёт, даже когда кажется, что русло пересохло. Она просто уходит под землю. А потом — однажды — находит новый выход на поверхность. И бьёт ключом.

***

Три года, восемь месяцев и двенадцать дней после Он переехал в дождливый вторник. Чонгук стоял у окна и смотрел, как Тэхен выгружает из машины коробки — смешно ругаясь, когда дождь попадал за воротник, и смеясь, когда поскользнулся на мокрой траве. Всего коробок было семь. И один пакет с продуктами — Тэхен зачем-то купил яйца, молоко и хлеб, хотя Чонгук говорил, что в холодильнике есть всё. — Я не могу переехать к человеку с пустым холодильником! — крикнул Тэхен снизу, поднимаясь на второй этаж. — Это плохая примета! — Какая? — крикнул в ответ Чонгук, выходя на лестничную клетку, чтобы помочь. — Не знаю! Но вдруг! Чонгук взял две самые тяжёлые коробки (Тэхен подписал их маркером: «КНИГИ — НЕ РОНЯТЬ, ЭТО ШЕДЕВРЫ» и «ОДЕЖДА — МОЯ ЛЮБИМАЯ, БЕЗ НЕЁ Я ГОЛЫЙ»), занёс в квартиру. Поставил в гостиной, рядом с диваном, на котором они теперь будут сидеть вместе. Где-то внутри, в районе солнечного сплетения, разливалось странное тепло — не то чтобы радость, скорее удивление. Удивление от того, что пространство, которое долгие годы было только его (и памяти о Юнги), теперь заполняется кем-то живым. Чонгук боялся, что это будет похоже на вторжение. Но это было похоже на… достройку. Как будто комната, в которой он жил, всегда была незаконченной, и теперь кто-то пришёл и поставил последнюю стену. — Ты чего застыл? — Тэхен зашёл следом, мокрый, счастливый, с каплями дождя на ресницах. — Помогай давай, а то я сейчас превращусь в мышь. — В мышь? — Ну, промокшую. Ты же меня любишь? Скажи, что любишь. Чонгук не сказал. Он ещё не мог произнести эти слова. Они застревали в горле, как рыбные кости, — слишком острые, слишком опасные. Но он улыбнулся и взял следующую коробку. Тэхен не настаивал. Он вообще перестал настаивать на словах. Где-то три месяца назад он сказал: «Знаешь, я понял одну вещь. Слова — это просто звуки. Я могу сто раз сказать «я люблю тебя», и это ничего не изменит, если ты не чувствуешь. А я чувствую. Твою улыбку, когда я засыпаю у тебя на плече. То, как ты поправляешь мне воротник, даже если он не кривой. Как ты покупаешь зелёный чай с жасмином, хотя сам пьёшь чёрный. Слова — это декорация. А действия — это стены. И я, кажется, уже живу в доме, который построил из твоих действий. Название не важно». Чонгук тогда промолчал, но в тот же вечер купил Тэхену новую кружку — с рыжим котом. И Тэхен понял. Он всегда понимал.

***

Первые две недели совместной жизни прошли как на цыпочках. Тэхен пытался не занимать слишком много места — вешал свою куртку не на крючок Чонгука, а на соседний. Ставил зубную щётку в отдельный стакан (розовый, купленный специально для переезда). Не трогал дневник Чонгука, который лежал на тумбочке — тёмно-синий, с потёртыми углами, тайна, запечатанная не замком, а молчаливым согласием. — Ты можешь его читать, — сказал однажды Чонгук, заметив, как Тэхен бросил взгляд на дневник. — Там всё про Юнги. Если хочешь знать, кто он был… прочитай. Тэхен покачал головой. — Не хочу. — Почему? — Потому что это твоё. Не моё. Я не имею права заходить в комнату, где ты плачешь, без стука. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. В груди заныло — не от боли, а от того, как бережно Тэхен обращался с его раной. Не пытался заклеить пластырем и сказать «заживёт». Просто сидел рядом и дышал в такт. — Ты странный, — сказал Чонгук. — Я знаю. — Тэхен улыбнулся. — Но тебе нравятся странные. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты выбрал меня. Чонгук не стал спорить. Он не был уверен, что выбирал. Скорее, Тэхен случился с ним, как дождь, как весна, как утро после долгой бессонницы. Но от этого спорить хотелось ещё меньше.

***

На двадцатый день они завели кота. Тэхен пришёл с работы и сказал: «Знаешь, я видел объявление. У одной волонтёрки котята, рыжие, как… ну, как рыжие. Поехали, выберем?» Чонгук хотел отказаться. Кот — это ответственность. Кот — это тот, кто будет ждать тебя дома. Кот — это шаг к чему-то постоянному, к чему-то, что нельзя просто взять и бросить, если станет больно. Но потом он вспомнил, как Юнги говорил: «Чонгук, если бы у нас не было аллергии, я бы завёл рыжего кота. Самого наглого. Чтобы он будил меня по утрам, тыкая лапой в лицо». — Поехали, — сказал Чонгук. В приюте было шумно. Собаки лаяли, котята пищали, волонтёрка — девушка с огромными глазами и уставшей улыбкой — показала им трёх рыжих братьев. Один спал, свернувшись клубком. Второй играл с бумажкой. Третий… третий сидел в углу и смотрел на Чонгука. Именно смотрел. Не просил еды, не мяукал, не требовал внимания. Просто смотрел — жёлтыми, чуть раскосыми глазами, как будто узнавал. — Вот этот, — сказал Чонгук, не дослушав про характеры и повадки. — Почему он? — спросил Тэхен. — Он похож на того, кто умеет ждать. Тэхен посмотрел на Чонгука, потом на котёнка, и вдруг рассмеялся — тихо, счастливо, как будто ему только что подарили всё, о чём он мечтал. — Имя? — спросила волонтёрка. — Ёнги, — сказал Чонгук, не подумав. Тэхен замер на секунду, но ничего не сказал. Только кивнул. Ёнги. Рыжий кот с жёлтыми глазами, который будет спать на коленях Чонгука, мурлыкать, когда тот плачет, и царапать дверь в ванную, если его не пускают. Ёнги. Почти как Юнги. Только одна буква разницы. Тэхен не спрашивал, почему. Он просто погладил котёнка и сказал: «Добро пожаловать домой, Ёнги».

***

Дома кот освоился за три часа. Обнюхал все углы, попробовал на зуб обувь Чонгука (взял себе правило грызть только левый кроссовок, правый не трогал, будто знал, что правая нога у Чонгука болит от старой травмы), забрался на диван и уснул в позе «морская звезда». Чонгук сидел рядом, гладил его по рыжей шерсти и думал о Юнги. «Ты говорил про рыжего кота. Вот он. Наглый, как ты и хотел. Уже стащил мой носок и спрятал под кровать. Ты бы смеялся. Ты бы назвал его «бандит». И кормил бы с руки, хотя запрещал мне кормить с руки, потому что «они привыкают, Чонгук». Ты сам бы привык. Ты бы спал с ним в обнимку, а на меня бы не хватало места, и ты говорил бы: «Чонгук, переселяйся на диван, коту нужно тепло». Я бы переселялся. Я бы спал на диване и слушал, как ты мурлычешь коту в ответ. Ты всегда умел разговаривать с животными. Ты говорил, что они лучше людей. Ты был прав. Кот не спросит, почему я до сих пор ношу твоё кольцо. Кот просто ляжет на грудь и будет греть. А я буду гладить его и делать вид, что это ты». Чонгук достал дневник. Открыл на чистой странице, придерживая рукой кота, который проснулся и решил, что ручка — это добыча. «Ёнги уже пытается съесть мою ручку. Наверное, он чувствует, что ты рядом. Или я просто хочу в это верить. Тэхен не спрашивает, почему кот назван почти твоим именем. Он вообще почти не спрашивает про тебя. Я думаю, он боится. Не тебя, не твоей тени. А того, что я сломаюсь, если он нажмёт на нужную точку. Он бережёт меня, Юнги. Бережёт так, как берегут фарфоровую чашку, которая уже треснула. Он знает, что я могу разбиться от одного неосторожного слова. И он молчит. Он молчит уже восемь месяцев. Я даже не знаю, как он это делает. Как можно так сильно любить и так терпеливо ждать?» Кот поймал ручку. Чонгук отнял, погладил его по пузу — Ёнги замурлыкал, зажмурился, превратившись в рыжий шарик счастья. «Ты бы его полюбил», — подумал Чонгук. — «Ты бы полюбил его так же, как полюбил меня. Полностью. Без остатка. Потому что ты умел любить — правда, не показывал этого. Ты прятал любовь в кофе по утрам, в молчаливом «как дела?», в том, как поправлял мою футболку, когда я выходил из дома. Ты прятал любовь везде. И я находил её. И находил. И находил. До сих пор нахожу. В рыжем коте. В зелёном чае, который я научился пить ради Тэхена. В том, как я смеюсь, когда он щекочет меня. Я нахожу тебя в своей новой жизни. Ты не ушёл. Ты просто… стал другим. Ты стал тем, кто смотрит на меня из воспоминаний. И тем, кто разрешил мне жить дальше»*. Чонгук закрыл дневник. Ёнги открыл один глаз, посмотрел на него с выражением «ты ещё здесь?», и снова закрыл. В дверь постучали — условный стук Тэхена: два коротких, один длинный, как азбука Морзе, которую они придумали в первый месяц знакомства. — Можно? — спросил Тэхен из-за двери. — Да. Тэхен вошёл с двумя кружками чая. Сел рядом, протянул одну Чонгуку. Посмотрел на дневник, на кота, на лицо Чонгука — опухшее, хотя он не плакал. Просто так выглядит лицо человека, который слишком долго думает о том, кого нет. — Ты снова писал о нём? — спросил Тэхен. Без ревности. Без любопытства. Просто — констатация факта. — Да. — Тяжело? — Нет. Уже нет. Просто… привык. Как дышать. Не думаешь о том, что дышишь, но если перестанешь — умрёшь. Тэхен сделал глоток чая. Молчал. Потом сказал: — Знаешь, я иногда думаю: если бы он был жив, мы бы могли быть друзьями. Он бы меня, наверное, невзлюбил. — Почему? — Потому что я похож на солнце, а он был похож на луну. Солнце и луна редко встречаются. Но когда встречаются — бывает затмение. А затмение — это красиво, но страшно. Люди боятся затмений. Чонгук повернулся к нему. Тэхен сидел, сжимая кружку обеими руками — его любимая поза, когда он хотел согреться, хотя в комнате было тепло. — Он бы тебя полюбил, — сказал Чонгук. — Ты так думаешь? — Я знаю. Потому что я полюбил тебя. А мы с ним были… мы были одной кровеносной системой. Если сердце любит, то и вены тоже. Тэхен замер. Чай чуть не пролился. — Ты сказал «полюбил», — прошептал он. — В прошедшем времени. — Я сказал в настоящем, — ответил Чонгук, только сейчас заметив оговорку. — Или в прошедшем. Не знаю. Я не умею говорить о любви. Она всегда какая-то… не такая, как нужно. — Какая «нужно»? — Обычная. Простая. «Я люблю тебя, пойдём в кино». А у меня получается: «Ты мне нравишься, но я боюсь, что мёртвый человек, которого я люблю больше всего на свете, обидится, если я скажу это громко». — Он не обидится, — сказал Тэхен. — Откуда ты знаешь? — Потому что если он любил тебя так, как ты рассказываешь — а ты рассказываешь, Чонгук, ты думаешь, я не слышу, когда ты говоришь во сне? — то он хотел только одного: чтобы ты был счастлив. Даже если счастливым тебя делает кто-то другой. Чонгук опустил голову. Ёнги проснулся окончательно, потянулся, переполз с дивана на колени Чонгуку, свернулся клубком. — Я боюсь, — признался Чонгук. — Не того, что разлюблю Юнги. Я никогда его не разлюблю. Боюсь, что полюблю тебя. По-настоящему. А потом ты уйдёшь. Или умрёшь. И я снова останусь один, с двумя могилами вместо одной. Тэхен поставил кружку, взял лицо Чонгука в ладони — осторожно, как берут в руки бабочку, чтобы не стереть пыльцу с крыльев. — Я не уйду, — сказал он. — Я не могу обещать, что не умру. Никто не может. Но я могу обещать, что буду с тобой каждый день, пока жив. И когда я умру — а я умру, все мы умрём, Чонгук, это не трагедия, это закон природы — ты не останешься один. Потому что ты научишься жить. Ты уже учишься. И однажды ты поймёшь, что любовь не кончается со смертью. Она просто превращается во что-то другое. В кота. В дневник. В зелёный чай по утрам. В то, как ты поправляешь мой воротник, хотя он не кривой. Чонгук смотрел в глаза Тэхена. Они были тёмными, как кофе, и такими же глубокими. В них не было ни капли сомнения — только уверенность. Только любовь. Такая спокойная, такая надёжная, такая не похожая на ураган, которым была любовь к Юнги. «Юнги был штормом, — подумал Чонгук. — А Тэхен — тихой гаванью. Шторм научил меня чувствовать. Гавань учит меня оставаться». Он не сказал «я люблю тебя». Но он накрыл ладонями руки Тэхена, сжимающие его лицо, и поцеловал кончики его пальцев — каждый, от большого до мизинца. Так же, как когда-то целовал пальцы Юнги. И в этом жесте не было сравнения. Было продолжение. Было эхо. Был мост между прошлым и будущим, по которому Чонгук учился идти, не оглядываясь в страхе, а оглядываясь с благодарностью. Тэхен выдохнул — так, будто держал воздух в лёгких целую вечность. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что пробуешь. Чонгук не ответил. Он просто взял кружку с чаем, отпил глоток — зелёный, с жасмином, тёплый, как руки Тэхена. Ёнги замурлыкал громче, устроившись у него на коленях. За окном заканчивался дождь, и первые лучи солнца пробивались сквозь тучи, падая на пол жёлтыми полосами — такими же, как в тот день, когда Юнги спросил: «Ты бы любил меня, будь я камнем?» Чонгук улыбнулся этому воспоминанию. Не заплакал. Улыбнулся. «Ты камень, — подумал он. — Но я люблю тебя. Несмотря на камень. Благодаря камню. Потому что ты научил меня, что любовь не зависит от формы. Она зависит только от того, кто смотрит». Тэхен придвинулся ближе, положил голову ему на плечо. Чонгук чувствовал тяжесть — не груз, а приятную, жирную тяжесть живого тела, которое доверилось ему. Ёнги вздохнул во сне. Чай остывал в кружках. — Как ты думаешь, — спросил Тэхен, — мы когда-нибудь перестанем бояться? — Нет, — ответил Чонгук. — Но, наверное, в этом и смысл. Не перестать бояться. А научиться бояться вместе. Тэхен усмехнулся в его плечо. — Ты теперь говоришь как философ. — Это Юнги научил. Он говорил, что жизнь — это не отсутствие страха, а способность идти вперёд, даже когда коленки трясутся. — Мудрый был человек. — Был. — Чонгук выдержал паузу, сжимая кольцо под футболкой. — Был. И остался. Они сидели так до вечера. Дождь кончился. Солнце село. Ёнги проснулся, потребовал еды, получил, съел, снова уснул — теперь уже в переноске, которую Тэхен поставил в углу спальни, рядом с кроватью, где они спали вдвоём. А ночью, когда Тэхен уже заснул, Чонгук достал дневник и написал последнюю на сегодня страницу. «Ёнги спит. Тэхен спит. Я один. И это одиночество больше не пугает меня — оно стало моим сообщником. В этой тишине я слышу тебя лучше всего. Ты здесь. Не в коте, не в Тэхене, не в дневнике. Ты в том, как я смотрю на луну и думаю «Юнги бы это понравилось». Ты в том, как я покупаю чёрный кофе, хотя пью зелёный чай. Ты в том, как я иногда зову Ёнги «Юнги» по ошибке, и кот поворачивает голову, будто откликается. Ты остался во всех моих оговорках, во всех привычках, во всех неправильных словах, которые я продолжаю говорить, потому когда-то говорил их ты. Сегодня Тэхен сказал, что мы не перестанем бояться. Он прав. Я боюсь. Боюсь, что однажды утро наступит, и я первым делом подумаю не о тебе. Боюсь, что полюблю его так сильно, что твоя память перестанет быть болезнью, а станет просто… страницей в книге, которую я закрыл. Боюсь, что я хочу этого. Боюсь, что не хочу. Но, наверное, самый главный страх я победил сегодня. Я позволил себе быть счастливым. Не на секунду. Не на минуту. А целый вечер. Смеялся над дурацкими шутками Тэхена. Кормил кота с руки. Думал о том, какой у Тэхена смешной храп. И только когда лёг в постель, вспомнил, что не вспоминал тебя несколько часов подряд. Прости. Это не значит, что я забыл. Это значит, что я учусь жить. Как ты и просил. Я учусь, Юнги. Медленно. Тяжело. Спотыкаясь на каждом шагу. Но учусь. Спасибо, что разрешил». Он закрыл дневник, положил под подушку — там, где когда-то лежала рука Юнги, а теперь спала рука Тэхена, переплетённая с его собственной. Повернулся на бок, уткнулся носом в затылок Тэхена, вдохнул запах — мятный шампунь, немного пота, немного кофе. Запах живого человека, который дышал рядом, который выбрал его, который ждал и будет ждать столько, сколько понадобится. — Спокойной ночи, — прошептал Чонгук. — Спокойной ночи, — ответил Тэхен сквозь сон, и его рука сжала пальцы Чонгука чуть сильнее. Ёнги завозился в переноске, перевернулся на другой бок, замурлыкал. Тишина наполнилась дыханием троих живых существ — двух людей и одного кота, который, возможно, был не просто котом, а обещанием, которое Чонгук дал себе и Юнги: жить дальше. Не забывая. Не предавая. А просто — жить. С каждым днём у него получалось всё лучше.