Под кожей

Четыре года, один месяц и шесть дней после Это случилось в субботу, когда за окном всю ночь шёл дождь, а к утру небо очистилось, и в комнату ворвался свет — не золотой, как весной, а белый, зимний, почти прозрачный. Ёнги спал в ногах кровати, свернувшись калачиком, и даже не проснулся, когда Чонгук осторожно высвободил руку из-под головы Тэхена. Тэхен спал на животе, раскинувшись, как всегда. Его лицо было безмятежным — без той вечной улыбки, которая появлялась при людях. В покое он казался старше, серьёзнее. Чонгук смотрел на него и думал о том, как много времени прошло. Четыре года, один месяц, шесть дней с того момента, как сердце Юнги остановилось. И почти два года с того дня, как Тэхен ворвался в его жизнь с книжкой про котов. «Я никогда не смогу полюбить его так, как любил Юнги», — подумал Чонгук. И это не было грустью. Это было знанием — таким же твёрдым, как гранит, на котором выбито имя. Он принял это. Он принял, что его сердце — это старая квартира, где одна комната навсегда заперта, и ключ потерян. Но он также понял, что можно жить и в остальных комнатах. Можно приглашать гостей. Можно смеяться на кухне. Можно спать не в одиночестве. Тэхен не просил ключ от запертой комнаты. Он просто сидел в гостиной, пил чай и ждал, когда Чонгук сам выйдет. Сегодня Чонгук вышел. Он не планировал этого. Просто утро было слишком светлым, а Тэхен слишком красивым, а в груди слишком долго было пусто, чтобы продолжать игнорировать тепло, которое разливалось по венам каждый раз, когда Тэхен смотрел на него своими тёмными, бездонными глазами. Чонгук провёл пальцами по позвоночнику Тэхена — от шеи до поясницы, лёгкими касаниями, как по клавишам фортепиано. Тэхен вздохнул во сне, пошевелился, и Чонгук почувствовал, как под его пальцами напряглись мышцы. — Чонгук? — пробормотал Тэхен, не открывая глаз. — Мм. — Что ты делаешь? — Ничего. — Ты меня гладишь. — Это ничего? Тэхен открыл глаза. Повернул голову, чтобы видеть Чонгука. Его взгляд был сонным, но в нём уже загоралось что-то — медленно, как огонь, раздуваемый ветром. — Ты уверен? — спросил Тэхен. Он не уточнял, в чём именно. Они оба знали. — Нет, — честно ответил Чонгук. — Но я больше не хочу быть уверенным. Я хочу просто… попробовать. Тэхен перевернулся на спину, и Чонгук оказался сверху, опираясь на локти, глядя в лицо человека, который ждал его почти два года. Два года. Семьсот тридцать дней. Семнадцать тысяч пятьсот двадцать часов. И каждый час Тэхен был рядом — не требуя, не настаивая, просто дыша в такт. — Ты знаешь, что я не смогу сказать тебе это, — прошептал Чонгук. — Слово. Оно застряло. — Знаю. — Ты не обижаешься? — Нет. — Тэхен поднял руку, коснулся щеки Чонгука. Кончики пальцев были тёплыми, чуть шершавыми. — Я не жду слов. Я жду тебя. А ты здесь. Чонгук наклонился и поцеловал его. Это был не первый их поцелуй — они целовались раньше, легко, на пробу, как пробуют еду в ресторане, чтобы понять, нравится ли. Но этот был другим. Глубоким. Медленным. Чонгук чувствовал вкус Тэхена — мятную зубную пасту, остатки сна, что-то сладкое, как карамель. И в этом вкусе не было ничего от Юнги. И это было правильно. Он скользнул губами по челюсти Тэхена, вниз по шее, туда, где бился пульс. Тэхен выдохнул — прерывисто, удивлённо. Его руки скользнули под футболку Чонгука, сжали спину, впились в лопатки. — Чонгук, — сказал он. Одно слово. В нём было всё: разрешение, мольба, любовь, которую Тэхен не скрывал, даже когда Чонгук не отвечал. Чонгук стянул с Тэхена футболку — серую, с вытянутым воротом, ту самую, которую Тэхен надел вчера вечером и забыл снять. Кожа под ней была бледной, с россыпью родинок на плечах. Чонгук провёл по ним губами — считая, запоминая, но не сравнивая. У Юнги родинки были другими. У Тэхена — свои. И это было не лучше и не хуже. Это было просто — по-другому. Они двигались медленно, как в танце, который разучивали долгие месяцы. Каждое прикосновение было вопросом и ответом одновременно. Чонгук входил в Тэхена так осторожно, будто тот был сделан из стекла — хотя Тэхен был крепче, чем казался, и шептал: «Сильнее, я не сломаюсь». — Я боюсь сделать больно, — сказал Чонгук, замирая. — Ты делаешь больно, когда останавливаешься, — ответил Тэхен, и в его глазах блестели слёзы — не от боли, а от чего-то другого, что Чонгук не решался назвать. Он продолжил. В тишине спальни, под приглушённый храп кота, под шум отступающего дождя. Он сжимал пальцы Тэхена, целовал его губы, чувствовал, как под ним тело прогибается, открывается, доверяется. Когда всё закончилось, они лежали, переплетённые, мокрые, тяжело дышащие. Тэхен уткнулся лицом в грудь Чонгука, и Чонгук гладил его по волосам — коротким, жёстким, не такими мягкими, как у Юнги. И это тоже было просто другим. — Ты в порядке? — спросил Чонгук. — Я в раю, — ответил Тэхен. И усмехнулся. — Ладно, не в раю. Но близко. — Я не сказал этого. — Знаю. — Я не могу. — Я знаю, Чонгук. — Тэхен поднял голову, посмотрел ему в глаза. Его лицо было раскрасневшимся, счастливым и немного грустным одновременно. — Ты можешь не говорить. Я слышу тебя без слов. Ты здесь. Ты не убежал. Ты не закрылся. Это уже любовь. Может быть, не та, которую ты дарил ему. Но моя. Я принимаю её такой, какая есть. Чонгук притянул его ближе, поцеловал в макушку. Внутри, в том месте, где жила память о Юнги, кто-то тихо заплакал. Но это были не слёзы предательства. Это были слёзы облегчения. — «On ne voit bien qu'avec le cœur. L'essentiel est invisible pour les yeux», — прошептал Чонгук. — Что это значит? — спросил Тэхен. — «Хорошо видит только сердце. Самого главного глазами не увидишь». Сент-Экзюпери. Юнги любил эту фразу. Он говорил, что любовь — это не то, что ты видишь. А то, что ты чувствуешь, даже когда не видишь. Тэхен помолчал. Потом сказал: — А я люблю другую. «C'est ta présence, pas tes mots, qui me fait rester». Это не цитата. Я сам придумал. На французском, который не знаю. — И что значит? — «Твоё присутствие, а не слова заставляет меня остаться». Чонгук не ответил. Он просто сжал его крепче.

***

Через два дня, после работы, Чонгук пошёл на кладбище. Он не брал с собой Тэхена — это было место, куда он ходил один. Как в дневник. Как в те воспоминания, которые никому не покажешь. Ёнги остался дома, дрыхнуть на диване. Зима была холодной, но без снега. Гранит казался ледяным, и Чонгук, прежде чем сесть на скамейку рядом с могилой, достал из рюкзака небольшую тряпку — всегда носил с собой — и протёр камень. Счистил грязь. Убрал прошлогодние листья. — Привет, — сказал он. — Извини, что долго не был. Две недели. Это много. Я знаю. Он сел, достал термос с чёрным кофе — для себя, хотя пил теперь зелёный чай, но на кладбище всегда брал чёрный, потому что Юнги пил чёрный. Налил в крышку от термоса, поставил на край могилы. — Сегодня я хотел тебе кое-что рассказать, — начал Чонгук. — У нас с Тэхеном был секс. Впервые. По-настоящему. Не просто «полежать и поспать». А всё. Я был сверху. Я целовал его. Я… он был красивым. Я не сравнивал тебя с ним, честно. Но я всё равно чувствовал себя так, будто перехожу черту. Ту, которую не хотел переходить. Ты просил меня жить. Ты не просил меня становиться монахом. Но почему тогда мне кажется, что я предаю тебя? Он замолчал. Ветер шевелил сухие ветки. Где-то далеко лаяла собака. Кладбище жило своей жизнью — тихой, размеренной, похожей на сон. — Я не сказал ему «люблю», — продолжил Чонгук. — Не мог. Слово застревает в горле, когда я даже думаю о том, чтобы произнести его в адрес кого-то другого. Оно твоё. Я подарил его тебе, и у меня нет второго экземпляра. Тэхен говорит, что понимает. Но понимает ли он на самом деле? Понимает ли он, что я никогда — никогда, Юнги, — не буду любить его так, как любил тебя? Не потому что он хуже. А потому что я уже израсходовал свою большую любовь. Весь запас. До последней капли. Ты забрал её с собой. А то, что осталось — это просто… остатки. Тёплые, нежные, но остатки. Ему этого мало. Я знаю. Но он говорит, что достаточно. Я не знаю, верить ли ему. Я вообще перестал понимать, что такое «достаточно». Достаточно для жизни? Достаточно для счастья? Имею ли я право на счастье, если оно без тебя? Чонгук достал из кармана дневник и ручку. Открыл на чистой странице. «Я трахнул Тэхена. Прости за грубость, но это правда. Я входил в него, и он стонал, и я целовал его шею, и мне было хорошо. Не так, как с тобой — с тобой было всепоглощающе, как пожар. С ним — как тёплый душ после долгого холода. Это не замена. Это другое. И я не знаю, имею ли я право на это другое. Ты говорил «живи». Ты не говорил «живи так, будто я умер, и тебе всё равно». Ты говорил «живи». Просто живи. Я пытаюсь. Я просыпаюсь по утрам, пью чай, глажу кота, хожу на работу. Но внутри меня есть уголок, где всегда тихо. Это твой уголок. Я захожу туда каждый день. Сижу. Молчу. Слушаю. Ты не говоришь ничего. Я знаю, что не скажешь. Но мне достаточно того, что ты был. Мне достаточно памяти о том, как ты пах — молоком и мылом. Мне достаточно того, как ты говорил моё имя во сне. Мне достаточно всего, что было. И этого «достаточно» тянет на целую жизнь, Юнги. Я не хочу нового. Новое приходит само. Я не звал его. Но оно пришло. И я не могу выгнать его, потому что… потому что Тэхен — это тоже жизнь. А ты просил меня жить. Прости. Я не знаю, что делаю. Я просто дышу». Он отложил ручку, поднял глаза к небу. Оно было низким, свинцовым, как крышка гроба. — «Was du liebst, lass frei. Kommt es zurück, gehört es dir für immer», — сказал он на немецком. Помолчал. Перевёл: — «Что ты любишь, отпусти. Если вернётся — твоё навсегда». Я отпустил тебя, Юнги. Ты не вернулся. Ты не можешь вернуться. Но я всё равно твой. Это не имеет смысла, да? Ты не принадлежишь мне, я не принадлежу тебе — тебя больше нет. Но сердце не понимает логики. Оно продолжает биться в старом ритме, который мы задали вместе. Чонгук допил кофе, встал, поцеловал кончики пальцев и приложил их к холодному граниту. — Я приду на следующей неделе. Расскажу, как дела у Ёнги. Он научился открывать дверцы шкафа. Тэхен злится. Я смеюсь. Мы живём. Знаешь, я, кажется, начинаю привыкать к слову «мы». Не «я и Юнги». А «я и Тэхен». И в этом нет предательства. Есть только… продолжение. Спасибо тебе за то, что разрешил. И за то, что научил меня любить. Без тебя я не смог бы полюбить даже так, как сейчас. Ты мой учитель, Юнги. Самый жестокий и самый добрый одновременно. Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Но на полпути остановился, достал телефон и отправил Тэхену сообщение: «Я люблю тебя? Не знаю. Но я хочу, чтобы ты знал: когда я с тобой, я не чувствую себя камнем». Ответ пришёл через минуту: «Когда я с тобой, я чувствую себя живым. А названия не важны». Чонгук убрал телефон в карман и улыбнулся. Впервые за долгое время — светло, без горечи.

***

Дома Тэхен варил суп. Ёнги крутился под ногами, выпрашивая кусочек курицы. Пахло луком, морковью и чем-то домашним, давно забытым — запахом тепла, которое не требует слов. Чонгук снял куртку, повесил на крючок рядом с курткой Тэхена. Снял кроссовки — левый шнурок снова развязался. Он посмотрел на него, вспомнил, как Юнги перевязывал ему шнурки, и не заплакал. Только вздохнул. Завязал сам. Криво. Как первоклассник. Тэхен обернулся, увидел его, улыбнулся. — Ну как? — спросил он. — Сходил? — Да. Поговорил с ним. — И что он сказал? — Сказал, что я могу любить тебя. Немного. По-своему. — Щедрый, — усмехнулся Тэхен. — Я думал, он будет ревновать. — Он не ревнует. Он любит меня. А когда любишь — желаешь счастья. Даже если счастье не с тобой. Тэхен подошёл, обнял, уткнулся носом в шею Чонгука. Ёнги тут же запрыгнул на кухонный стол, за что получил лёгкий шлепок по попе и непонимающий взгляд. — Чонгук? — Мм? — Я не прошу тебя говорить «люблю». Я прошу тебя только об одном: не уходи в себя. Если тебе плохо — скажи. Если тебе хорошо — покажи. Я разберусь. У меня хорошее воображение. Чонгук засмеялся — тот смех, который рождается в животе и поднимается вверх, лёгкий, как пузырьки в газировке. — Ты невозможный. — Я знаю. — Тэхен поцеловал его в уголок губ. — Но ты меня выбрал. Ну, или я тебя. В общем, мы друг у друга есть. А остальное — просто слова. Суп был готов. Они сели ужинать. Ёнги устроился на коленях у Чонгука, мурлыча как трактор. Тэхен рассказывал, как на работе появился новый сотрудник, который ходит в смешной шапке даже в помещении. Чонгук слушал, кивал, улыбался. И внутри, в том уголке, где жил Юнги, было тихо. Не больно. Не пусто. Просто тихо. Как в комнате, которую наконец перестали запирать на ключ, но в которую всё равно никто не входит, потому что она святая. Позже, когда Тэхен уснул, Чонгук сидел на кухне с дневником. Ёнги спал у него на коленях, и Чонгук писал, придерживая его одной рукой. «Сегодня я был на твоей могиле. Рассказал про нас с Тэхеном. Ты не ответил. Но когда я уходил, мне показалось, что гранит стал чуть теплее. Наверное, это просто солнце выглянуло. А может, ты. Я не знаю, во что верить. Я не знаю, есть ли жизнь после смерти. Я не знаю, слышишь ли ты меня. Но я продолжаю разговаривать с тобой, потому что если я перестану — то останусь один в своей голове. А в одиночестве сходить с ума легче, чем в компании. Спасибо, что ты был. Спасибо, что научил меня любить. Спасибо, что разрешил любить другого — не так, как тебя, но по-своему. Я никогда не скажу ему «я люблю тебя», Юнги. Это слово останется твоим. Но я буду с ним. Я буду рядом. Я буду целовать его, обнимать, заботиться о нём. Может быть, это и есть любовь. Просто — не та. И этого достаточно. Для него. Для меня. Для нас». Он закрыл дневник, поцеловал кольцо на цепочке и пошёл спать. Тэхен во сне обнял его, пробормотал что-то неразборчивое и притянул ближе. Чонгук закрыл глаза и подумал: «В конце концов, любовь — это не слово. Это действие. Это когда ты остаёшься. Когда не уходишь, даже если страшно. Когда выбираешь человека каждый день заново. Я выбрал Тэхена. Не вместо тебя. После тебя. Это разные вещи. И я надеюсь, ты понимаешь». Он уснул под размеренное дыхание двух существ — человека и кота, — и ему снился Юнги. Юнги улыбался, махал рукой и говорил: «Живи, Чонгук-и. Я всё вижу. И я рад за тебя». Чонгук проснулся в слезах, но не от боли. От облегчения. Он повернулся к Тэхену, поцеловал его в плечо и прошептал: — Спасибо, что ждёшь. Спасибо, что не требуешь. Спасибо, что ты есть. Тэхен не проснулся. Но его рука сжала пальцы Чонгука крепче. И этого было достаточно.

***

Четыре года, два месяца и восемнадцать дней после Тоска пришла неожиданно. Как всегда. Чонгук сидел на кухне, пил зелёный чай, смотрел на Ёнги, который охотился за солнечным зайчиком на стене. Тэхен был на работе — задерживался, прислал сообщение «не корми без меня этого рыжего бандита, я купил ему лакомства». Обычный вечер. Обычная тоска. Но не та, глухая, которая сжимала горло в первые годы. А другая — светлая, но острая, как лезвие, спрятанное в вате. «Сегодня я вспомнил, как ты смеялся, — написал Чонгук в дневник. — Не просто улыбался, а смеялся — запрокидывая голову, показывая дёсны, хрипло и заразительно. Ты смеялся так три раза. Я помню каждый. Первый — когда я уронил торт на пол за пять минут до твоего дня рождения. Второй — когда котёнок соседки залез тебе на голову. Третий — когда я сказал, что люблю тебя, а ты ответил «знаю». Ты тогда процитировал Хана Соло. Я засмеялся. А ты засмеялся на моём смехе. Мы смеялись десять минут, пока не заболели животы. Где теперь тот смех? Я хочу найти его. Я хочу услышать его ещё раз. Но знаю, что не услышу. И это знание — самое тяжёлое». Он отложил ручку, потянулся, посмотрел на часы. Тэхен должен был вернуться через час. А может, через два. Чонгук не знал. Он вообще перестал следить за временем, когда тоска накатывала. Время становилось резиновым — тянулось, не рвалось. Вдруг он вспомнил про коробку. Ту самую, которую привёз из старой квартиры три года назад. Стояла в углу кладовки, заваленная старыми журналами и пакетами. Внутри — альбом. Тот самый, с фотографиями. Чонгук не открывал его ни разу после переезда. Боялся. Знал, что если откроет — рассыплется. Но сегодня, в этой липкой, сладкой тоске, ему захотелось рассыпаться. Он встал, прошёл в кладовку, отодвинул коробки. Нашёл. Картонная, потрёпанная, с надписью «ФОТО — НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ» его же рукой. Чонгук вытащил её, отнёс в гостиную, поставил на пол перед диваном. Ёнги тут же подбежал, обнюхал, чихнул и сел рядом — наблюдатель. Чонгук открыл коробку. Сверху лежали старые чеки, билеты в кино, засушенный цветок — тот самый, который Юнги подарил ему после первой ссоры, сказав «мир, дурак». Всё это Чонгук перебирал медленно, трогая каждую бумажку, каждое воспоминание. А внизу — альбом. Тёмно-синий, почти чёрный, с выцветшей надписью «Наша история». Чонгук взял его в руки. Кожаный переплёт был потёртым, углы ободраны. Он открыл первую страницу. И там были они. Юнги и Чонгук. На первой фотографии — в парке, через месяц после знакомства. Юнги смотрит в камеру исподлобья, не улыбается, но в глазах — смех. Чонгук обнимает его со спины, подбородок на плече, улыбается во все тридцать два зуба. «Ты похож на щенка», — сказал тогда Юнги. «Твой щенок», — ответил Чонгук. Чонгук переворачивал страницы. Фотография за фотографией. Они на крыше дома Юнги, с бутылками пива и гитарой. Они в поезде, едущем к морю — Юнги спит, положив голову ему на колени. Они на пляже, мокрые, счастливые, солёные. Юнги строит рожицу. Чонгук целует его в щёку. Юнги краснеет, хоть это и не видно на фото — Чонгук помнит. Каждая фотография тянула за собой шлейф воспоминаний. Запахи, звуки, прикосновения. Голос Юнги, который говорил «Чонгук-и, не щекочи, я упаду». И смех. Тот самый смех, который Чонгук искал. Он дошёл до последней страницы. Там была фотография, сделанная за месяц до смерти Юнги. Они сидят на кухне, пьют кофе. Юнги смотрит не в камеру, а на Чонгука — с такой любовью, что у Чонгука перехватило дыхание. Он не помнил, кто сделал этот снимок. Может, таймер. Может, друг. Но взгляд Юнги — этот взгляд, полный нежности и какой-то тихой грусти, как будто он уже знал, что времени мало, — ударил в самое сердце. Чонгук провёл пальцами по фотографии, по лицу Юнги. — Я скучаю, — прошептал он. — Я так скучаю, что это похоже на болезнь, у которой нет названия. Он хотел закрыть альбом, но на последней странице, под фотографией, заметил уголок бумаги. Что-то, засунутое между страницей и переплётом. Чонгук осторожно вытащил. Это был лист бумаги — плотный, кремовый, сложенный вчетверо. На сгибах — потёртости, будто его открывали и закрывали много раз. Чонгук развернул. Узнал почерк. Почерк Юнги. Мелкий, слегка наклонный, с длинными хвостиками у букв «у» и «д». Такой знакомый, такой родной, что у Чонгука зазвенело в ушах. Он начал читать.

***

«Чонгук-и» Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Или я просто дурак, который написал письмо и забыл его в альбоме. Надеюсь, первое не случится, но я знаю жизнь. Она любит сюрпризы. И не всегда приятные. Я пишу это в три часа ночи. Ты спишь в соседней комнате — мы поссорились сегодня из-за того, что я опять не пришёл к ужину. Ты злился. Я делал вид, что не обиделся. Но обиделся. На себя. На то, что заставляю тебя ждать. На то, что не могу быть нормальным человеком, который умеет отключаться от работы и просто сидеть рядом, дышать, смотреть дурацкие фильмы, которые ты любишь. Ты спишь, а я пишу. Потому что не могу спать. Потому что мысли лезут в голову, как тараканы, и я не могу их выгнать. Я думаю о тебе. Всё время. Даже когда пишу музыку. Даже когда злюсь. Даже когда кажется, что мир рушится. Ты — единственное, что имеет значение. Не в пафосном смысле. В буквальном. Я могу потерять всё — работу, друзей, квартиру, здоровье. Но если ты останешься — я справлюсь. А если потеряю тебя — всё остальное не имеет смысла. Даже если у меня будет всё, без тебя это будет ничто. Ты спросишь: почему я не говорю тебе этого? Я говорю. Но не словами. Я говорю, когда просыпаюсь раньше тебя и просто смотрю. Я говорю, когда поправляю твой воротник — тот, который вечно кривой. Я говорю, когда покупаю тебе чёрный кофе, хотя ненавижу его запах. Я говорю всем своим существом. Я надеюсь, ты слышишь. Потому что если нет, значит, я плохо стараюсь. Я хочу залезть тебе под кожу, Чонгук-и. Звучит страшно, да? Я не маньяк. Но я хочу быть внутри тебя так глубоко, чтобы никто не мог меня оттуда выковырять. Хочу стать частью твоей крови, твоих костей, твоих мыслей. Хочу, чтобы даже когда меня не будет, ты чувствовал меня. В том, как пахнет дождь. В том, как звучит твоя любимая песня. В том, как кот мурлычет у тебя на коленях. Я хочу быть везде, где есть ты. «Je t'aime non seulement pour ce que tu es, mais pour ce que je suis quand je suis avec toi», — сказал как-то один поэт. Я выучил это для тебя. Это значит: «Я люблю тебя не только за то, кто ты есть, но и за то, кем я становлюсь, когда я с тобой». Когда я с тобой, я становлюсь лучше. Добрее. Спокойнее. Я перестаю бояться. Я перестаю быть тем колючим ёжиком, которым меня сделала жизнь. Ты — моя оттепель. Я боюсь одного: что однажды ты проснёшься и поймёшь, что я не стою твоей любви. Что ты слишком молод (на пять лет, да, но это пропасть, Чонгук, пропасть между двадцатью тремя и двадцатью восемью, я знаю, я был там). Что ты найдёшь кого-то проще. Веселее. Без моих ночных кошмаров, без моей одержимости работой, без моего неумения говорить о чувствах. Если это случится — если ты полюбишь кого-то другого, — я не буду мешать. Я уйду. Но я буду помнить каждую секунду с тобой. Каждый поцелуй в шею, когда ты думал, что я сплю. Каждый раз, как ты говорил моё имя во сне. Каждую глупую ссору, после которой мы мирились в постели, потому что слова были не нужны. Ты — лучшее, что со мной случалось. И если это письмо ты читаешь после того, как меня не стало, знай: я не жалею. Ни об одной минуте. Я жалею только о том, что не сказал тебе этого при жизни. Но я надеюсь, ты знал. Ты всегда знал, да? Ты чувствовал. Ты говорил, что чувствуешь меня. Я люблю тебя, Чонгук-и. Люблю так, что это не умещается в моём теле. Люблю так, что иногда мне трудно дышать. Ты — мой воздух. И если меня не станет, не переставай дышать. Дыши мной. Я буду в каждом твоём вдохе. Твой Юнги. P.S. Не смей плакать. Ладно, можешь. Но потом улыбнись. Ради меня. Хорошо? «Amor vincit omnia». Любовь побеждает всё. Даже смерть. Я в это верю. Ты должен верить тоже.»

***

Чонгук не заметил, как начал плакать. Слёзы текли по щекам, падали на бумагу, размывая чернила. Он не вытирал их. Не мог. Он сидел, сжимая письмо в руках, и чувствовал, как внутри, в том месте, где жила память о Юнги, что-то разрывалось и собиралось заново. Как будто Юнги обнял его через время, через смерть, через все невозможности. — Ты идиот, — прошептал Чонгук, смеясь и плача одновременно. — Ты всегда был идиотом. Зачем ты написал это? Зачем ты спрятал? Зачем заставил меня плакать, когда тебя нет рядом, чтобы вытереть мои слёзы? Ёнги подошёл, лизнул его мокрую щеку, замурлыкал. Чонгук обнял кота, прижал к себе, спрятал лицо в рыжей шерсти. — Ты знал, — сказал он Юнги, которого не было в комнате. — Ты знал, что уйдёшь. Ты знал, что оставишь меня. И ты написал это, чтобы я не забыл. Чтобы я знал, что был любим. По-настоящему. До безумия. Он перечитал письмо ещё раз. И ещё. И ещё. Каждое слово впитывалось в кожу, в память, в самую глубину. Особенно та строчка: «Я хочу залезть тебе под кожу». «Ты залез, — подумал Чонгук. — Ты там. И я не могу тебя оттуда вынуть. Даже если бы захотел. А я не хочу». Он не услышал, как открылась дверь. Тэхен вошёл с пакетом продуктов, улыбаясь — но улыбка сползла с его лица, когда он увидел Чонгука на полу, с мокрым лицом, с письмом в руках, с котом на коленях. — Чонгук? — Тэхен бросил пакет, подошёл, сел рядом. — Что случилось? — Я нашёл письмо, — сказал Чонгук, и голос его был чужим — тонким, сломленным, как у ребёнка. — От Юнги. Он написал его… он написал его до того, как… до того. Тэхен замер. Он смотрел на письмо, которое Чонгук всё ещё сжимал в руках, на альбом с фотографиями, на лицо Чонгука — красное, опухшее, прекрасное в своей боли. — Можно? — спросил Тэхен. Чонгук кивнул. Тэхен взял письмо, прочитал. Молча. Медленно. Его лицо не менялось — только глаза становились темнее, глубже, как колодцы, в которые кто-то бросил камень. Когда он закончил, он аккуратно сложил письмо, вернул Чонгуку и сказал: — Он любил тебя. По-настоящему. — Да. — И ты любил его. — Люблю, — поправил Чонгук. — Не в прошедшем. Я люблю его до сих пор. Тэхен опустил голову. Его пальцы сжались в кулаки, побелели костяшки. Он молчал долго — так долго, что Чонгук начал беспокоиться. — Тэхен? — Всё в порядке, — ответил Тэхен, но голос его дрожал. — Просто… я ревную. Глупо, да? Ревновать к мёртвому. — Не глупо. — Глупо. Потому что я знаю, что ты не можешь перестать его любить. И не должен. Это было бы неправильно. Предательством. Но я всё равно ревную, Чонгук. Каждый раз, когда ты смотришь в пустоту и улыбаешься — я знаю, ты думаешь о нём. Каждый раз, когда ты зовёшь кота «Ёнги» с придыханием — я знаю, ты хотел бы, чтобы это был он. Каждый раз, когда ты пишешь в своём дневнике — я знаю, ты разговариваешь с ним. И я… я хочу быть на его месте. Я хочу, чтобы ты так же смотрел на меня. Говорил со мной. Любил меня так, как любишь его. Чонгук молчал. Он не мог ничего сказать, потому что Тэхен был прав. Всё, что он сказал, было правдой. — Я знаю, что это нечестно, — продолжил Тэхен, и его голос сломался. — Ты не виноват, что любишь его. Я не виноват, что люблю тебя. Но от этого не легче. Я чувствую себя вторым. Всегда вторым. Не хуже — вторым. И я не знаю, как с этим жить. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь привыкнуть к тому, что моя любовь никогда не будет для тебя такой же всепоглощающей, как его. — Тэхен… — Не надо меня утешать. — Тэхен поднял голову, и Чонгук увидел его глаза — красные, сухие, но в них стояло отчаяние. — Я выбрал это сам. Ты не обещал мне ничего. Ты говорил, что не сможешь любить меня как его. Я знал. Я согласился. Я думал, что смогу. Что моей любви будет достаточно для двоих. Но иногда… иногда я чувствую, что задыхаюсь. Как будто он сжимает мою шею из прошлого. Не специально. Просто он там есть. И всегда будет. А я хочу, чтобы меня видели. Не сквозь него. А просто — меня. Чонгук протянул руку, коснулся щеки Тэхена. Тот вздрогнул, но не отстранился. — Я вижу тебя, — сказал Чонгук. — Не сквозь него. Тебя. Тэхена. Который улыбается как солнце. Который купил мне книжку про котов в первый день знакомства. Который ждал меня два года. Который спит на моей подушке, потому что на своей «неудобно». Ты не второй. Ты другой. И это не хуже. Просто… по-другому. Юнги был ураганом. А ты — тихой гаванью. Мне нужна была гавань, Тэхен. Мне нужен был кто-то, кто не сломает меня ещё больше. Ты не сломал. Ты склеил. Частично. Не полностью. Но я уже не рассыпаюсь при каждом порыве ветра. Тэхен закрыл глаза, и слеза — одна единственная — скатилась по его щеке. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, что ты не можешь ответить. Но я всё равно буду говорить. Потому что это правда. И я не хочу её скрывать. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Я чувствую. Я не могу сказать это слово, но я… я пытаюсь показать. Каждым действием. Каждым взглядом. Каждым поцелуем. — «Die Liebe ist ein schweigender Begleiter», — прошептал Тэхен. — Что это? — «Любовь — молчаливый спутник». Немецкая пословица. Моя бабушка говорила. Она говорила, что настоящая любовь не нуждается в словах. Она просто идёт рядом. Дышит в спину. Поправляет шарф, когда ветер. Молча. Потому что если слова нужны — значит, любви недостаточно. Чонгук притянул Тэхена к себе, обнял, прижал его голову к своей груди. Тэхен слушал сердцебиение — то самое, которое когда-то принадлежало только Юнги, а теперь стучало для них двоих. — Я не могу обещать, что когда-нибудь скажу это слово, — сказал Чонгук. — Но я могу обещать, что не уйду. Что я буду здесь. Что я буду стараться. Каждый день. Ради тебя. Ради нас. Ради того, чтобы ты не чувствовал себя вторым. — Этого достаточно, — сказал Тэхен в его футболку. — Наверное. Я научусь верить в это. Они сидели на полу, обнявшись, пока Ёнги не потребовал ужин и не разогнал их своим громким «мяу». Чонгук рассмеялся сквозь слёзы. Тэхен улыбнулся — не солнечной улыбкой, а той, тихой, которая появляется, когда боль отступает, но не уходит совсем. Позже, когда Тэхен кормил кота, Чонгук спрятал письмо в дневник — на последнюю страницу, туда, где писал о любви, которую никогда не перестанет чувствовать. «Я нашёл твоё письмо, — написал он. — Ты просил не плакать. Я плакал. Ты просил улыбнуться. Я улыбнулся. Ты сказал, что хочешь залезть мне под кожу. Ты там. Ты всегда был там. И теперь я знаю, что никогда не смогу полюбить никого так же сильно, как тебя. Но это не значит, что я не люблю Тэхена. Я люблю его. По-своему. По-другому. Не заменяя тебя. Просто заполняя пустоту, которую оставил ты. Ты был прав: «Amor vincit omnia». Любовь побеждает всё. Даже мою неспособность сказать это слово ему. Даже его ревность. Даже время. Ты победил, Юнги. Ты всегда побеждал. И я рад, что проиграл тебе свою жизнь». Он закрыл дневник, поцеловал кольцо и пошёл на кухню, где Тэхен уже наливал ему чай — зелёный, с жасмином, с мёдом. Ёнги сидел на столе, как царь, и требовал добавки. — Ты знаешь, — сказал Тэхен, подавая кружку, — я, наверное, никогда не перестану ревновать. Но я буду пытаться. Потому что ты того стоишь. — Я не стою, — ответил Чонгук. — Ничего. Ни твоей любви. Ни его. Но вы оба почему-то думаете иначе. И я, наверное, когда-нибудь поверю вам. Он отпил чай. Ёнги спрыгнул со стола, подошёл к Чонгуку, потёрся о ноги. Тэхен смотрел на них и думал о том, что даже ревность — это часть любви. И если она сжимает шею, значит, есть чем дышать. Значит, жива. Значит, есть надежда. «C'est la vie», — подумал он. Такая жизнь.