Звери спрятались в кусты...

      Мы наконец вышли к той самой дороге, которую так усердно искали несколько часов. Трасса, по которой редко проезжали разные машины. Тумана не было, дождь бил об асфальт крупными каплями. Из леса доносился протяжный вой, но не Цезаря. Кажется, это были волки. Мы упали посреди дороги и завыли в голос. По щекам обильно текли слёзы, смешиваясь с дождём. Щёки Ани залились алым, дорожки которых быстро смывал дождь. Обнявшись, мы рыдали, под агрессивный гул сигналов машин. Холод пробирал до дрожи, нас трясло от него вместе с истерикой. Какое-то продолжительное по ощущениям время мы так и просидели, промокая насквозь. Нам уже было всё равно. Мы понимали, что это конец.       Я смутно помню то, что происходило дальше. Всхлипывая и часто спотыкаясь, девочки медленно тащили меня домой. Было достаточно темно. Одна из грузовых машин, на пути к посёлку, остановилась возле нас и предложила подвезти. Мы согласились. Водитель задавал кучу вопросов, инициативу за ответы на них взяла на себя Ира, пусть и нехотя, сбивчиво. Мужчина был очень обеспокоен нашим состоянием, но мы были слишком шокированы и уставши, чтобы как-либо объяснить ему все обстоятельства нашего дела. Да и мог ли он поверить?       В один момент Аня начала вести себя словно сумасшедшая. Она кричала, билась в истерике, говорила что-то невнятное, чем очень сильно напугала водителя. По словам Иры, он был готов остановиться и высадить нас на трассе, боясь за свою жизнь. Он говорил о том, что его обманывают и просто хотят ограбить, мол, таких историй сейчас целая куча. Зачем тогда решил подвезти нас? Он замялся. Ире стоило огромных усилий успокоить его и Аню. Пришлось попросить привезти нас в больницу, а не прямиком домой. Он высадил нас у поста полиции, проводил до дежурки, и, пока не изложил всё то, что успел услышать и увидеть, не ушёл. В будущем его хотели вызвать как одного из свидетелей, но он уехал в рейс и дозвониться до него не было возможности. Полиции пришлось использовать то, что он рассказал в свой первый приезд.       Этого трудно было избежать. Дело сразу заинтересовало полицию. Вызвали скорую, начались расспросы. Я сразу же начал просить поскорее отправить кого-нибудь в тот лес, чтобы ещё успеть спасти Никиту и Колю. В тот момент я мог думать только об этом. Вот возможность всё исправить, возможность помочь ребятам, оставшимся там, вытащить их. Но на это никто не реагировал.       Нас отвезли в больницу. Обработали и перевязали раны, вызвали родителей. Мать пару раз падала в обморок, и я помню, как над ней стояла толпа медработников и откачивали, поднося пахучую вату к носу. Меня приводили в сознание точно также. Она рыдала, видя мою руку, а точнее её отсутствие. Я плакал вместе с ней. Она пыталась обнимать меня, но было слишком больно от каждого прикосновения. Влили в меня тогда несколько пакетов крови, чтобы восполнить потерю. Бабушка Иры тоже плакала, обнимая и успокаивая свою внучку. И я впервые увидел мать Ани, которая, всегда деспотичная и злая по рассказам девушки, ступором стояла и смотрела на свою дочь, не зная за что и хвататься. А после упала на колени и закричала голосом, полным отчаяния. Она была очень внешне похожа на свою дочь, а точнее, дочь была очень похожа на неё, почти копия. И в приступе истерики они вели себя достаточно похоже.       Родителей Никиты не было. Либо до них не дозвонились, либо они не сочли нужным явиться. Я не знал, ведь для меня в тот момент было важно совсем не это. Я всё пытался выловить из толпы полицейских, буквально умолял их выслушать меня, отправить в тот лес патруль, прочесать все окрестности, собрать группу волонтёров, и найти мальчиков. Но все отмалчивались, игнорировали меня. Нас покормили, напоили, родители принесли чистые тёплые вещи.       Пару дней мы провели в больнице. Что было за её пределами мне неизвестно, я большую часть времени спал без сил, временами просыпаясь от воплей Ани в соседней палате. Каждую ночь она кричала в истерике, чем по первости пугала медиков и остальных больных. Выбегая из палаты, я видел, как она сидит в коридоре на полу, кричит во всё горло что-то невнятное и рвёт на голове волосы. Долгое время врачи думали, что у неё просто сильный шок и вот-вот она оклемается, вкалывали успокоительные. Ира сидела рядом с подругой, обнимала её, получала сильные удары от подруги, которая явно была не в себе и не понимала ни что происходит, ни что она делает. А я смотрел. Смотрел и ощущал, как по щекам текут слёзы.       Затем начались долгие допросы. Нас допрашивали по отдельности в наших палатах в присутствии родителей. Временами я слышал, как за стенками выли и рыдали, как кричала Аня, впадая в очередной припадок. Тогда в коридоре был переполох, звали медперсонал, пытались успокоить девочку. Так и не допросив её до конца, её экстренно отправили в психиатрическую больницу, всё-таки признав её невменяемость. По словам находившихся в палате, впадая в истерику, она пыталась придушить себя руками, драла ногтями кожу на себе и говорила о том, что не заслуживает жить, раз не жив больше Никита. Я мог себе представить это зрелище, и полностью понимал её чувства.

***

— Никита… он… он же не хотел умирать… — говорила девушка, царапая руки ногтями. — Что вы имеете в виду? — Я не должна была уходить! Это мы виноваты! Мы все виноваты! — она впала в припадок, рвя на себе волосы. Её мать в панике смотрела на дочь, обнимала её, успокаивала. Повязка на глазах девушки снова наполнилась кровью. — Это всё он! Это всё Саша! Он убил! Он убил! Я слышала!       Пометка: состояние невменяемое. Госпитализирована в Психиатрическое учреждение №4 района Т. Показания не считаются достоверными.       

***

      Как рассказывала позже Ира, она старалась объяснять всё чётко и по делу, но эмоции захватывали, она много плакала и много времени уходило на то, чтобы успокоить её. Часто она оговаривалась, путалась, выступал акцент из-за чего было тяжело её понять. Также она в истерике переходила на английский, который не знали ни полицейские, ни её бабушка. Всё затянулось.

***

— Расскажите, что произошло в лесу. — Мы… мы зашли в лес, чтобы найти Колю. Там была девушка… с собакой… она исчезла, и… — Какая девушка? Что за собака? Уточните. — Я не знаю! Она просто… она будто растьворийлась! — — Пожалуйста, Ира, спокойно. Кто последний был с Никитой? — Саша. Но он его не убивал! — кричала девушка. — А вы это видели? — Мы кричьали ему останьовиться… что он можьет убить его… — Так что же вы видели? — Ми нашли Никиту у большого дерьева. Он лежал, бубнил себе что-то под нос и громко жаловалься на то, что всё происходящее с ним незаслужьенно, ругался на родителей, на нас с Аней, на Сашу… — Как думаешь, ругательства Никиты могли взбесить Сашу? — Я… так не думаю. Ми все очьень перезивальи за Никиту и хотьели поскорее забрьать его. Нам било нье до руганьи. Но… — Но? — Они начьали ругаться. Саша вёл себя странно. Мы ели грибы в лесу и ягоды, мне кажеться, что просто они подействовали на нас… — Но раз вы вместе ели их, почему эффект у всех разный? Почему, как ты говоришь, Саша вёл себя странно и видел то, что мы слышали ранее, а ты видела совсем другое? — Я… я не зьнаю. — Кхм… ладно, продолжай. — While Nikita kept sitting by the tree, not letting Anya crawl up to him and arguing with us, Sasha quickly grabbed the axe, and… (Пока Никита продолжал сидеть у дерева и не позволял Ане подползти к нему, ругался с нами, Саша быстро схватил топор, и…). — Ира, на русском, пожалуйста. — Простите… Я.. я… — Всё хорошо. Соберись и продолжай. — они дали ей пару минут, в течении который Ира выпила стакан воды и сдерживала сильные порывы слёз. — И… И… — она всхлипнула, будто снова оказываясь в том моменте. — И он ударил ему прямо в руку. Никита закричал, кровь хлынула ручьём… Я слышала, как трещали кости от каждого нового удара, как визжал Никита… Как плакала Аня… Я зажмурилась, закрыла уши и старалась не смотреть, временами кричала, чтобы он остановился… — она окончательно расплакалась, её всю трясло, и она хваталась руками за голову. — На этом всё. — следователь кивнул подчинённым, и они увели Иру. — Ну что ж… — собрав руки в замок и поставив их перед собой на стол, он сухо сделала запись в документе. — Думаю, дело раскрыто. — Ньет... Нэ зньаю... Нэ помнью... Но он би нэ сталь! — Значит, вы не уверены? — его рука замерла над бумагой и он тяжело вздохнул.       Пометка: путается в показаниях. Трудности в расшифровке фраз. Показания ненадёжные.       

***

      Рассказывая все подробности дела, я словно снова окунался в те события. Тоже плакал, но старался взять себя в руки. Часто я начинал истерить, говоря о том, что сейчас не время для всего этого, что нужно спасать ребят, пока есть возможность. К третьему часу допроса я уже смирился, что толку от них никакого. У следователя сразу возникло подозрение на мой счёт, когда я упоминал своё помутнение рассудка и галлюцинации. Он начал задавать вопросы, связанные с моим хобби, о моих драках. Уже тогда я понял, к чему он клонит, но убедил его, что никогда в жизни не думал об этом и никогда не увлекался, что подтвердила и мать, рассказав ему, как я возился с Колей и детьми в библиотеке.       Следователь хмыкнул, услышав от меня имя Миры. Записал: “галлюцинации на фоне стресса”. Я хотел закричать, что она реальна, что именно она гоняла нас по лесу, но видел его глаза — там не было ни капли веры. Для них Мира — моя выдумка. Для меня — причина всего.       На моменте с деревом и топором меня окончательно записали в подозреваемые. Тогда следователь стал значительно жёстче, серьёзнее, а вопросы всё более двойственными. На мои попытки продолжить рассказ, он возвращался к моменту, как я бил топором дерево, что я ощущал в тот момент, что видел, слышал ли я просьбы Никиты остановиться. Мать рыдала сидя совсем рядом. А я ощутил, как мир вокруг начинает плыть, как к горлу подступает ком. — Я не убивал его! Я его спасал! — вскочив со своего места, кричал я осипшим голосом. — Успокойся, Саша… Сядь… — просила мама, тоже осознавая моё нынешнее положение. — Я не делал ничего плохого, мама! — уже обращался к ней. — Сядь, иначе пойдёшь в камеру! — угрожал следователь, не скрывая своего раздражения и презрения во взгляде. — Вы меня не слышите! — Сашенька… — но не слышал уже я.       Я взбесился настолько, что перестал помнить себя. Что-то крича и ругаясь с полицейским, я по итогу попал в руки к медработникам, которые насильно вкололи мне успокоительное.       Полицейские рассказали мне, что к ним также обратился отец Никиты, заявив о пропаже своего сына, и что он хотел бы поговорить с нами. С девочками ему не позволили говорить их родители, не знаю почему, так что единственная надежда у родителя была только на меня. Я был в сомнении, припоминая то, что говорил Никита, будучи то ли в отчаянии, то ли в бреду. — Здравия желаю! — бодро поздоровался мужчина, но лицо выражало суровость. Мужчина в возрасте, с хмурым взглядом, вечно сведёнными к переносице бровями, из-за чего на лбу проступали дорожки морщин. Тёмные редкие волосы на голове, окружённые лысиной, скрываемой под фуражкой. Вечно в тёмно-зелёной форме, с погонами на плечах, где красовались четыре звезды. Владимир Александрович Печорин. До этого момента мы не виделись никогда так близко. Я всегда видел его вдалеке где-то в толпе, либо рядом с Никитой издалека, но лицом к лицу мы никогда не встречались. Замечал ли он меня когда-либо мне было неизвестно. По тому, как поникла мать, я сразу всё понял.        Он взглянул сначала на мою мать, задержался на пару мгновений, а после перевёл взгляд на меня. Что-то в его лице сильно переменилось, черты лица смягчились, и теперь в выражении читалась смесь скорби и озабоченности. Внутри у меня всё сжалось. Я смотрел прямо ему в глаза и, казалось, мог прочитать в них всё, что там выражалось. — Здравствуйте. — пробурчал. Мужчина присел на стул рядом с моей койкой, и, будто бы долго подбирая слова, начал. — Ты знаешь, что с Никитой? — Он пропал. — А мне сказали, что ты его убил. — он смотрел прямо мне в глаза. — Почему? — Я его не убивал. — …       Больше он ничего не спрашивал. Будто бы не нашёл, что стоит ответить на это. Сильно напрягся, потупил взгляд в пол. На его лице проступили скулы, челюсть была с силой сжата. Он также сжал кулаки, будто бы сдерживался, чтобы не разозлиться. Посидев пару минут в тяжёлой тишине, под пристальными взглядами полицейских, медсестры и матери, он молча вышел, даже ни с кем не попрощавшись.       Следующие события я почти не помню. Всё повторялось изо дня в день. Меня перевели в ту тюрьму, недалеко от того злосчастного места и психушки, в которой теперь лечилась Аня. Оказалось, что это не какая-то тюрьма, а колония для несовершеннолетних. Говорили, что держат меня временно, как главного подозреваемого, и, если найдётся настоящий преступник, то меня отпустят. Я верил им с трудом, но для мамы это была надежда, маленький шанс на то, что не всё потеряно. Она всегда была рядом, приходила в строго положенные часы, всегда была на нескончаемых допросах. И даже пошла на поиски ребят. Она постоянно ругалась со следователями, обращалась к адвокату, писала ходатайство, обращалась в высшие инстанции.       Я был искренне удивлён, когда меня привезли в лес вместе с Ирой, и мы не нашли ничего. Совсем ничего. Ни сторожку, ни наши метки, ни наши разбросанные вещи. Ничего. Даже того дуба не было. Недоумевая что происходит и вызвав ещё больше подозрений у следователей, я буквально умолял их прочистить всё в очередной раз. Не было даже того озера, где Аня потеряла свои глаза. Ничего. Будто совсем другое место. Предположив, что мы могли спутать место, мы также проехались по другим ближайшим местам. И там тоже ничего не было. Я был в ступоре.       Мы приезжали несколько раз. И каждый раз ничего не находили. Кроме последнего, когда один из следователей нашёл окровавленный топор. Его отправили на экспертизу. Я не смог его опознать, а следы крови и вовсе показались мне странными – я рубил только дерево, и он мог испачкаться только в чёрной жидкости. Но её не было. Даже химозой топор не пах, только деревом от рукояти и металлом.       В лесу на Иру несколько раз нападала паника, и приставленным к нам медикам приходилось её успокаивать. Часто она и вовсе уезжала, стоило поискам было только начаться. В итоге её отстранили, вызывая только присутствовать на суде единожды для дачи показаний перед судьёй.       Меня ещё много раз допрашивали о всех событиях на месте, я примерно показывал, как всё было. Я рассказывал о деревьях с сияниями, о жидкостях, о костях, но особого интереса от следователей к этой информации я снова не увидел. Некоторые моменты у меня переспрашивали, уточняли, находя во всей истории несостыковки. Например, всех смутил момент, как наши вещи сначала были при нас, а потом резко пропадают после встречи с Мирой и оказываются уже после возле Никиты. В моменте я не обратил на это внимания, было не до этого, но после у самого возник вопрос на этот счёт. Ира позже объяснила, что смутно помнит, как девушка приказала своему псу взять что-то и отнести подальше. Сама она тоже не особо придала тогда этому значение, её больше волновало моё состояние и состояние друзей, чем какой-то рюкзак.       Следователи также никак не реагировали на слова Иры о девушке. Только хмыкали и списывали всё на общие галлюцинации. «Она под влиянием Александра, её слова недостоверны». На мой вопрос, раз они не верят нам, тогда почему продолжают привозить сюда и опрашивать по кругу раз за разом они сухо ответили: «Так требует протокол»,       На допрос также вызывали местных, чтобы составить мой портрет, запрашивали характеристику в школе, что не сыграло в мою пользу.       

***

— Он хороший мальчик, правда тихий. Любил с детьми играть, истории им читал разные... — говорила работница библиотеки. — Правда после того, как в драки начал ввязываться администрация сказала его не пускать больше. — Он вёл себя странно, подозрительно? — Да нет... Тихий был просто, его всегда книжки интересовали. — А книжки какого характера? — Да всякие... Многие читал, и классику, и фантастику, детективы...       

***

— Почему вы сказали всем не принимать на работу Александра? — Он псих! — кричит жена главы администрации. — Почему вы так решили? У него разве есть заключение от психотерапевта? — Он бешенный! Избил моего сына! И не только! Он всех избивает постоянно, словно зверь, а нам потом платить за лечение и переживать за детей! Мутный тип он!       

***

— Каким учеником является Александр? — Да... обычным. Ни отличник, ни двоечник. Вы только знаете, меня беспокоит его агрессивность. — Что вы имеете ввиду под “агрессивностью”? — А вы не слышали? Он постоянно в драках участвует, нелюдимый какой-то, вечно шатается по посёлку в одиночку. Вечно в синяках ходит и с гематомами. Иногда и вовсе не приходит, говорит, по здоровью. Мать-то у него работает постоянно, присмотра никакого. — А одноклассники жаловались на него? — И не раз! Кого-то он в драках этих избивал, родители приходили ко мне жаловались, просили беседы провести, на учёт поставить его. Просто девочки жаловались, что он себя странно ведёт. Бешенными глазами бывает глядит на всех. Коллеги мои тоже замечали за ним отстранённость некую. Будто диковат слегка. Я мать не раз вызывала и говорила с ней, а ей всё без толку!       

***

— Что вы можете сказать о семье Гречихиных? — Знаете... семья вроде хорошая, ладят, Коленьку хотят усыновить который год. Но вот только куда им ещё один? Она и так работает круглые сутки, одна! Никто ей не помогает, старший сын без присмотра всегда, сам по себе! А тут ещё малыша хотят. Нет, я, конечно, понимаю, они о нём лучше смогут позаботиться, чем отец его пьяница, но вот уедет старший учиться - и куда мальчика потом? — Давайте спокойно и кратко... Семья благополучная? — Ну знаете... — замялся представитель органов опеки. — То есть, четкого ответа вы дать не можете, верно?

***

             На время всего расследования меня держали в тюрьме в одиночной камере. В остальном казалось, что я был просто заперт в комнате, будто находясь под домашним арестом. Так как моя судьба не была ещё решена, у меня были мягкие условия. Кормили хорошо, несколько раз в день ко мне приходили медработники. Приносили книги, которые читать я не мог в силу своего состояния, когда я мыслями находился постоянно в тех моментах. Ночами я вскакивал и начинал ломиться в дверь, крича о помощи и необходимости спасти друзей. Под успокоительными ничего не снилось, но, когда их не кололи, меня мучали кошмары. Я видел Никиту, Колю, Аню, Иру, Миру – всех, и каждый раз сцены были ужаснее предыдущих. Мира смеялась, всячески измывалась над ребятами, заставляла меня смотреть на всё это, говоря о том, что это я виноват в их боли. На меня могли напасть приступы паники, странные видения. Я сходил с ума наяву. Для врачей стало быстро понятно, что у меня ПТСР. Что довольно неудивительно, после всего случившегося. Я точно знал, что ни моя жизнь, ни жизнь девочек больше не будет прежней.       Однажды охранник, молодой парень, задержался у двери и тихо сказал: “Не верю я, что ты убийца. Ты глаза свои в зеркало видел? Там не убийца, там потерянный мальчишка”. Я не знал, что ответить, и просто отвернулся к стене. Его слова жгли меня ещё сильнее, чем обвинения.       Каждый раз, когда я слышал имя Никиты, мне казалось, что про Колю все будто забыли. Его имя почти не упоминали в протоколах, полицейские делали вид, что он — лишь “сопутствующий пострадавший”. Но в моей голове его маленькая фигура стояла так же отчётливо, как Никита у дерева. Я не мог отделаться от мысли: если бы я вытащил его первым, всё могло быть иначе.       Как я узнал позже, отец Коли не объявился. Он и потом игнорировал все звонки, все повестки в полицию. Соседи его тоже не видели. Будто бы пропал, как и его сын. Часто приходила мама, много плакала, приносила разные тёплые вещи, еду, которую я с неохотой ел, лишь бы её не расстраивать. Ей пришлось потратить все свои сбережения, которые она откладывала мне на учёбу в городе, чтобы оплатить адвоката. Тот сразу признался, что дело моё плохо, однако вероятность избежать заключения также есть. Единственное, что я попросил мне принести и что заполнял днями на пролёт - мою тетрадь с записями. Я старался записать всё до мельчащей детали, всё, что только вспоминалось, раз за разом, пока не исписал её полностью. Мы с нетерпением ждали результатов экспертизы. И вот, спустя долгие и мучительные в ожидании дни всё решилось: единственная улика показала, что отпечатки пальцев на топоре мои. А кровь на нём частично совпадала с кровью Никиты. Вот такие дела. — Нет! — я сорвался с места, цепляясь наручниками за край стола, сильно царапая железом кожу. — Это не может быть его кровь! Это точно была жидкость из деревьев! Давайте ещё раз всё проверим! — Молчать, щенок! Уведите его!       Долгое время я не мог принять этого. Матери совсем стало плохо, всё чаще вместо неё приходил адвокат. Но она присылала с ним записки, где писала, что всё ещё верит мне и будет верить всегда, что всё это фикция, я не виноват и она будет бороться за меня. Она не позволит сломать мою судьбу без должных разбирательств и доказательств. Узнав, что моя мать заболела, следователи стали давить на меня ещё более настойчивее. Давили на чувство вины, уговаривали пойти на сделку. — Саша, ну ты ведь понимаешь, что такими темпами твоя мать совсем сляжет! Если не уже! — в очередной раз давил следователь. — Ей сейчас деньги нужны на лечение своё, а не на адвокатов тебе. Ты же понимаешь, что и так и так сядешь, ну пожалей ты её! Не тяни за собой! — Что вы от меня хотите?! — рявкнул на него, чем вызвал недовольный вздох. — Ты ведь парень умный. Да и я мог бы тебе поверить, если бы не все улики против тебя. Ты сам тоже сильно пострадал тогда, только вот всё ещё вопрос как. — Я же говорил, что это было необходимо. — Кому необходимо? — он наклонился, смотря прямо мне в глаза. Они горели пламенем уверенности в том, что он говорит. — Давай так поступим – ты пишешь признание, мы смягчаем тебе наказание, а также помогаем твоей матери и подружку твою не привлекаем за соучастие. — Бред. — Бред, Сашенька, это то, что ты мне раз за разом говоришь про всяких монстров и белых девушек. А я тебе предлагаю сделку. Ещё раз повторяю – мать свою пожалей.       Эти разговоры продолжались неделю. Записки от матери приходили каждый раз печальнее и печальнее. В итоге, я подписал признание. По своей юной глупости и усталости. Но я надеялся защитить хотя бы тех, кто ещё был рядом.       Все наши крики, слёзы и оправдания превратились в сухие строчки протокола. Простая бездушная бюрократия, которая не щадила никого. Вот как наша жизнь выглядела на бумаге. Всего несколько строчек, будто мы — не люди, а статистика.

***

Заключение следственной группы по делу №47-Л/20??

ФИГУРАНТ: Александр Гречихин, 17 лет. ПОСТРАДАВШИЕ: Никита Владимирович Печорин (пропал без вести), Николай Олегович Трушин (пропал без вести). 1. Обстоятельства дела: - Группа подростков отправилась в лес, после чего часть участников пропала без вести. - Вернувшиеся подростки находились в состоянии шока, имели ранения и следы физического и психического истощения. 2. Показания: - Александр — главный информант. Дал эмоционально нестабильные показания, признал факт нанесения ударов топором по дереву. Утверждал, что защищал друга от мистических сил. Признал свою вину. - Ирина — показания неполные, сбивчивые, часть речи — на английском. Подтверждает слова Александра, но имеются несостыковки. - Анна — признана временно невменяемой, помещена в психиатрическую клинику. Показания в аффекте, не подлежат учёту. 3. Улики: - Топор с бурой жидкостью (предположительно кровью). Экспертиза: следы идентифицированы, принадлежат Александру Гречихину. Бурая жидкость (предположительно кровь) частично совпадает с кровью пропавшего Никиты Печорина из базы данных. - Пропавшие объекты: сторожка, дерево, рюкзаки. Поисковые группы ничего не обнаружили. 4. Характеристика: - Александр — участник драк, замкнут, ранее привлекал внимание педагогов из-за странного поведения. - Отмечены эмоциональные срывы, вспышки агрессии, срывы на допросах. 5. Вывод: - С высокой долей вероятности Александр был вовлечён в инцидент, приведший к исчезновению подростков. - Сторонние версии не подтверждены доказательствами. РЕШЕНИЕ: Передать дело в суд по статье 105 УК РФ — «Убийство», с квалифицирующим признаком “по неосторожности в условиях психоэмоционального расстройства”.

***

      Очень быстро начались судебные заседания. Мучительные, долгие, выворачивающие всё наизнанку. Перед ними меня несколько раз опрашивали психологи и психотерапевты, пытаясь определить мою вменяемость. В итоге доказали, что я адекватен. Однако вывернули все мои слова наизнанку. Мать раз за разом просила поменять врачей, следователей, винила всех в продажности. Но всё было бестолку.       Я не мог понять: если тела Никиты никто так и не нашёл, как они решились утверждать, что он мёртв? Для меня это означало только одно — он может быть жив. А для них — очередная галочка в отчёте. Тоже самое касается и Коли, о котором упоминали совсем вскользь, не акцентируя на нём внимания. Будто его и вовсе не было. Ни на одно из заседаний его отец также не пришёл. — Сашенька, всё будет хорошо, я верю, что ты невиновен. — Так только ты думаешь. — еле слышно говорю, смотря в пустоту. Совсем уже не осталось ни сил, ни надежды. Я начал сомневаться в том, что действительно всё происходящее реально. Может, это я действительно убил их всех? Никиту и Колю… Может, это я вырвал глаза Ане? А Иру убедил в том, во что верил сам. Она ведь всегда прислушивалась и верила мне… — Не говори так! Я докажу обратное! — не унималась мать. — Хватит уже приходить сюда, мама…       Хватаясь за грудь, она медленно опустилась на стул напротив, хватая ртом воздух, будто желая что-то сказать, но так и не находя слов. Мы так и просидели молча, пока не закончилось время посещения.       Однажды она принесла мне мою любимую книгу детства. «Приключения Робинзона Крузо». Говорила, что хочет подбодрить меня. Я лишь раз пролистал её и нашёл там маленький клочок бумаги. «Я верю тебе. Люблю тебя. Твоя мама.» - гласила записка. В тот вечер я проплакал всю ночь.

***

Суд, рассмотрев в открытом судебном заседании материалы уголовного дела №47-Л/20?? в отношении несовершеннолетнего Александра Гречихина, обвиняемого в совершении преступлений, предусмотренных пунктами «в» и «ж» части второй статьи 105 Уголовного кодекса Российской Федерации, установил: 16 июля 20?? года, в лесном массиве, расположенном вблизи населённого пункта N, в результате действий подсудимого, совершённых с применением предмета, пригодного в качестве оружия — топора, потерпевший Никита Владимирович Печорин получил телесные повреждения, повлекшие к его смерть. Кроме того, суд считает доказанным, что в ходе того же инцидента подсудимый своими умышленными действиями и бездействием содействовал гибели несовершеннолетнего Николая Олеговича Трушина, не предприняв необходимых мер для предотвращения его смерти, хотя имел реальную возможность это сделать. Подсудимый ввёл следствие в заблуждение, сообщая заведомо ложные сведения о несуществующих обстоятельствах и лицах, тем самым препятствуя установлению истины. Вину подсудимого подтверждают совокупность показаний свидетелей, результаты судебно-медицинских и криминалистических экспертиз, а также косвенные улики, включая вещественные доказательства, изъятые в ходе следственных действий. Суд учитывает, что преступления совершены в возрасте семнадцати лет, при наличии у подсудимого отрицательной характеристики по месту учёбы, зафиксированных случаев агрессивного поведения, а также с учётом последующего деструктивного поведения на стадии предварительного следствия и судебного разбирательства. На основании изложенного, руководствуясь статьями 296–309 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, суд приговорил: Признать Александра Гречихина виновным в совершении двух убийств, предусмотренных пунктами «в» и «ж» части второй статьи 105 УК РФ, и назначить наказание в виде 14 лет лишения свободы с отбыванием первых трёх лет в воспитательной колонии для несовершеннолетних, с последующим переводом в исправительную колонию общего режима. Срок наказания исчислять с 14 октября 20?? года. Меру пресечения в виде заключения под стражу оставить без изменения до вступления приговора в законную силу. Вещественные доказательства по делу хранить до окончания срока апелляционного обжалования. Приговор может быть обжалован в апелляционном порядке в течение десяти суток со дня его провозглашения.

***

— Это ещё не конец. Мы будем подавать апелляции. — успокаивал адвокат рыдающую мать. Я уже не слышал ничего. В ушах эхом отдавались слова судьи. И они до сих пор преследуют меня. В тот момент перед моими глазами предстало ухмыляющееся лицо Миры. Она снова запела:

«...И пусть пройдут года,

Но я всё ещё буду рядом.

Я буду ждать тебя, моя дорогая.

Отпусти все боли, забудь о заботах,

И просто жди меня.

Мы встретимся снова, ну а пока,

Я всё ещё буду рядом,

С тобой, всегда.

Ты услышишь меня с ветром,

Увидишь в небесной синеве.

Помни это и просто жди меня...».

Я не смог скрыть истерического смеха, что заставило окружающих с ужасом наблюдать за мной.

***

      Первые пару лет в тюрьме были тяжелыми. Они тянулись один за другим, смешивались в общую массу. Казалось, что я проживаю один и тот же день, который никогда не закончится, а впереди ещё много лет за решёткой.       В тюрьме я ни с кем не говорил. Первое время даже на встречи с матерью не ходил. Кроме неё и адвоката ко мне никто и не думал приходить. Ира тоже не появлялась, и я её не виню в этом. Может, она сама решила порвать со мной все связи, а может её родители запретили видеться со мной.       Я всё думал о друзьях, всё ещё надеясь на то, что кто-нибудь найдёт следы Коли и Никиты, что они вернуться домой. Я надеялся, что Ане станет лучше, что её поскорее выпишут из больницы. Мне хотелось, чтобы она вернулась домой, где её больше не будут ждать ссоры с матерью, где её будет ждать только любовь и забота.       Я часто погружался в свои фантазии, вспоминая, как мы весело проводили время вместе, в деталях вспоминал лица ребят, их голоса, каждую фразу наших долгих бессмысленных диалогов. Я представлял, как выйду из тюрьмы и как мы снова соберёмся вместе за одним столом, вспоминая старые добрые времена. Я представлял, как ребята растут, учатся, воплощают свои мечты в жизнь. Как они заводят семьи, как радуются каждому дню. Большего мне и не нужно было для счастья.       Однажды ночью мне приснилось, что дверь камеры распахнулась, и на пороге стоял Коля с Никитой. Они смотрели молча, и только Аня шептала: “Почему ты нас не спас?” Я проснулся в крике, дрожа всем телом. Охранники вбежали и подумали, что я снова схожу с ума. Так и было, казалось мне.       Я мало читал, мало ел, мало двигался. Мои дни состояли только из лежания на кровати и вечных фантазий. Даже когда меня отправляли на какую-то работу, все мои мысли были только об одном. Бывало, я ловил взглядом окна с решётками, которые выходили на тот злополучный лес и видел там силуэты Миры, её собаки, Коли и Никиты. А ночами слышал протяжный вой или кряхтящие гортанные звуки того ужасного существа. И каждый раз меня настигала паническая атака.       Знакомых в тюрьме я не завёл. Мне совсем этого не хотелось. Я боялся, что если заведу новые знакомства, то со временем забуду своих друзей, которые так сильно поплатились по моей вине ни за что. Я обрекал себя на одиночество, ища в этом раскаяние. Спустя какое-то время я и вовсе заметил, что совсем перестал говорить. Было просто незачем.       Мать продолжала раз за разом подавать апелляции, жалобы, но всё было бесполезно. Каждый её день состоял из постоянной борьбы за мою свободу, от которой отказался уже я сам. В последний раз я видел её совсем измотанной, измученной. Она сильно исхудала, щёки впали, но при это она широко улыбалась мне. Говорила о своих надеждах, о всяких повседневных пустяках, интересовалась, как я, хорошо ли меня кормят, тепло ли мне. А я смотрел на её волосы, в которых уже виднелась седина. Отвечал нехотя, и то кивками или покачиваниями головы. Она всё упрашивала сказать меня хоть слово ей, но я уже не знал как. Язык совсем не поворачивался, не поддавался.       Со мной продолжали работать психологи. Толку от них не было никакого. Я был погружён в себя, и совсем не принимал реальный мир, отказываясь принимать произошедшее. Так они говорили. Так считал и я.       Со мной пытались несколько раз завязать конфликты другие заключённые, но я не поддавался на провокации и не позволял управлять собой. В конце концов меня оставили, а другим рекомендовали опасаться. Бывали смельчаки, которые насильно втягивали меня в драки, но полученный на улице опыт никуда не делся – я давал отпор, хоть и получал сам. Одной рукой управляться значительно тяжелее, нежели двумя. Но всё ещё оставались ноги.       Уже через два года о моём деле начали забывать. Медленно, но забывали. Мать рассказывала новые события, новые трагедии, о которых сетовали люди, что-то я слышал от других заключённых, охраны. Но я был всё также погружён в то лето, в тот самый день.       Через ещё пять лет ко мне пришла Ира. Меня уже перевели в другую колонию, подальше от посёлка, где-то в двух часах езды от посёлка. Я был очень удивлён её приходом, так как за все семь лет от неё не было никакой весточки. Буквально сорвавшись с койки, чем очень напугал охрану и заставил напрячься, так как до этого я вёл себя тише воды, ниже травы, я устремился в комнату посещений под надзором конвоя.       Она изменилась, вытянулась, стала более женственной. Её очаровательные черты приобрели ещё большую красоту, которую невозможно было не заметить. Неудивительно, ведь теперь она не просто девочка, а настоящая девушка. Если я не ошибаюсь, то ей теперь 20 лет. Совсем уже большая. Я на её фоне выглядел слишком постаревшим. Мне было 24, но выглядел на сорок. Измученный, больше похожий внешне на Квазимодо, чем на себя прежнего. Сутулый, с кривым носом, без руки, с кучей шрамов, оставшихся с драк и после того злосчастного дня, до безумия тощий.       Увидев меня, она вскочила со своего места и хотела было накинуться на меня с объятиями – именно это желание выражал её взгляд, наполненный слезами – но нам мешала стеклянная перегородка. Меня усадили силой на стул, сказали, что есть пятнадцать минут на разговор. Ира в спешке опустилась напротив, схватила трубку и жестами поторопила меня. — Сашенька! Я так рада тебя видеть! — её голос был немного ниже, чем тот, который я запомнил. Но он звучал подобно пению птиц. На душе у меня сразу разлилось медовое тепло, я был безумно счастлив и не мог скрыть своей улыбки. Кажется, я впервые улыбнулся за последние семь лет. На глаза навернулись слёзы, и сразу же они скатились по щекам широкими дорожками. Ира тоже заплакала. — Я тоже… рад тебя… видеть… — голос не поддавался совсем, звучал приглушённо и хрипло. Я очень давно ни с кем нормально не говорил, уже думал, что забыл, как это делается. Её приход вырвал меня из оков фантазий, и именно в этот момент я понял, как же много времени уже прошло. Почти десять лет… Половина моего срока. Сколько сейчас могло быть Никите? 23? А Коле? 17? Он наверняка мог быть красивым привлекательным парнем, умным, умелым… Ане сейчас также 23… Как она? Столько вопросов вертелось на языке, но я только и мог, что выдавить из себя скулёж. Инициативу взяла на себя Ира, временами всхлипывая и делая долгие паузы. — Прости, что не приходила всё это время и не писала. Меня родители забрали, как только узнали обо всём. Я, честно сказать, до недавнего времени совсем не могла приехать даже к бабушке – родители запрещали. И вот… Приехала навестить её. — её взгляд стал очень грустным, нижняя губа дрожала, она закусила её и прикрыла ладонью рот. — Жаль только, что поздно. — Что случилось? — наконец нашёл в себе силы спросить. Внутри что-то оборвалось. — Она умерла недавно. Я буквально застала её последние дни. Матушка тоже приехала. — тут она слабо улыбнулась. — Знаешь, Саша, они наконец-то помирились! Жаль, что при таких обстоятельствах. Ты-то так? — Да как… — я усмехнулся. Перед глазами появился образ доброй старушки, которая с улыбкой ругала нас за то, что мы мало съели и заставляла есть больше. Вспомнилось, как она суетилась на огороде, всё жаловалась на насекомых, которые поели её капусту. — Как видишь, сижу. Каждый день похож на другой. — её лицо снова приобрело непередаваемую печаль, она заплакала с новой силой. — Иронька, я каждый день думаю о вас, думаю о том, как вы. И я очень соболезную твоей утрате. — Спасибо, Саша… А как твоя мама? — Всё борется за меня. Да толку уже?.. Только последние силы тратит, нервы и деньги… Недавно снова приболела, давненько с ней уже не виделись. — Она часто приходит? — Раз в месяц, как позволяют. В последний раз виделись пару месяцев назад. Но регулярно пишет. — Это хорошо. — она улыбнулась. — А я учиться пошла! Долго думала, стоит ли… Не могла определиться, кем мне лучше быть… Знаешь, я решила быть врачом! — Какая ты молодец! Я так рад за тебя! Учишься прилежно? — Конечно! — она по-доброму рассмеялась, затем немного помолчала. — Знаешь, я каждый день думаю о том дне… И о том, что было после… — Я тоже… — Если бы тогда я была посмелее… Если бы могла держать себя в руках… Хотя бы твоего осуждения можно было избежать. — Не вини себя. — я покачал головой. — Ты не виновата в том, что произошло. Мне кажется, такой исход был бы в любом случае. Наверное, я просто заслужил это. За всё, что сделал. — Но! — Ира. Всё нормально, правда. Пару минут мы молчали, не зная, что и сказать. Затем, девушка значительно погрустнела, и выдала то, что было для меня ожидаемо, после всех новостей: — Саша, я не смогу тебя навещать… — Ничего страшного. — Прости за это… Но я буду писать, как будет время! Я буду писать тебе постоянно! И ты тоже пиши! — Время. — отчеканивает охранник, дёргая меня за плечо. — Мне пора. Буду ждать. И буду отвечать, как получится. — Хорошо. Ты только держись, Сашенька!       И она правда писала. Стабильно раз в месяц по письму. И я отвечал, пусть и не так часто – раз в три месяца. А о чём мне было писать? Каждый день стабильно одно и то же, ничего нового. Однажды написал ей о моей встречи с отцом Никиты. И моим. И это письмо, как она потом ответила, заставило её снова вернуться в те дни. Она сочувствовала мне и говорила, что обязательно постарается как-нибудь приехать, если будет такая возможность. Но такой возможности не было.       Владимир Александрович пришёл неожиданно. Спустя столько лет. Буквально через три года после первого и последнего прихода Иры. Сидел угрюмо, казалось, сейчас будет отчитывать меня или винить в том, что это я виноват в убийстве его сына. — Ну как ты тут? — начал тихонько, даже на удивление слабо. Его голос уже не выражал той силы, что при нашей первой встречи в больнице. — Пойдёт. Не жалуюсь. — Хорошо. — Ну, как сказать… — Кхм… — он ощутил, как нелепо прозвучали его слова.       Спрашивал о том, как кормят, не задирают ли, не издеваются, чем днями занимаюсь. Отвечал односложно, ощущая весь сюр происходящего. По сути, чужой мужик пришёл ко мне и начал в заботливо-строгом тоне расспрашивать как у меня дела. Он большую часть времени отводил взгляд, стараясь не смотреть мне в лицо или просто в глаза. Делал долгие паузы, будто подбирал слова или думал, как лучше продолжить диалог. — Ты вырос мужчиной. — только в этот момент он смог посмотреть на меня. В его глазах стояли слёзы. — Жаль, что так вышло… Никита тоже мог быть хорошим мужчиной… — влажные дорожки заблистали на его уже старом, морщинистом лице. В его редких волосах виднелась седина. Щёки впали, под глазами виднелись глубокие синяки. Выглядел он измученно. — Прости меня, Саша… Я так виноват перед тобой. И перед твоей матерью. Прости, что так вышло. Я был молод, глуп, не понимал, как лучше поступить. Поэтому просто сбежал… — он вытирал ладонями слёзы, громко шмыгал, его голос дрожал. А я давил внутри себя неприятный ком, просто слушал и молчал. — И перед Никитой я очень виноват. Последний наш разговор был такой страшной и громкой ссорой… — Владимир Александрович… — пытался привести в чувства мужчину, но тот плакал и, казалось, просто не слышал меня. Я слушал его, и во мне боролись два чувства — жалость к сломленному человеку и ненависть к тому, кто сбежал, когда мы нуждались в нём больше всего. — Наташа хорошая женщина. Вырастила тебя таким молодцом. Жаль, только, что так всё вышло… Я виноват в этом, Саша. Только я. По моей вине ты здесь, по моей вине нет больше Никиты. — Владимир Александрович. — уже погромче и суровее сказал я. Слушать его излияния мне было противно, хотя я мог понять его горе. Но я ощущал особую неприязнь к нему, то ли от своей какой-то обиды за то, что он бросил нас с матерью и никак не объявлялся всё это время, никак не помогал, а сейчас, когда дело кончено, начинает лить передо мной слёзы и извиняться. — Ваши слёзы не вернут ни Никиту, ни освободят меня из тюрьмы и не вернут мне всё проведённое тут время, и уж тем более не восстановят здоровье моей матери. Если вы хотите мне действительно помочь и раскаяться – помогите ей. Она сейчас нуждается в помощи и поддержке намного больше, чем мы с вами. Он помолчал, покачал головой. А после сказал то, что выбило у меня землю из-под ног. И тогда же я понял, почему он пришёл именно сейчас. — Тебе ещё не сказали?... — я напрягся. — О чём? — Вчера твою мать соседка нашла мёртвой на крыльце. Говорят, что инсульт. — Время окончено. — сказал охранник, кладя свою руку мне на плечо.       Ничего не слыша и ничего не видя перед собой, я вернулся в свою камеру. Сел на койку. Приложил руки к лицу. И заплакал.       Я сидел в камере, и слова Владимира Александровича всё ещё звучали в голове. Мама… умерла. Та, кто до последнего дня боролась за меня, кто тянул всё это время на себе, кто верил, когда уже никто не верил. Я даже не смог проститься с ней. Эта мысль давила на грудь сильнее любых стен тюрьмы. Всю ночь я провёл в слезах, не помня, когда отключился от бессилия.

***

      С того момента и до сих пор каждый день мой проходит одинаково – я исписываю тетради от корки до корки, где описываю всё, что произошло. От дня, когда озвучил ту злополучную идею, до встречи с отцом. И каждый раз, заканчивая писать, слёзы текут ручьём. Я каждый день проклинаю тот день, когда мы пошли в этот лес, проклинаю себя за то, что не смог никого спасти. Никто не смог помочь моей матери, когда меня посадили. Никто, хотя мне обещали, что за ней последят. И вот, на моей совести три смерти и две загубленные судьбы. Радует то, что хотя бы одной Ире удалось пережить всё это и построить свою жизнь так, как она того хочет.       Ира отучилась, сразу же пошла работать. У неё большие успехи в карьере, она метит на кандидата наук. Живёт с замечательным, как она говорит, мужем, о котором только можно было мечтать. Он – врач-хирург. У них двое замечательных детишек – мальчик и девочка. Одного они назвали Николас, вторую Констанция. Ира говорит, что это в память о наших друзьях. Удивительно, что её муж принял такие варианты, даже не стал спорить.       Иногда я ловил себя на мысли: где сейчас Аня? Кричит ли она по ночам, как в больнице? Или сидит под уколами, без движения, с глазами, которые ничего не видят? Я боялся представить. Новостей о ней никаких не было.       Владимир Александрович всё также приходит. Что-то рассказывает, вспоминает. А я молча слушаю его. Слушаю и при этом ничего не слышу. Я не понимал, зачем он продолжает приходить и говорить буквально за стеной. Но при этом я сам будто бы нуждался в встречах с ним. Всё-таки, он единственный из родных, кто у меня остался. И он сам понимал это. Может, именно поэтому и приходил.       Осталось совсем немного. Я планирую закончить эту историю. Не записью в тетради. Мне осталось пара месяцев до выхода. Я вернусь в тот лес и обыщу всё в очередной раз. Есть у меня ощущение, что меня там ждут. Столько вопросов осталось без ответа. Может, всё-таки я найду там ребят.

      Я знаю: если пойду туда снова, назад дороги уже не будет. Но выбора у меня нет. Или я найду там ответы, или останусь в этом аду навсегда.