I'll follow you into the sun

      Боль — это чувство, которое преследовало Чимина последние девять лет. Жгучая, тяжелая, всепоглощающая, отнимающая воздух, выбивающая почву из-под ног. Она пришла неожиданно, как удар под дых, и осталась навсегда. Он в тот роковой вечер сидел с бабушкой. Она в любимом кресле читала газету, а Чимин на мягком коврике рядом — книгу. Неожиданный звонок, словно гром среди ясного неба, из больницы:       «Добрый вечер! Мистер и миссис Пак попали в страшную автокатастрофу, к сожалению, мы не смогли их спасти… Примите наши искренние соболезнования».       В этот самый миг мир внутри мальчика просто перестал существовать. Он разбился и разлетелся на тысячи мелких колючих осколков. Его родители, те, кто обнимал перед сном, кто смеялся за завтраком, кто обещал быть рядом всегда, исчезли за одну секунду. Один телефонный звонок разделил жизнь парня на до и после. Знаете, каково это — осознавать, что родных людей ты больше никогда не увидишь? Не обнимешь. Не спросишь, как прошёл день. Не услышишь их голоса. Не поделишься чем-то сокровенным. Боль…       После похорон Чимин медленно угасал в своей комнате. Он приходил и сворачивался в клубок на кровати, утопая в подушках, которые ещё хранили мамин запах, и плакал до тех пор, пока во рту не пересыхало, а глаза не начинали болеть так, будто их посыпали песком. Он тер их руками, но становилось только хуже. Слезы через какое-то время просто не бежали больше из глаз, плакать было нечем. В груди нестерпимо жгло так, что хотелось содрать кожу. Хотелось кричать, но будто не было голоса, он только скулил, как заблудший щеночек. Дни окрасились в темный серый цвет, и за ними он не видел белых полос. Света в его жизни больше не было. Этот огонек теперь теплился на холодном мраморе на погосте.       Спасибо бабушке, маленькой, морщинистой женщине с тёплыми ладонями. Она вытянула его со дна. Не громкими речами, а тихим присутствием: чашкой какао по вечерам, старой книгой, прочитанной вслух, и тем, как просто сидела рядом, когда слова были не нужны вовсе. Она гладила его по голове или спине, говоря:       «На все воля Божья, внучек, им там теперь хорошо, а ты здесь должен радоваться. Не плачь, у них там идет дождь из-за тебя. Хочешь им радости — радуйся сам, даже если тяжело. Они рядом с тобой, просто ты их теперь не видишь».       Боль… Было сложно, страшно, тяжело.       Спустя год эта боль перестала быть острой. Она не ушла, просто равномерно распределилась по всей душе, как чернильная капля, упавшая в стакан с водой. Чимин снова начал учиться, но стал замкнутым и погружённым в себя. Приходил из школы домой и уходил к себе. Ещё больше читал запоем, словно каждая книга могла подарить ему ту жизнь, которой у него больше не будет.       Беда не приходит одна. Через два года заболела бабушка. Сначала просто кашель, потом слабость, а затем врачи только развели руками, говоря, что возраст, уход нужен круглосуточный. Её забрали в интернат для пожилых, а Чимина определили в детский дом. Квартиру, где они жили, законсервировали до его совершеннолетия. Прощание с бабушкой вышло тихим. Она всё понимала, старость не добавляет здоровья, только приближает неизбежное… Сидя, гладила его по голове дрожащей рукой и шептала:       «Ты сильный, мой хороший. Держись. Помни: ты нас не видишь, но мы рядом всегда».       В детском доме Чимина не приняли воспитанники. Он там оказался белой вороной. Слишком красивый для мальчика, так говорили сверстники. Тонкие черты лица, пухлые губы, фигура с фактурными частями, мягкий взгляд. Его обзывали «куклой» и «принцессой», толкали в коридорах и прятали вещи. Но природа наградила его не только внешностью, но и редкой душевной мягкостью. Он был умным, тихим и добрым, и именно это в итоге покорило персонал.       Повара радовали его втихую, подкладывая лишнюю котлету или шоколадный батончик. Учителя уделяли больше времени: то оставались после уроков, чтобы объяснить тему, то просто садились рядом и спрашивали, как дела. Кто-то дарил книги, кто-то вещи, кто-то приносил домашние пирожки в маленьком контейнере.       Но среди всех этих добрых людей был один, кто занял в сердце Чимина особое место. Именно он стал отдушиной в его всё ещё серой и безвкусной жизни. Хореограф Сонхун. Мужчина лет тридцати. Высокий, статный, с широкими плечами и добрым сердцем. Он двигался с завораживающей грацией. Чимин замер в тот момент, когда увидел его первый раз в танцевальном зале, и понял, что пропал.       Именно в стенах детского дома он осознал то, о чём раньше только догадывался: девочки его не привлекают. Вообще. Да, они писали ему записочки и дарили конфеты, всё же он нравился не только девочкам, но и парням, коих было в разы больше, но в груди не вспыхивало ничего. А при одном взгляде на Сонхуна сердце начинало биться учащённо, отдаваясь по всему телу.       Сказать, что хореограф оказывал ему особые знаки внимания? Нет. Он вёл себя строго профессионально со всеми. Но Чимин, голодный до тепла, ласки, до любой мало-мальской надежды, всё видел иначе. Слова похвалы:       «Сегодня ты был лучшим, Чимин» — звучали для него как признание в любви.       Объятия, которые Сонхун дарил почти каждому на танцах, в голове Пака превращались в нечто большее. Не дружеские, не подбадривающие, а личные, интимные.       Чимин всё свободное время проводил в зале. Гибкости и пластики ему было не занимать, много тренировок превратили тело в пластичное и стройное по-мужски. Сонхун действительно выделял его среди всех, но лишь как самого талантливого воспитанника. Но у Пака было своё мнение на этот счёт. Он мечтал о нём по ночам. Видел во влажных снах, от которых просыпался со сбитым дыханием, но счастливым. Чимин строил планы. Ему уже было семнадцать. Сформировавшийся, стройный, красивый парень с тяжёлым прошлым. Он танцевал наравне с Сонхуном, ловил его восхищённые взгляды и готовился к тому дню, когда признается. Чимин всё решил для себя. Неважно, как отреагирует хореограф, но он должен знать, что чувствует парень. Наивно? Вероятно, так и было, но Пак был уверен в себе и своих действиях.       Однажды вечером он снова спешил в зал, в тот самый час, когда обычно там никого не было. Горящий свет он заметил издали. Радость от того, что они сейчас будут вдвоём наедине, грела душу. Приятные мурашки пробежали по коже в предвкушении, а сердечко учащённо забилось. Чимин остановился, поправил волосы, футболку. Заглянул почему-то несмело… И увидел, как Сонхун обнимает молодую учительницу обществознания Миен. Как пальцы мужчины скользят по её спине. Как она смеётся, запрокинув голову. А потом Пак услышал то, что разбило его склеенную из мелких осколков душу снова вдребезги:       «Свадьба, наверное, летом. Ты не передумал?» — «Нет. Ты ведь лучшее, что случилось в моей жизни».       Чимин не помнил, как развернулся и тихо ушёл. Он не плакал тогда. Стоял в тёмном коридоре, прижав ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука. В груди снова жгло, нестерпимо… больно.       И снова она… та самая боль. Заменила тупую и давящую боль на острую, режущую, как лезвие. Чимин искренне не понимал, за что судьба так с ним. Ведь ему только семнадцать… Пак не бросил танцы, но ходил на них без огня. Движения стали механическими, а взгляд безжизненным и пустым. Оставшиеся два года прошли в монотонной печали. Он научился улыбаться, когда нужно, и молчать, когда хотелось кричать.