Шторм

Он ушёл в глубь дома - искать полотенце, сухую одежду, виски, всё, что обещал, - но на полпути к кладовке остановился, упёрся ладонями в кухонный стол и просто стоял так несколько секунд, опустив голову. Свеча на столе всё ещё горела, пламя дрожало от сквозняка, и его тень на стене была огромной, незнакомой, как и человек, в которого он превратился за эти годы. Она здесь. В его доме. Мокрая, замёрзшая, с царапиной на скуле - точно такой же, как тогда. Он запретил себе вспоминать. Запретил ещё пять лет назад, когда понял, что воспоминания о том дне разъедают его быстрее любого алкоголя. Но сейчас, в полутьме, с шумом шторма за окном и её дыханием в соседней комнате, запреты автоматически перестали работать.

Тот день тоже был ветреным. Не шторм - просто ветер, холодный мартовский ветер, который гнал по улицам Лос-Анджелеса сухие листья и обрывки газет. Он помнил это так ясно, словно это было вчера, - свет в окнах, серый, резкий, и её лицо, которое он сначала увидел через стекло. Она стояла на пороге его квартиры - той самой, в Западном Голливуде, которую он снимал, пока они «брали паузу». Пауза длилась три недели. Он уже понимал, что три недели - это слишком много, что паузы не затягиваются так надолго, если люди ещё хотят быть вместе. Но он всё равно открыл дверь с надеждой, глупой, мальчишеской, которая жила в нём вопреки всему. Она стояла, обхватив себя руками, - точь в точь как сейчас, - и на скуле у неё была царапина. Он заметил её сразу, ещё до того, как она заговорила. - Что с лицом? - спросил он вместо приветствия. - Сумкой задела, - ответила она, отмахнувшись. - В машине. Неважно. Он не поверил. Она всегда так говорила, когда что-то было важно, а она не хотела объяснять. Но он не стал настаивать - уже тогда боялся настаивать, уже тогда чувствовал, что любой неверный шаг может сломать то хрупкое, что ещё держалось между ними. Она прошла в гостиную, но не села. Просто стояла посреди комнаты, как человек, который пришёл ненадолго и не хочет оставлять следов. - Нам нужно поговорить. И он понял. Ещё до того, как она произнесла следующие слова, он понял всё - по её голосу, по тому, как она не смотрела на него, по тому, как пальцы её теребили край рукава. Он знал этот жест. Она делала так, когда собиралась сделать что-то, что ей не нравилось. - Ты хочешь закончить, - сказал он. Не спросил - констатировал, потому что спрашивать было уже не о чем. Она подняла глаза, и в них стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить. Селена Гомес никогда не плакала на людях. Она плакала потом, одна, в машине, в ванной, в подушку, когда никто не видел. Но при нём - почти никогда. И то, что сейчас слёзы стояли прямо там, на грани, говорило ему больше, чем любые слова. - Я не хочу, - сказала она, и голос её сорвался. - Господи, Джастин, ты думаешь, я хочу? Ты думаешь, я мечтала об этом? - Тогда зачем? Она покачала головой, и одна слеза всё-таки скатилась по щеке, огибая царапину. Он запомнил эту слезу. Запомнил, как она потекла - медленно, неотвратимо, как приговор. - Потому что мы уничтожаем друг друга, - сказала она. - Потому что это не любовь уже. Это… зависимость. Болезнь. Я не знаю, как назвать. Я знаю только, что когда я с тобой, я теряю себя. А когда я без тебя - я не нахожу. И это неправильно, Джастин. Это не должно так быть. Она замолчала, увидела его лицо - и, кажется, сама испугалась того, что сказала. - Я не это хотела… - начала она, но голос сорвался. - Я всегда любила и буду любить тебя. - Тогда зачем ты уходишь? - Потому что любви недостаточно. Нам никогда не было достаточно любви. - У всех так, - сказал он, хотя сам не верил в это. - У всех сложно. Все сталкиваются с трудностями. - Нет, - она покачала головой, и в этом жесте было столько усталости, что у него защемило в груди. - У всех не так. У нас - по-другому. Мы не умеем быть вместе и не умеем быть врозь. Мы застряли где-то посередине, и это сводит меня с ума. Он молчал. Что он мог сказать? Что она права? Да, она была права, тысячу раз права. Что он любил её так, что это пугало его самого? Да, любил. Что он готов был отпустить её, если это сделает её счастливой? Нет, не готов. В том-то и было дело. - Я не могу без тебя, - сказал он наконец. И это было самое честное, что он говорил ей за последние полгода. Она закрыла глаза, и лицо её на секунду стало таким, каким он его никогда не видел, - беззащитным, детским, отчаянным. А потом она снова надела маску, ту самую, которую носила на сцене, на интервью, на красных дорожках. Маску Селены Гомес, которая всё контролирует. - Сможешь, - сказала она. - Мы оба сможем. Мы сильные. Мы справимся. - Я не хочу справляться. Я хочу быть с тобой. - Джастин… - Нет, послушай. - Он шагнул к ней, взял её за плечи, заставил посмотреть на него. - Я знаю, что я дерьмово себя вёл. Я знаю, что подводил тебя. Что срывался, что исчезал, что ты не могла на меня положиться. Но я… я могу измениться. Я изменюсь. Ради тебя. Дай мне шанс. Она посмотрела на него - долгим, долгим взглядом, в котором было всё: любовь, боль, надежда и безнадёжность одновременно. И тихо сказала: - Я давала тебе шанс. Сто раз. Двести. Ты менялся - и снова возвращался. Я не виню тебя. Я знаю, что это сильнее тебя. Но я больше не могу ждать, пока ты научишься. Я не могу жить в ожидании того, чего, может быть, никогда не случится. Он отпустил её плечи. Руки упали как плети. - Значит, всё? - спросил он. - Всё, - помедлив пару секунд, ответила она. И сказала, почти шёпотом: - Я всегда буду любить тебя. Ты это знаешь. Она повернулась и пошла к двери. Он смотрел на её спину, на то, как она кладёт руку на ручку, как медлит секунду - одну бесконечную секунду, - словно ждёт, что он скажет что-то, что остановит её. И он открыл рот, чтобы сказать, - но что? Какие слова могли перевесить всё, что уже было сказано за эти годы? Он ничего не сказал. И она ушла. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. А он остался стоять посреди гостиной, глядя на дверь, и чувствовал, как внутри что-то рушится - медленно, неостановимо, как дом, из которого вынули несущую стену. В тот вечер он напился впервые за несколько месяцев. Наутро проснулся на полу, с разбитым телефоном и ощущением, что его переехал грузовик. Потом были месяцы, которые он запомнил обрывками: студия, тур, сцена в Финиксе, где он забыл слова, потому что увидел в третьем ряду девушку, похожую на неё. Отмена тура. А потом - клиника. И всё это время - каждый день, каждый час - он видел перед собой её лицо: мокрое от одной-единственной слезы, с царапиной на скуле, с дрожащими губами, которые сказали «всё».

***

Джастин тряхнул головой, прогоняя воспоминание. Хватит. Она здесь, в его доме, живая, настоящая, и ей нужно полотенце, а не его сопли о прошлом. Он нашёл в кладовке чистое банное полотенце, достал из комода старую фланелевую рубашку - мягкую, тёплую, которая будет ей велика, но это лучше, чем мокрая водолазка. С виски было проще: бутылка «Лагавулина» стояла на кухне, он взял её и два стакана. Когда он вернулся в гостиную, она сидела на краю дивана, поджав ноги. Свеча горела уже ровнее - видимо, она поправила фитиль. В полумраке её лицо казалось моложе, мягче, ближе к той Селене, которую он помнил, а не к той, которую видел на обложках журналов. - Вот, - он протянул ей полотенце и рубашку. - Можно переодеться в ванной. Там есть автоматическая лампочка, свет будет. И там сухие штаны, но они будут тебе велики. Придётся подворачивать. - Спасибо. - Она взяла вещи, но не встала. Вместо этого посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалось что-то, чего он не мог разобрать. - Ты изменился. - В какую сторону? - Пока не поняла. Он усмехнулся, налил виски в два стакана, один подвинул к ней. Она взяла, сделала глоток, поморщилась. - Торфяной, - сказала она. - Ты всегда любил торфяной. - А ты всегда ненавидела. - Я и сейчас ненавижу. Но сойдёт. Они замолчали. Ветер за окном то затихал, то снова бросался на стены, и в эти моменты дом чуть вздрагивал, словно живое существо. Свеча горела ровно, и тени на их лицах стали спокойнее. - О чём ты думал? - спросила она вдруг. - Там, на кухне. Ты ушёл и стоял там. Я слышала. Ты не двигался. Он поднял на неё глаза. - Думал о том дне. - О каком? - О том, когда ты ушла. Она не вздрогнула, не отвела взгляда. Только пальцы, сжимавшие стакан, чуть побелели. - И что ты вспомнил? - Твою царапину, - сказал он. - У тебя на скуле была царапина. Ты сказала, что сумкой задела. Я тогда не поверил, но не стал спрашивать. А потом, годы спустя, я всё думал: может, ты плакала в машине и расцарапала лицо, вытирая слёзы. Или просто нервничала и не заметила, как задела себя. Я никогда не узнаю. И это сводило меня с ума - не царапина, а то, что я не спросил. Она долго смотрела на него, потом опустила глаза в стакан. - Я действительно плакала, - сказала она тихо. - В машине, перед тем как подняться к тебе. Я знала, что пришла заканчивать. Знала и ненавидела себя за это. И когда я выходила из машины, ручка сумки зацепилась за что-то, я рванула, и она ударила меня по лицу. Вот и вся история. Никакой загадки. - Я должен был спросить. - Ты не обязан был спрашивать. Я сама могла сказать. - Ты никогда не говорила мне, что с тобой. Ты всё держала в себе. - А ты? - она подняла бровь. - Ты рассказывал мне, что с тобой? Или ты просто исчезал на три дня, а потом возвращался и делал вид, что ничего не случилось? Справедливо. Он кивнул, признавая. - Мы были ужасны в коммуникации, - сказал он. - Мы были ужасны во всём, кроме, может быть, одной вещи. - Какой? - Мы правда любили друг друга. Это было настоящее. Я до сих пор так считаю. Он почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Она сказала это так просто, так спокойно, как говорят о погоде или о давно установленном факте. Но для него это было не фактом - это было открытой раной, которую он носил годами и которую она сейчас задела даже не словом - интонацией. - Я тоже так считаю, - сказал он. - Но ты сказала тогда, что любви недостаточно. - Я и сейчас так считаю. - Она сделала ещё глоток виски, уже не морщась. - Но это не значит, что её не было. Они снова замолчали. Тишина была не напряжённой, не враждебной, а какой-то пустой - но не в плохом смысле. Как будто они только что вынули из комнаты что-то огромное, что занимало всё пространство, и теперь оба не знали, как здесь находиться без него. - Ты когда-нибудь жалела? - спросил он. - О чём? - О том, что ушла. Она долго не отвечала. Свеча потрескивала, дождь барабанил по крыше, и этот ритм убаюкивал, уводил мысли куда-то в сторону. А потом она сказала: - Я жалела, что всё так получилось. Что мы не смогли иначе. Но о самом решении… - Она покачала головой. - Нет. Я не жалела. Потому что если бы я осталась, мы бы просто убили друг друга. - Ты правда так думаешь? - Я знаю. Он хотел возразить, но осёкся. Потому что где-то глубоко - очень глубоко, под слоями тоски и отрицания, - он знал это тоже. Они горели слишком ярко, слишком быстро, и пламя это сжигало всё, к чему прикасалось. Им нужно было расстаться. Им нужно было потерять друг друга, чтобы выжить. Но сейчас она сидела здесь - живая, повзрослевшая, с царапиной на скуле и виски в стакане, - и он не мог отделаться от мысли, что пять лет - это очень долго. И что, может быть, теперь они научились чему-то, чего не умели тогда. Может быть. - Я переоденусь, — сказала она, вставая. - А потом ты расскажешь мне, что делал эти пять лет. - Это долгая история. - У нас вся ночь, - она чуть улыбнулась, впервые за вечер. - Шторм не кончится до утра. Так что начинай вспоминать. Она ушла в ванную, унося с собой рубашку, полотенце и странное, давно забытое ощущение, что они не чужие друг другу. А он остался сидеть, глядя на пламя свечи, и думал, что рассказать ей про эти пять лет будет, возможно, самым трудным разговором в его жизни. Но теперь он был к нему готов. Кажется, впервые.