Шторм

Дверь ванной закрылась за ней с мягким щелчком, и Селена осталась одна. Она прислонилась спиной к двери, прижалась затылком к прохладному дереву и закрыла глаза. Грудь сдавило так, словно кто-то затянул ремни. Она положила ладонь на живот - жест, которому научилась давно, ещё в те годы, когда паника накатывала без предупреждения, - и попыталась дышать. Медленно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Не помогало. Воздух не шёл. Он застревал где-то на полпути, упирался в невидимую стену и выходил обратно короткими, рваными толчками. Она сползла по двери вниз, на холодный плиточный пол, обхватила колени руками и уткнулась в них лбом. Тело дрожало - не от холода, хотя мокрая водолазка липла к спине, а от чего-то другого, глубинного, что поднималось изнутри, как вода из переполненного колодца. «Нет, нет, нет, только не сейчас», - мысленно повторяла она, но тело не слушалось. Сердце колотилось о рёбра с такой силой, что, казалось, его слышно через дверь. Она зажала рот ладонью, чтобы не издать ни звука, и зажмурилась до цветных пятен перед глазами. Пять лет. Пять лет она пыталась строить себя заново - кирпичик за кирпичиком, пластинка за пластинкой, интервью за интервью. Пять лет училась не вздрагивать при упоминании его имени. Пять лет убеждала себя, что прошлое - это просто прошлое, что оно не имеет власти над ней. И вот теперь она сидит на полу в его ванной, в его доме, и всё, что она построила, рушится от одного его взгляда. От одного «Селена». Она хотела кричать. Хотела ударить кулаком по плитке, разбить зеркало, зашвырнуть чем-нибудь в стену - сделать что-то громкое, разрушительное, что соответствовало бы тому, что творилось внутри. Но она не могла. Он сидел в гостиной, в двадцати шагах отсюда, и любая громкая эмоция стала бы признанием: «Ты всё ещё действуешь на меня. Ты всё ещё можешь меня сломать». Поэтому она просто сидела на полу и позволяла беззвучным слезам течь по лицу. Плечи тряслись, но она не издавала ни звука - научилась за годы, проведённых в студиях, где нельзя показывать слабость, в отелях, где стены слишком тонкие, в самолётах, где ты на виду у команды. Она плакала так тихо, что даже сама не слышала себя. Шторм за окном выл, и в этом вое было что-то почти сочувственное - словно стихия понимала, что внутри неё бушует такой же ураган, и подпевала ему. Она не знала, сколько просидела так. Может, пять минут. Может, пятнадцать. Время в такие моменты теряло смысл, растягивалось и сжималось по своим законам. Паника постепенно отступала, оставляя после себя опустошённость - тягучую, ватную, почти спокойную. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, потом вспомнила про полотенце, которое он дал, и уткнулась в него. От полотенца пахло стиральным порошком и чем-то, что она не могла назвать, но что было мучительно знакомым. Так пахло в его квартире тогда, пять лет назад. Так пахло в гастрольном автобусе, в отелях, в студиях, где они сидели до утра. Так пах он. Она отложила полотенце, потому что этот запах делал всё только хуже. Встать оказалось труднее, чем она думала. Ноги были ватные, руки дрожали, голова кружилась. Она оперлась о раковину и впервые посмотрела на себя в зеркало - маленькое, в деревянной раме, с потускневшей амальгамой, которая делала отражение чуть размытым, словно старая фотография. Из зеркала на неё смотрела женщина, которую она не сразу узнала. Мокрые волосы прилипли к вискам и щекам, тушь размазалась, делая глаза огромными и чужими, царапина на скуле покраснела и немного припухла. Она выглядела так, словно её вытащили из кораблекрушения - что, в общем-то, было недалеко от правды. «Соберись», - сказала она своему отражению. Отражение не ответило. Она стянула мокрую водолазку. Та противно чавкнула, отлипая от тела, и Селена бросила её на пол - туда же, куда через секунду полетели джинсы, тяжёлые от воды. Оставшись в белье, она снова посмотрела в зеркало и впервые за долгое время увидела себя не как «Селену Гомес» - певицу, актрису, женщину с обложки, - а просто как обычную Селену. Девушку, которая когда-то смеялась, закинув голову, и не думала о том, как выглядит со стороны. Девушку, которая любила так сильно, что эта любовь стала её проклятием и спасением одновременно. Она надела его рубашку. Фланель была мягкой, с длинными рукавами, которые пришлось подвернуть. Рубашка была ей велика - она утонула в ней, как в платье, ткань доходила почти до колен. Это было к лучшему: спортивные штаны, которые он оставил, были бы совсем безнадёжны, она даже не стала их мерить, просто повесила на крючок. От рубашки пахло им - тем самым запахом, который она почувствовала на полотенце, только здесь он был гуще, теплее, ближе. Она поймала себя на том, что поднесла воротник к лицу, и одёрнула руку. Хватит.

***

Джастин ждал в гостиной, сидя на краю дивана. Прошло десять минут - он знал, потому что посмотрел на часы, когда она ушла, и с тех пор стрелка передвинулась слишком медленно для человека, который просто ждёт. Слишком долго. Он понимал, что женщине нужно время, чтобы переодеться, особенно когда она промокла до нитки и, возможно, пытается привести мысли в порядок. Но интуиция - та самая, которая когда-то позволяла ему чувствовать её настроение раньше, чем она сама его осознавала, - тихо звенела где-то на задворках сознания. Что-то не так. Он встал, сделал несколько шагов в сторону ванной, остановился. Из-за двери не доносилось ни звука - ни шороха ткани, ни плеска воды, ни шагов. Только ветер за окном. Он стоял и слушал, затаив дыхание. Может, ей просто нужно время. Может, она не хочет, чтобы он видел её слабой. Он знал это чувство: она всегда прятала слабость, всегда надевала маску, всегда держала спину прямо, даже когда всё внутри рушилось. Он был таким же. Их учили быть такими. Он не постучал. Просто постоял ещё немного, глядя на полоску света под дверью, и вернулся в гостиную. Сел в кресло - не на диван, чтобы не оказаться слишком близко, когда она выйдет. Налил себе ещё виски, но пить не стал, просто держал стакан в руке и ждал. Когда дверь ванной наконец открылась, он поднял голову и едва не выронил стакан. Она вышла босиком, в одной его рубашке, которая висела на ней как платье - слишком большая, слишком мужская, слишком интимная. Волосы она собрала в небрежный пучок, но несколько мокрых прядей всё равно выбились и прилипли к шее. Царапина на скуле выделялась на бледной коже красной ниткой. Она не смотрела на него - её взгляд был устремлён куда-то в пол, в пространство между ними. Но дело было не в рубашке и не в босых ногах. Дело было в том, что она была другая. Совсем другая, чем пять минут назад. Та Селена, которая сидела на диване до ванной, была собрана, напряжена, готова к обороне. Эта, новая, казалась сломанной и почему-то от этого более настоящей. Словно она сняла не только мокрую одежду, но и слой защиты, который носила годами. Она протянула ему полотенце. - Ты тоже промок, - сказала она. Голос был тихим, чуть осипшим. Он не сразу понял, что она имеет в виду, но потом вспомнил: он вытаскивал её из разбитого дома под проливным дождём, и его волосы до сих пор были влажными, с них даже капало на плечи, а он всё это время не замечал. - Спасибо, - сказал он и взял полотенце. Их пальцы не соприкоснулись - она отдёрнула руку слишком быстро, словно боялась, что прикосновение обожжёт. Он вытирал волосы, не глядя на неё, но чувствовал - она смотрит. На его волосы. На то, как они отросли, как потемнели, как вьются на концах, когда намокают. Он знал этот взгляд - она всегда любила его волосы. Тысячу раз запускала в них пальцы, когда они лежали в постели и смотрели какое-нибудь дурацкое кино. Тысячу раз тянула за них в шутку или в страсти. Тысячу раз говорила: «Если ты когда-нибудь их обреешь, я тебя убью». Он не обрил. Отрастил ещё длиннее - может быть, назло ей. Может, наоборот. Она отвела взгляд. Взяла со стола свой стакан, забралась на диван с ногами, закуталась в плед до подбородка и стала похожа на замёрзшего воробья - маленькая, взъерошенная, уязвимая. Он никогда не видел её такой. Даже в худшие времена она умудрялась выглядеть так, словно всё под контролем. Сейчас контроля не было. Сейчас была просто женщина, которая слишком устала, чтобы притворяться. Он всё также сидел в кресле напротив - на безопасном расстоянии, - держал свой стакан. Тишина в комнате была не такой, как раньше. Раньше она была натянутой, как струна, готовой лопнуть. Теперь она была другой - тяжёлой, но не враждебной. Как тишина между двумя людьми, которые слишком много не сказали друг другу и уже не знают, с чего начать. - Ты в порядке? - спросил он наконец. И тут же пожалел: вопрос был глупым, ответ очевиден. Она чуть усмехнулась - уголком губ, почти незаметно. - Нет, - сказала она. - Не в порядке. Но это нормально. - Нормально? - Да, для сегодняшнего дня. Для шторма. Для всего этого. - Она обвела рукой пространство, включая его и дом, и их обоих, и всю эту нелепую ситуацию. - Я не обязана быть в порядке каждую минуту. - Ты никогда не была обязана. - Ты не знаешь, что значит быть мной. Он помолчал, обдумывая это. - Нет, не знаю, - признал он. - Но я знаю, что значит быть мной. И это не сильно легче. Она подняла на него глаза. Впервые за этот вечер она посмотрела прямо - не в сторону, не в пол, не украдкой. Прямо на него. Прямо в глаза. И в этом взгляде было что-то, от чего у него перехватило дыхание: узнавание. Она смотрела на него так, словно впервые за пять лет действительно его увидела. - Расскажи, - сказала она, укутываясь в плед плотнее и поджимая под себя ноги. - Расскажи, что делал эти пять лет. Он глубоко вздохнул, глядя на пламя свечи. - С чего начать? - Начни с самого трудного. Остальное приложится. Он кивнул, сделал ещё глоток виски и начал говорить.