Шторм

Пять лет назад. Лос-Анджелес, июнь. Джастин Бибер впервые за месяц напился не в одиночестве. Был июнь, три месяца после того, как всё закончилось, и он сидел в чужой гостиной в Бель-Эйр, в доме, который снимал приятель-продюсер, и смотрел, как вокруг двигаются люди, которых он не знал и не хотел знать. Кто-то сунул ему в руку стакан. Кто-то хлопнул по плечу. Девушка с серебристыми тенями на веках села рядом и что-то говорила - он не слышал, только видел, как шевелятся её губы, красивые, чужие. Он кивал, улыбался одними зубами и думал, что если сейчас встанет и выйдет через стеклянную дверь в сад, а оттуда - на улицу, а оттуда - в машину, а оттуда - куда угодно, никто не заметит. Он так и сделал. Никто не заметил. В машине он включил радио и тут же выключил - там крутили её песню. Не новую, старую, из альбома трёхлетней давности, когда они ещё были вместе. Тогда она написала её после их очередной ссоры, и он помнил, как слушал демку на её телефоне, лёжа в постели в номере отеля в Торонто, и сказал: «Это про меня?», а она засмеялась и ответила: «Нет, про другого парня с татуировками и дурным характером». Они оба знали, что про него. Теперь её голос звучал из каждого утюга, и он ничего не мог с этим сделать. Не хотел. Он поехал не домой. Дома не было - он продал дом в Калабасасе через месяц после расставания, потому что не мог находиться в стенах, которые она выбирала вместе с ним. Он жил в арендованной квартире в Западном Голливуде, где пахло краской и новой мебелью, и каждое утро просыпался с ощущением, что он в отеле. Это помогало. Отели не обязывали к воспоминаниям. Но сейчас он поехал не туда. Он поехал в студию. Студия была закрыта - три часа ночи. У него были ключи. Он вошёл, включил пульт, надел наушники и просидел так до рассвета, не записав ни ноты. Просто смотрел на экран, где горели пустые дорожки, и слушал тишину. Тишина звучала как её голос. Он думал: «Я должен что-то сделать. Должен написать. Должен записать. Должен выйти на сцену. Должен улыбаться. Должен быть в порядке». Он не был в порядке.

***

Месяцы после расставания он запомнил как череду одинаковых дней, похожих друг на друга, как пустые стаканы на кофейном столике. Проснуться. Проверить телефон - нет, она не писала, и он не писал, и это было правильно, и от этого не становилось легче. Студия. Спортзал. Интервью, на которых он натягивал улыбку и отвечал на вопросы о новом альбоме, старательно обходя любые упоминания о ней. Вечер. Бессонница. Повтор. Тур он отменил через полгода. Официальная причина - истощение. Неофициальная - он вышел на сцену в Финиксе, посмотрел в зал, увидел в третьем ряду девушку с тёмными волосами, которая на секунду показалась ему Селеной, и забыл слова. Просто стоял перед двадцатью тысячами человек с открытым ртом и не мог вспомнить, как начинается припев. Команда списала на технический сбой, но он знал: это не техника. Это она. Она всё ещё жила у него под рёбрами, и вытравить её оттуда не получалось. Он лёг в реабилитационный центр через месяц. Не из-за наркотиков - из-за головы. Из-за того, что перестал спать. Перестал есть. Перестал понимать, зачем он вообще это делает - музыку, славу, жизнь. В центре был психотерапевт, седой мужчина с усталыми глазами, который однажды сказал: «Вы говорите о ней в настоящем времени. Вы понимаете это?» Джастин не понимал. - Вы сказали: «Она не любит, когда я так делаю». Не «не любила». «Не любит». Джастин замолчал. А потом заплакал - впервые за несколько лет, с того самого дня, когда они в последний раз стояли друг напротив друга и говорили вещи, которые нельзя забрать назад. Он плакал и не мог остановиться, а терапевт просто сидел рядом и ничего не говорил, и это было единственное, что помогало. Потом он вышел из центра. Вернулся в студию. Написал альбом - настоящий, честный, сырой, который критики назвали «возвращением» и «зрелой работой». Он знал, что каждая вторая песня - о ней. Знал, что она не будет слушать. Знал, что если она всё-таки услышит, то узнает себя в каждой строчке. И знал, что это ничего не изменит. Он пробовал отношения. Тоже дважды. Первая была моделью - высокая, смешливая, лёгкая. Она ничего не требовала, ни о чём не спрашивала, и это было прекрасно, пока он не понял, что она ничего не требует, потому что ей всё равно. Она любила идею быть с ним, а не его самого. Они расстались, даже не поссорившись, - просто однажды перестали звонить друг другу, и никто не заметил разницы. Вторая была серьёзной. Ада. Художница из Нью-Йорка, умная, резкая, с острым языком и привычкой говорить правду в лицо. Она знала, кто такая Селена Гомес, и не делала вид, что это неважно. Однажды, через четыре месяца после начала, она сказала: - Ты всё ещё любишь её. Они сидели в её мастерской в Бруклине, пили красное вино из чашек для кофе, и Джастин замер с чашкой у губ. - Нет, - сказал он. - Это другое. - Что другое? - Это не любовь. Это… - он замолчал, подбирая слова, - это как если бы ты потерял часть себя. Как если бы у тебя была рука, а потом её нет, и ты всё ещё чувствуешь её, но не можешь пошевелить пальцами. Фантомная боль. Ада долго смотрела на него, потом кивнула - не соглашаясь, а принимая. - Я не хочу быть лекарством от фантомной боли, - сказала она. И ушла через месяц, сама, первой, и он уважал её за это больше, чем всех, кто оставался. После неё он перестал пробовать. Он закопался в работу. Студия стала его домом в большей степени, чем любая квартира. Он записывал треки, продюсировал молодых артистов, давал интервью, ездил в туры - и всё это время внутри него сидела тишина, которую он не мог заполнить ничем. Он не ждал её. Не надеялся. Просто знал: есть вещи, которые не проходят. Они становятся тише, но не исчезают. Он видел её. Не специально. Мир тесен, а их индустрия ещё теснее. Однажды на «Биллборд Мьюзик Эвордс» он стоял за кулисами, ожидая выхода, и вдруг увидел её на экране монитора - она сидела в зале, в первом ряду, и аплодировала чьему-то выступлению. Камера задержалась на ней на несколько секунд, и он увидел, как она улыбается, как поправляет волосы, как наклоняется к соседу, чтобы что-то сказать. Это был мужчина - актёр, Джастин видел его в каком-то фильме. Он знал, что они встречаются. Знал, потому что читал новости, хотя говорил себе, что не читает. Он стоял и смотрел, как она улыбается другому, и чувствовал не ревность. Хуже. Чувствовал, что она жива, что она дышит, что она смеётся, и это было хорошо и невыносимо одновременно. Потому что где-то глубоко, в той части себя, которую он никому не показывал, он всё ещё считал её своей. Не в смысле собственности - в смысле связи. Как если бы их души однажды переплелись и так и остались, даже когда тела разошлись. Он ушёл с мероприятия до своего выхода. Сослался на мигрень. Команда была в ярости. Ему было всё равно.

***

Были и другие моменты. Случайные пересечения, которых они оба избегали так старательно, что это стало своего рода искусством. Однажды он узнал, что она была на той же вечеринке после «Грэмми» и ушёл. Однажды он стоял в фойе отеля в Лондоне и увидел, как она идёт к лифту - он отвернулся, надеясь, что она не узнает его затылок. Он стоял и смотрел на закрывающиеся двери лифта, чувствуя, как колотится сердце, и ненавидел себя за это. Он пытался понять, почему не может отпустить. Перебирал варианты, как чётки: «потому что она была первой настоящей», «потому что они выросли вместе», «потому что никто не знал его так, как она». Все ответы были правильными, и ни один не был достаточным. В конце концов он перестал спрашивать. Просто жил с этим - с фантомной рукой, которой не было, но которая всё ещё болела. Он почти смирился. Почти привык. Почти научился не вздрагивать, когда слышал её имя в разговорах. Почти перестал искать её лицо в толпе. Всегда почти. И вот теперь. Теперь, когда агент прислал ему вариант дома в Малибу - тихого, пустынного, с частным пляжем и обещанием полного уединения, - он согласился, даже не посмотрев фотографии. Он устал. Альбом был почти готов, последние штрихи можно дописать и у океана. Ему нужен был перерыв - от людей, от города, от шума в собственной голове. Он собрал вещи за час. Минимум. Гитара, ноутбук, пара книг. Спортивные штаны, худи, кроссовки. Всё, что нужно, чтобы не быть Джастином Бибером хотя бы некоторое время. В машине он включил радио и впервые за долгое время не переключил, когда заиграла она. Просто слушал, как её голос заполняет салон, и думал: «Я в порядке. Я справляюсь. Я могу это слышать и не разрушаться». Это было почти правдой. Он подъехал к дому на закате. Серое дерево, терраса, вид на океан. Соседний дом стоял тёмным и пустым - агент сказал, что он свободен. Идеально. Тишина. Покой. Никого. Он поставил гитару в угол, открыл окна, впустил запах соли и водорослей, и впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на умиротворение. На следующий день он проснулся поздно, долго сидел с кофе на террасе, глядя на серую воду, потом взял гитару. Вечером снова вышел на настил - ветер был прохладный, пахло дождём, где-то далеко за горизонтом ворочался шторм. Он играл что-то незнакомое, без слов, просто перебирал аккорды, и впервые за несколько лет в голове было тихо.