Одержимость

Гермиона больше не могла так жить. Каждый день, чувствуя, как внутри неё растёт ребёнок от человека, который сломал ей жизнь, что-то внутри неё окончательно надломилось. Бежать она больше не могла, это могло закончиться выкидышем, да и возможности на побег больше не было. Любовь к будущему ребёнку боролась с ненавистью к его отцу. И ненависть начала побеждать. Она решила убить Люциуса Малфоя. Это произошло в одну из ночей, когда он вернулся из Министерства в особенно хорошем настроении. Он принёс ей свежие фрукты, погладил округлившийся живот и поцеловал её в губы, как будто они были настоящей семьёй. — Сегодня ты особенно красивая, — прошептал он, раздеваясь. Гермиона улыбнулась. Это была первая искренняя улыбка за долгое время. Люциус принял её за капитуляцию. Когда он лёг рядом и потянул её к себе, она позволила. Позволила ему войти в неё медленно и глубоко, позволила стонать ему в шею, пока он двигался внутри неё, шепча слова одержимой любви. А потом, когда он закрыл глаза в момент наивысшего удовольствия, она протянула руку к серебряному кинжалу, который он сам оставил на прикроватном столике, когда нарезал фрупты — древний фамильный артефакт Малфоев. Она ударила. Резко. Сильно. Прямо под рёбра, целясь в сердце. Люциус резко открыл глаза. Кровь хлынула горячей волной на её руку и на простыни. Он издал низкий, звериный рык боли, но успел схватить её за запястье железной хваткой. — Ты… посмела… — прохрипел он, вырывая кинжал из своей груди. Кровь текла обильно, но он был жив. Кинжал задел лёгкое, но не сердце. Гермиона закричала — от ярости, от отчаяния — и попыталась ударить снова, но Люциус уже прижал её к кровати всем своим весом и выбил кинжал. Его кровь заливала её грудь и живот. — Ублюдок! — кричала она, извиваясь под ним. — Я убью тебя! Я убью тебя!Даже если это последнее, что я сделаю! Люциус смотрел на неё сверху вниз. В его глазах смешались шок, ярость… и какое-то больное, извращённое восхищение. — Вот она какая… моя настоящая Гермиона, — прошептал он хрипло, несмотря на рану. Кровь продолжала течь, но он игнорировал боль. — Даже беременная… даже сломленная… ты всё ещё пытаешься меня уничтожить. Как же я люблю тебя! Другой такой как ты нет и не может быть... Но ты есть! И я в тебе! Он резко вошёл в неё снова — грубо, одним толчком. Гермиона кричала. — Ты будешь трахаться со мной, пока я истекаю кровью, — прорычал он, начиная жёстко двигаться. — И будешь чувствовать, как я живой внутри тебя. Каждый толчок сопровождался болью — его и её. Его кровь капала ей на лицо, на грудь, на живот. Люциус схватил её за горло и сжал сильнее, чем обычно. — Ты хотела меня убить? — шипел он, вбиваясь в неё глубоко и яростно. — Тогда прими меня всего. Каждую каплю моей крови и спермы. Он трахал её с бешеной, почти безумной силой. Рана на груди продолжала кровоточить, но это только усиливало его одержимость. Он наклонялся и целовал её, пачкая её губы своей кровью. — Вкуси мою чистую кровь. Пей её! Ты никогда не сможешь меня убить, — рычал он между толчками. — Я слишком сильно тебя люблю. Даже смерть не заберёт меня от тебя. Гермиона кончила против своей воли — громко, дрожа всем телом, рыдая от ненависти и унижения. Люциус последовал за ней почти сразу, изливаясь глубоко внутрь с низким, болезненным стоном. Только после этого он позволил себе упасть рядом, тяжело дыша. Кровь продолжала течь. Он вызвал домового эльфа и приказал немедленно привести целителя. Пока они ждали, Люциус прижимал Гермиону к себе одной рукой, не позволяя ей отодвинуться. — Это было красиво, я люблю тебя еще больше — прошептал он, целуя её в окровавленный висок. — Ты прекрасна, когда пытаешься меня убить целуя её в окровавленный висок. — Ты прекрасна, когда пытаешься меня убить. Рана оказалась серьёзной, но не смертельной. Целитель закрыл её магией, однако Люциусу пришлось несколько дней провести в постели. Эти дни стали для Гермионы настоящим адом. Люциус приказал приковать её к кровати рядом с собой — запястье к его запястью магической цепью. Он заставлял её кормить его с ложки, ухаживать за ним, спать прижатой к его раненому телу. Его одержимость стала ещё темнее и глубже. — Теперь ты понимаешь? — шептал он ночью, гладя её по животу. — Даже если ты меня убьёшь… я найду способ вернуться. Для тебя. Для нашего ребёнка. Я прокляну тебя вечной связью, если понадобится. Через неделю, когда он уже мог нормально двигаться. Он брал её особенно долго и жёстко — заставив кончить несколько раз, пока сам не заполнил её снова. Его любовь превратилась в настоящее безумие. Он больше не оставлял её одну ни на минуту. Даже когда работал — она сидела у его ног в кабинете. Гермиона поняла страшную вещь: Она не смогла его убить. А он… стал любить её ещё сильнее именно за эту попытку.