Мечтам подвластны (были)

Тема 2: ❝ А всё-таки, наверно, хорошо знать, что там, где горит свет, кто-то может сидеть и думать о тебе. ❞

      Не успело солнце, обронив последний луч на острые верхушки дерев, ухнуть за горизонт, как мир уже окрасился в густую сероватую синеву. Воздух, едва прогретый за длинный переменнооблачный день, уже остывал, хотя час был ещё не поздний.       Что ни говори, а в лесу ночь входила в полную силу рано и раньше иных мест — на полузабытых руинах прежнего мира.       А ведь были времена, когда на месте каменных развалин возвышался замок. Благоухали его сады, полнились звуками жизни коридоры, а по ночам зажигались огни. То была иная жизнь. Тогда шумели пиры, и под вечер гомон баек сменялся переливами баллад. По пыльным дорогам от одного города к иному, от одного замка к другому шагали певцы и музыканты. Везде их ждали, везде их слушали.       И знал ли кто, что когда-нибудь от той жизни останутся лишь затянутые бесконечным туманом руины?       От ручья, чуть ниже полнеющего до бойкой и быстрой речки, по тропам, о которых ведомо одним лишь обитателям здешних мест, шагал он. Путник, принадлежавший тому миру, но задержавшийся в этом на самую короткую ночь.       На поясе его, как и сотни раз до этого, покачивалась фляга чистой родниковой воды. Что ему студёные потоки? Что туманы да стылая тишина? Одинокий огонёк во мраке ночного леса всегда указывал путь, точно обещая пристанище на долгие века и покой, который он так и не сумел обресть.       Свеча выхватывала из сумрака старой хижины ту, чьи тонкие пальцы искусно перебирали струны. Мелодия, что лилась веками и веками приглашала поведать о том, что повидал бродяга-певец в дальних странах и минувших столетиях.       И пел он ей о богах и пел о героях. О былом сказывал и о грядущем. О грёзах и яви...       Он пел, как пел своей королевне: с трепетом и мечтой в полуслепых глазах. То был плач его несбыточной надежды. Плач, который не сумела различить та, на чьих шёлковых рукавах были вышиты леса и горы, облака и месяц. Плач, который всегда слышала та, в чьих чёрных, как ночь, и вьющихся, как лозы, волосах запутался аромат вереска и полыни...       С первым лучом рассвета на макушках вековых сосен Мирра отпускала струны. Самую короткую ночь года душа, на веки застрявшая в непроходимом лесу, шла на свет огня — единственный ориентир в непроходимой чаще.       Сколько ворожея помнит себя, на каждую ночь летнего солнцестояния в хижине горела свеча и играла музыка. Почти слепой певец когда-то был хорошим другом пра-пра-... — и ещё много «пра» — ...-бабушки Мирры. Молодая служанка прекрасной королевны не совладала с сердцем — влюбилась в него. Но ни слова о том не сказала полночному певцу.       Он тосковал по той, что легкомысленно хвалила его напевы, не замечая, какой сердечной тоской они пропитаны...       Мчались годы, точно всадник на тихом коне, а та, что служила королевне, молчала.             Возвратясь, певец неизменно набирал хрустально чистую воду, на которой ворожила девица. И в тот, последний раз, принёс — да не уберегла ворожба ни его, ни весь замок, окромя молодой служанки.       И завещала она всякой, кто будет после неё, зажигать свет для певца дальних дорог в самую короткую ночь года — не хотела, чтобы он заплутал в месте, которое более не узнавал. А он пел. Почти как прежде.       Он различал лишь огонёк свечи и шёл, точно влекомый им. А Мирра, как, быть может, и каждая до неё, провожая полуслепого певца, чувствовала, что делает нечто очень важное. Даривший другим радость при жизни, после неё он обрёл то, на что и не рассчитывал: для него одного горел этот свет даже спустя века.