Осколки памяти

Драко не мог вспомнить, как очутился в квартире, где на кровати, рассыпав заметно укороченные кудри по подушке, лежала Грейнджер. Она спала, и её лицо казалось умиротворённым — редкое затишье в бесконечной буре её сознания. Внешне она выглядела стабильной. Но Драко Малфой мог слышать её мысли. Он мог слышать мысли, когда человеку снились сны. И сейчас его жена мучилась в ужасающих кошмарах, которые дарили ей игры. То блядское испытание, которое затеял Лорд ради собственной гнилой и разлагающейся заживо души. Сны у людей всегда были пропитаны ароматом хаоса, окрашены в красно-чёрные оттенки, словно нарисованные рукой безумца. Но сновидения Гермионы выделялись особой какофонией красок. Помимо кровавых разводов там царил кислотно-розовый, ослепляюще-оранжевый, слишком яркий голубой. И серый. Бесконечно много серого. Словно мироздание решило использовать монохромную подложку для этой психоделической радуги, которой кто-то выблевался на беззащитное полотно её подсознания. В спальне витал терпкий аромат зелий. Очевидно, Грейнджер посетила лабораторию. Бесспорно, она экспериментировала с каким-то составом. От неё исходил запах трав, одновременно терпкий и сладкий. Вишня. Пронзительно пахло вишней. Этот аромат словно впитался в каждую пору его измученных, выкуренных лёгких. Гермиона спала на спине, сложив руки над головой, словно балерина, и поджав одну ногу под себя. Её голова была слегка повёрнута в сторону и рот приоткрыт, демонстрируя слегка пухлые губы. Драко ощутил, как его поглощает стремление провести по её губам языком, но он сжал зубы, подавляя это эгоистичное желание. Она нестабильна, она убила своего лучшего друга. Не время думать об этом. Правильным было запихнуть собственный эгоизм далеко в аристократичную задницу. Живот девушки выпирал над худощавым телом так сильно, что в голове снова возникли воспоминания Нарциссы. Она жертвовала собственными воспоминаниями и моментами счастья с Тео ради того, чтобы спасти своих внуков. Внука и внучку. Его сына и дочь. Его мать снова жертвовала собой и собственным счастьем ради того, чтобы её сын был счастлив. Он слышал, как отец произнёс заклинание, видел, как картинки быстро мелькали перед глазами его матери, стираясь магическим ластиком, который держал в руке Люциус Малфой. Его рука не дрогнула. Руки Драко била мелкая дрожь. Противная и липкая. Драко стянул водолазку, закидывая руки за голову. Сквозняк облизал его рёбра, и Малфой понял, что Гермиона оставила открытым окно. Створка закрылась с громким щелчком по велению его палочки. Драко стянул туфли, а затем снял штаны, аккуратно опускаясь на прохладную подушку рядом со спящей Гермионой. Щеку обожгло ледяными кусучими щупальцами, но Драко прикрыл глаза, стремясь как можно скорее погрузиться в успокоение. Впервые за несколько месяцев. Он хотел покоя, успокоения и всего того, что не ощущал в течение нескольких жизней вперёд. Гермиона так резко заговорила, и её голос опережал её мысли на несколько секунд, что Драко вздрогнул, раскрывая глаза и врезаясь в её пустую, лишённую золота радужку. – Я думала использовать Гибель воров на палочке, - Грейнджер замолчала, и Драко нахмурился, поворачивая голову вправо. Гермиона повернулась на бок и спустилась на подушке так, чтобы их лица были на одном уровне. Глаза в глаза. – Думала, что зелье можно превратить в заклинание ровно также, как это было с браслетом Долохова. И Гибель воров разрушит ту иллюзию и магию, тот кокон, в который нас поместили. Тогда у нас был бы шанс сбежать. У всех. Я нашла одну склянку зелья в хижине Хагрида. Не представляю, что она там делала, но у нас был шанс…Была возможность выбраться всем троим. Я бы использовала лабораторию в кабинете зелий, я бы пошла в разрушенное больничное крыло…я бы… – Вас бы убили в тот же момент, когда вы перешагнули бы порог крыла или кабинета, - Драко не умел иначе. Только жёстко, прямо и по делу. Он ощутил, как сердце пропустило удар при мысли о смерти девушки рядом с ним, но не признался даже ей в этом. В этом мухлеже, когда он распознал правду. Что он любил её. – Да, но я бы не убивала их, - Гермиона снова перевернулась на спину, тяжело выдыхая. Её пустые глаза уставились в белый потолок над их головами. Наглая кудряшка всё норовила зацепиться за ресницы сильной хваткой, но Грейнджер даже не обращала внимания на то, как она щекотала её щёку всякий раз, когда девушка моргала. – Я вижу их, Драко. Словно наяву. Я вижу Парвати, Дафну и…я вижу Рона. Даже тех, кого убила вне Игр. Это ужасно. Я слышу…слышу их голоса. Крики. Как они винят меня в их смертях. Драко молчал. Он не знал, что сказать на это. Мне жаль? Глупо и лживо. Ему не было жаль, что она выжила. А по-другому выбраться оттуда было невозможно. В ушах всё ещё стоял голос диктора по радио, который говорил о том, что Уизли и Грейнджер едва ли не поцеловались, стоя по колено в крови своих жертв у основания Астрономической башни. В тот момент его жрало идиотское эгоистичное чувство собственного достоинства. Но сейчас его перекрывало ощущение переживания за жизнь и психическое здоровье девушки, что замерла по правую руку от него. – И именно эти мысли позволили мне сварить для Астории зелье, которое бы позволило скрыть её шрам от Адского пламени. Оно вроде Маскирующего заклятия, но более усовершенствованное. С Гибелью воров и ещё кое-какими ингредиентами - продолжила Гермиона, хмурясь в потолок. – Блейз сказал мне о том, что Волан-де-Морт использовал моё зелье в качестве основы. Я не знала, что он узнал рецепт… Драко поджал губы, также переворачиваясь на спину и глядя на потолок, который отливал прозрачным белым светом над головой. Он готов был поспорить на всё, что угодно, что именно в этот самый момент в мэноре проходила вечеринка для Пожирателей, на которой его ожидали увидеть. Но сейчас он хотел находиться только здесь. И нигде больше. Он чувствовал фантомное касание её мизинца на собственном. И это было лучше любого успокоительного. Внутривенно. Сердце замедлялось, а после снова билось так, словно ему хотелось выпрыгнуть из ребер, нахуй пробив грудную клетку. – Он узнал его незадолго до того, как подожгли лабораторию Долохова вместе с большей частью зельеваров. Долоховские наёмные зельевары исследовали твою кровь долгие месяца. Но нам повезло, что большинство из них я успел переманить себе. Они оказались весьма одарёнными, - Драко усмехнулся собственной находчивости, всё ещё глядя в потолок, но когда Гермиона на кровати резко поднялась на руках, неловко садясь из-за собственных габаритов, его улыбка померкла. Драко резко обернулся, и Грейнджер сидела перед ним в новой футболке бледно-серого цвета, с растрёпанными кудрями и искусанными губами, которые потрескались от многочисленных часов организма без влаги. – Ты успел? Ты знал, что там произойдёт? Ты знал, что Орден нападёт на Дом? Что умрёт столько людей? Гермиона задохнулась, ощущая удушливость воздуха, а затем перевела взгляд на окно. Драко закрыл его. Грейнджер схватила палочку с прикроватной тумбы, распахивая форточку и пуская июньский летний воздух в небольшую, но уютную спальню. Сейчас она пустовала без воспоминаний. Но в будущем… Она непременно наполнится ими до краев. – Нет, – Драко тоже сел, и одеяло соскользнуло вниз, очертив рельеф его пресса прежде чем замереть на бедрах. – Я и подумать не мог, что Орден нападёт на Дом в День моего рождения. Я не знал этого. Я только этим и занимаюсь последние месяцы, как одержимый. Гермиона сузила глаза, проглатывая горечь гнева, которым Драко окрасил каждое свое слово. В голове не укладывалось! Он спасал её жизнь? А как же жизнь Невилла? А жизни других – куда более ценных для Ордена людей? – Нарцисса сказала тебе об этом? – Гермиона вскочила с кровати, не заботясь о том, что футболка обвивала живот настолько, что бельё и большая часть ног была видна. – Она сказала о том, что на Дом нападут? – Нарцисса ничего мне не говорила, Грейнджер! Блять, я спасал тебя! Я думал только тебе весь вечер! О том, что было бы с нами, если бы ты не попала в мэнор уже беременной! О том, каково это – быть твоим первым! О том, как могла бы повернуться жизнь, если бы всё случилось, как в твоих ебучих сказках! Но мы не в них. Мы в ёбаной реальности. И всё сложилось так…как сложилось. И сейчас мы здесь. Вынуждены прятаться, потому что Лорд приказал тебя уничтожить, и мне пришлось инсценировать твою смерть, чтобы он даже не подумал о том, чтобы искать тебя! Гермиона задохнулась, ощущая, как картинки убитых ею людей снова пляшут перед глазами. Форточка была открыта. Но воздуха катастрофически не хватало. Рон, Парвати, Дафна, Гойл, Нотт. И так по кругу. По ебучей круговой действительности земли, которая продолжала вращаться вокруг оси, так, словно мир Грейнджер не ломался и не крошился, выблёвывая куски в чёрную зияющую космическую дыру. Пока Гермиона медленно умирала собственным разумом вокруг своей действительности. – Что? – Гермиона сузила глаза, ощущая, как дрожит её грудная клетка. – Ты убил кого-то, обратив в меня? – Да! Я подставил одну из пленниц, обратив её в тебя, а после горделиво показал Лорду её хладный труп. Ты знала, что Оборотное не спадает даже после смерти какое-то время? Это ахуеть как удобно, – Малфой широко развёл руки в сторону, а затем с громким стуком поставил на прикроватную тумбу маленькую склянку с мутным, тёмно-серо-молочным зельем, которое Гермиона никогда не видела прежде. И это было тревожным знаком. Она знала абсолютно все зелья. Все. Без исключения. – Это новое зелье тех волшебников, которые работали в Долоховской лаборатории, но которых мне удалось переманить к себе. Голос Драко был надрывным, и Гермиона рвано дышала, стоя по ту сторону кровати, перекидывая взгляд на склянку на тумбе, а затем на лицо Драко, чьи серые глаза казались ей бездонными ночными провалами. Шагнёшь, порог переступишь и уже никогда не вернёшься оттуда – с тёмной стороны. Будешь по уши испачкан в той тьме, которая подмигивала оттуда, едко ухмыляясь. – Они создали зелье, которое позволяет практически полностью повторить черты человека, который пожертвует ради этих целей собственным ДНК. Добровольно. Это как Оборотное, только более усовершенствованное, - Драко практически повторил за Гермионой её слова. Он всё ещё не смотрел на неё, и его грудь резко вздымалась от каждого вдоха. Казалось, песка в глотке было столько, что хватит на всю Сахару. – И я думал, что ты примешь его. Там ДНК Астории, поэтому даже в том случае, если тебя найдут здесь, то ты будешь под её ликом. К тому же, с тобой будут дети, которые подтвердят факт того, что ты моя жена. – То есть Астория уже притворяется беременной? Это начало происходить до того, как она стала винить меня в смерти своей сестры? Или после? И сколько я буду заперта здесь? С детьми. Пока мои друзья умирают! Пока кто-то притворяется мной. Или детей ты планируешь после тоже забрать, чтобы их воспитывала Астория? Гермиону несло, но она ничего не могла с собой поделать. – Ты прекрасно знаешь, что Астория понимает твою непричастность! – воскликнул Драко. – Это просто её характер и боль, в которой мы все по уши купаемся, как в болотной жиже! К тому же, ты должна была понять, что Орден не настолько чист, каким хочет казаться! Я не знаю, где тебе будет безопаснее. Больше не знаю. Неужели ты этого не понимаешь? Голос Драко дрожал, но перед глазами Гермионы снова возникло лицо Рона, которое повело в призрачном мороке. Она ощутила, как опускается вниз её живот. Настолько сильно свело спазмом. Щеки горели от слёз. Липкая влага стекала, капая с подбородка. Грейнджер этого даже не замечала. Сейчас в её воспалённом сознании возникло искажённое гневом лицо Дафны, кричащей о том, что её сестра права, что именно Гермиона виновна в её гибели. – Почему всё думают, что я всё понимаю? Почему я должна всех понять, но никто не хочет понять меня? Я убила пятерых, Драко! Пятеро тяжким грузом лежат на моей душе и совести, и я задыхаюсь под этой ношей! На моих руках кровь Рона! Парвати…и я… – Парвати вернул в плен я, Грейнджер! Луна выбросилась из окна при мне. Ты думаешь, что на моих руках крови меньше твоих? Ты думаешь, что я страдаю меньше? Ты действительно так думаешь? Я убил столько людей, что они бы могли населить весь блядский Лондон! Гермиона открыла рот, чтобы подтвердить, но тут же закрыла его. Голос Блейза эхом бился в висках, и Гермиона готова была поспорить, что Драко слышал этот голос. Он читал её мысли. Ну и ладно. Ей действительно было здесь не место. Она действительно недостаточно старается. Её место среди Ордена. Рядом с Гарри и Роном. Но Рона больше не было. Так где в действительности было её место? Мысли плясали так, словно блохи пляшут на помойной псине. Её мутило. Она вышла из спальни, громко хлопнув дверью. С её стороны кровати лежал бутылек для Астории, который скрыл бы её шрам на несколько дней. В том случае, если она будет принимать это зелье постоянно, то никто и никогда не увидит её лица, которое было обезображено в пожаре. Маска, которая позволит скрыть любой недостаток, кроме гнилой души. Гермиона вернулась в комнату лишь под утро, плотно прикрыв дверь лаборатории, в которой работала всю ночь. Она слышала, что Драко тоже не спал. Он громко хлопал дверьми спальни, гремел посудой на кухне и включал воду в ванной, но в лабораторию заходить не спешил. Но когда Грейнджер вернулась в спальню – та была пустой, окно было открыто. Перед глазами снова возникло лицо Рона, и она вздрогнула, до скрипа сжав зубы. Так проходили многочисленные безликие будни, которые нещадно жрали всё время Гермионы. Она варила зелья, которые помогали всем, кроме её душевной раны. Пузырёк, который Малфой с вызывающей самоуверенностью принёс в ту злополучную ночь, по-прежнему стоял на прикроватной тумбе нетронутым. У Гермионы чесались пальцы от желания исследовать его состав, но она всё также упорно игнорировала полный сосуд. Малфой приходил каждую ночь, опускался на подушку рядом, не нарушая негласных границ. Спал он беспокойно, метался, комкал простыни и то и дело бормотал что-то бессвязное в темноту. Для Гермионы, едва знакомой теперь со сном, эти звуки были единственным напоминанием о том, что она не одна в безвоздушном пространстве своего одиночества. Они не разговаривали. Не касались друг друга. Словно вместе с друзьями она похоронила и всякое понимание реальности. Лишь работа в лаборатории позволяла ей не сойти с ума окончательно. Дважды к ней приходила Пэнси, исследуя состояние беременности и принося новости с мэнора. Именно Паркинсон поделилась тем, что ей удалось воссоздать зелье Грейнджер для Тео через несколько недель после того, как она попала на Игры, поэтому его больше не мучали мигрени. Пэнси рассказала ей о том, что она до сих пор ощущает дрожь в пальцах после Круцио Лорда в том самом коридоре, когда Гермиону поймали. Пэнси называла её «милая», когда говорила о том, что Астории помогло её зелье, и теперь она ходит без шрама, но с фиктивным животом на собрания Лорда, притворяясь миссис Малфой и всё также ненавидя Гермиону за смерть Дафны. Она делилась тем, что Лорд, по её мнению, слишком уж усердно интересуется беременностью Астории, но Драко не выражал на этот счёт озабоченности. Он вообще практически ни с кем не разговаривал. Это немного тешило раненное эго Гермионы. Значит не только её он игнорировал. Пэнси говорила прямо. Не тая и не скрывая. Пэнси говорила в упор. Пэнси пахла ванилью и болью. Гермиона ощутила, как спазмы в животе пульсируют фантомной призрачной болью примерно в начале июля сразу после того, как Драко привычно покинул их общую спальню едва ли с началом рассвета, а она также привычно притворялась для него спящей, стараясь не думать. Их молчание было словно гранитом на могиле их едва зародившийся любви. Грейнджер не обратила внимания на спазмы, когда сходила в душ и привычным бодрым шагом направилась в комнату, переоборудованную под лабораторию, сжимая в руке чашку с чаем с бергамотом, лимоном и двумя ложками сахара. Настроение было приподнятым. Ей казалось, что она нашла выход – как использовать её зелье для восстановления памяти на тех, на ком использовался Обливейт, без каких-либо последствий для организма. Она читала о том, что те люди, которые живут с корректируемой памятью месяцами или годами, после её восстановления страдают различными проблемами. Как минимум, это была мигрень. Максимум заключался в том, что их запирали в психиатрической палате длительного пребывания. И Гермиона решила, что раз уж она находится одна столь длительное время, то нужно кинуть силы на то, чтобы после войны решить вопрос с родителями. Война обязательно должна будет закончиться. Обязательно закончиться так, как в сказках, в которых добро всегда побеждает зло. И тогда у неё будет таблетка, которая позволит вернуть родителям память. Нет, не так. Тогда у неё будет палочка, которая позволит вернуть память родителям. Когда они с Гарри узнали о Дарах смерти, Гермиона много разговаривала с мистером Олливандером, который однажды попал в Ракушку летним погожим днём после очередной операции Ордена. Он делился с ней тем, как сложно создавать палочки, но каким удивительным, кропотливым и волшебным является этот процесс. Гермиона слушала, как любила слушать сказки от мамы на ночь. И это врезалось в память. Сердцевина палочек имела множество различных ингредиентов. Так почему нельзя влить в неё Обливейт или любое контрзаклятие в виде зелья? В том числе то, которое помогает восстановить память? В лаборатории уже лежала палочка, которая содержала в себе Обливейт в жидком виде. Осталось только придумать, как заточить в палочку-близнец контрзаклятие в таком же жидком состоянии. Щелчок был такой шумный и громкий, что скулы свело, и Грейнджер показалось, что она разлила чай, когда в ногах ощутила тёплую и неприятную влагу. Она опустила взгляд к полу, и брови сошлись на переносице, образуя между ними едва заметную складку. У неё отошли воды. В следующую секунду живот схватило настолько сильным спазмом, что кружка с чаем всё же выскользнула из миг ослабевших пальцев, и разбилась о каменную кладку пола в гостиной. Грейнджер заскулила сквозь зубы, сгибаясь пополам настолько, насколько позволял слишком уж крупный живот. В глазах потемнело. Она не ощутила, как осколки от разбитой чашки противно врезались в щеку, когда её тело упало на пол. Гермиона потеряла сознание. Гермиона не чувствовала, как режет тот самый осколок, как щиплет рану лимон из разлившегося чая, как кровь собирается между её ног лужицей. Она не ощущала, как дети стали неистово бить своими маленькими ножками и ручками в животе, стремясь впервые увидеть свет. Она рожала. Она была без сознания.

* * *

Блейз всегда гордился тем, что был единственным ребёнком в семье. Он в действительности думал о том, что из него выйдет паршивая нянька. Он всерьёз задумывался о том, что будь у него младшая сестра или брат, то он задушил бы этот орущий комок собственными руками. Вся любовь, что была у его матери – доставалась исключительно её единственному сыну, минуя многочисленных ухажёров, а после и мужей. И это нравилось Блейзу. Это Блейза устраивало. Блейз был эгоистом. Когда утром к нему пришёл Драко с таким лицом, что казалось, будто вся печаль мира тянула его за плечи прямиком в жерло Аида, Блейз понял, что происходит что-то в действительности плохое. Ну помимо той задницы, в которой они находились уже несколько лет. Естественно. Блейз молча пропустил Драко в свою комнату, которая обосновалась в самом сердце Забини-холл, а затем также молча откупорил бутылку огневиски, которому должно было вот-вот стукнуть одно столетие. Один из маминых мужей увлекался коллекционированием виски, но также он был настолько глуп, что не замечал, что Тео, Пэнси, Драко, сёстры Гринграсс и Блейз уже к их пятнадцати годам выпили половину его коллекции, намешав в ту чаю. Драко клялся Блейзу, когда уговаривал его опрокинуть бутылочку другую, что потом воссоздаст огневиски из воды, но когда этого не вышло, Блейза объял ужас. Пэнси ловко подловила домовика, чтобы тот сделал им чаю, который будет цветом в точности походить на огневиски, и они залили остывшее варево в бутылки. Как же им повезло, что спустя неделю после этой шалости, очередной муж миссис Забини, которая упорно не хотела менять свою фамилию (а зачем её менять примерно раз в два или три года), умер. Сейчас бы Блейз отдал многое за то, чтобы единственной проблемой, которая его беспокоила, было то, чтобы отчим не узнал о нулевых градусах в бутылках. Драко принял бокал не глядя, даже не обращая внимания на то, как резные грани врезаются в ладонь. – Если ты скривишься ещё больше, но рябью пойдёт вся земля, поглотив с собой фамильное достояние Забини, - Блейз лениво усмехнулся, скрестив руки на груди и прислонившись лопатками о шкаф. Он не пил. – Мне не нравится, что с ней происходит, - Драко замолчал лишь для того, чтобы сделать большой глоток виски, которое, несомненно, царапнуло внутреннюю сторону глотки. – Когда она думает, что я не вижу, Грейнджер разговаривает сама с собой настолько тихо, что это походит на надрывный шёпот. Её мысли…блять, там пиздец, Блейз. Там настолько ужасные и хаотичные обрывки слов, что мне становится жутко. Пэнси говорит о том, что после родов у женщин бывает постродовая депрессия. Но она ведь даже не рожала ещё. Блять! Драко повёл ладонью с длинными пальцами по лицу, будто пытаясь стереть ужасный морок эмоций, который переживал каждый день. – Что за очередная маггловская хуйня? – Забини не удержался от комментария. – Мне кажется, что Пэнси стоит поменьше увлекаться этими книжками, которые вовсе не походят на медицинские. Ставлю сто галлеонов, что там слезливые женские романы. – Как и тебе пиздить у неё успокаивающую настойку и подмешивать в тыквенный сок по утрам? – Драко не глядя на Забини опустошил свой бокал, а после с громким стуком поставил его на журнальный столик, напротив которого сидел в глубоком кресле. Брови Блейза лениво поползли вверх, но он удержался от комментария. Лишь губы слегка пожал. Не хотелось знать, откуда Малфой узнал это. Хотелось думать и дальше, что зелье, которое блокирует мысли, всё ещё работало. – Я пришёл просить тебя об одолжении, друг. Драко тягуче поднялся с кресла, а Забини лишь снова слегка приподнял брови, продолжая подпирать шкаф лопатками, будто тот вот-вот готов был рухнуть на ковёр. – Посмотри за Грейнджер, пока я отправлюсь по заданию Лорда вместе с Люциусом. Я хочу поймать эту змею за хвост прежде, чем та его сбросит. Когда Лорд что-то обдумывает во время вылазок, его мысли становятся более…громкими. И я хочу понять, удостовериться, что именно он затевает по отношению к моим детям. Я говорил Пэнси и Астории о том, что его внимание не важно. Но это не так. Он что-то упорно скрывает в своём гнилье мыслей, и в этот раз я не дам устроить ему сюрприз для всех нас. – Ты знаешь, что я херовая нянька, дружище, - Блейз озвучил мысли, которые роились в его голове так противно, словно черви ползали по венам вместо крови. – Мне не нужно, чтобы ты с ней нянчился. Просто…просто посмотри за ней. – Почему не Пэнси? Или Тео? – Тео и так хреново, потому что Люциус не удосужился стереть память и ему, - Блейз буквально услышал скрип зубов друга, но его выражение лица всё также было нечитаемым. Он знал о том, что Люциус заключил с Нарциссой какую-то сделку, но деталей не знал. А Драко не рассказывал. Спрашивать было не в привычках факультета Слизерин. Ты либо рассказываешь сам, либо молчишь до самой смерти, потому что после того, как ты это пережил сам, уже и рассказывать не нужно. Смысла нет. Уже всем похуй. А ты справился сам. – А Пэнси на аудиенции с Лордом до того, как он отправится с нами. После ей нужно проверить показатели здоровья Астории, так как она принимает слишком много зелий. – Мне тоже не нравится, что он настолько интересуется «беременностью Астории», - снова озвучил свои мысли Забини, отводя взгляд в сторону балконной двери, где на лужайке Фиамма Забини – его мать – отчитывала домовиков за то, что газон был пострижен недостаточно ровно. Мог гореть мир, но его мать всегда была идеальной чистокровной ведьмой, которая кичилась своим богатством, внешним видом и тем, каким красивым был её сын. Была война, но Фиамма Забини не участвовала в ней и сына берегла от её ужасающих щупалец. Насколько могла. Блейз был уверен в том, что порой она ненавидела его дружбу с Драко. Именно из-за неё Блейз на шестом курсе отказался покинуть Лондон. Малфой молчал слишком долго, и Блейз понял, что ответа не будет. Он что-то знал, но делиться не намеревался. Опять же, первое правило Слизерин. – Так ты посмотришь или нет? – Драко нервно сжал зубы настолько, что по прозрачной коже скул заходили желваки. Вот-вот кожу разрежут. – Ты мог даже не спрашивать, - Блейз просто пожал плечами, наконец, отталкиваясь от шкафа. Потребовалось некоторое время, чтобы Малфой открыл доступ к камину в квартире, наколдовывая целую вереницу заклинаний над камином Забини в его спальне. Когда Блейз уже взял в руки летучий порох, чтобы переместиться, Малфой резко сжал его плечо, останавливая от перемещения. Забини не спешил оборачиваться. Он чувствовал, что не нужно. Понимал, что следующие слова, которые скажет Драко, нужно сказать вот так. Не глаза в глаза. – Спасибо. Я знаю, что ты считаешь, что я делаю для неё слишком многое…но я люблю её, Блейз. Я так боюсь потерять её, что ненавижу себя за собственную трусость. Я так пиздецки теряю с ней голову, что самому страшно когда-нибудь сойти с ума окончательно. – Для этого и нужны друзья – помогать сходить с ума, когда нужно и находить ум, когда ты сам не можешь этого сделать. Я всегда буду рядом, Малфой, - Блейз резко развернувшись, обнял друга, похлопав по спине. – Всегда. Схватив порох, Блейз переместился по каминной сети в квартиру. – Гре-е-ейнджер, бебиситтер Забини к вам услугам, - Блейз щёлкнул палочкой по нише, которая стояла прямо перед его носом, и та отъехала в сторону с тихим шуршанием. Мулат сделал шаг вперёд, быстро заморгав. Солнечный свет из огромных панорамных окон кухни-гостиной на миг ослепил его, а затем сердце грохнулось куда-то в область пяток, когда он увидел то, как Гермиона лежит на полу. В луже собственной крови. – Блядство! – он бросился к ней так быстро, что все остальные мысли вместе с палочкой грохнулись прямо на пол, пачкаясь густым красным, как и его колени, которые даже не ощутили столкновения с каменной кладкой керамогранита. – Грейнджер! Блейз глупо стал трясти её за плечи. Она была такой холодной, как чай, который разлился из разбитой чашки у её щеки. Её лицо было настолько бледным, насколько бледным был солнечный свет за окнами, который не казался больше настолько тёплым, как секундами ранее. В один миг проскочила такая больная и глупая мысль, что самому стало тошно. А что если?.. Что если оставить всё, как есть? Что если сесть на кожаный диван прямо в нескольких метрах правее и позволить ей истечь кровью? Ей и её детям? Детям Драко. Малфоям. – Нахуй! – Забини резко сжал между окровавленных пальцев палочку, стремясь наколдовать Патронус. Ничего. Несколько взмахов, концентрация, но из древка едва ли вылетела тонкая серебристая нить, которая всё никак не хотела превращаться в прекрасного дельфина, что обычно плыл на уроках в Хогвартсе через весь класс, щёлкал по носу своим плавником Дафну, а после возвращался к хозяину. Сейчас Дафны не было, не было и дельфина, да и от хозяина уже мало что осталось. Блейз даже и подумать не мог о том, что у него не получится колдовать светлую магию. – Сука! Блейз снова отбросил палочку, крепко зажмурившись и сжав руку в кулак. В фалангу пальцев тут же врезался серебристый перстень. Забини до сих пор задавался вопросом о том, почему его не забрали в Ордене. Когда он находился в плену, его лишили большей части вещей, но именно перстень оставили. Время от времени от чувствовал, как тот нагревался, но магические верёвки настолько сильно обнимали его запястья, что посмотреть никак не удавалось. Драко рассказал ему о том, что об этой квартире знают лишь Малфои и Пэнси. Он сосредоточился, чтобы послать сообщение Драко, но импульс не шёл. Послышалась гулкая вибрация, и Блейз вскинул голову, чтобы увидеть, как этот самый перстень жалко вибрировал на журнальном столике напротив дивана. Малфой оставил его здесь. – Блядство! Блейз снова закрыл глаза, чтобы послать сообщение той единственной, кто знала об этом месте и носила кольцо одновременно. Это было рискованным, учитывая, что в этот самый момент у неё проходила аудиенция у Лорда, но выбора не было. «Квартира. Грейнджер. Кровь». Сообщения, которые отпечатывались на той стороне перстня в виде гравировки были болючими и горячими, и именно поэтому должны были быть столь короткими. Они были колючими, но всегда срочными. Часы над огромной картиной в стиле барокко, которая висела прямо напротив дивана, громко тикали, отдавая собственными стрелками по нервам Забини так сильно, что его зубы скрипели. Он не знал, куда деть – себя, руки, мысли. Куда деть кровь, что, казалось, увеличивалась в собственном объёме под его коленями. Брюки пропитались так сильно, хоть выжимай. Тошно. Он боялся поднять Гермиону и перенести её на диван. Он боялся навредить ей. Блядство. Звук камина за всё ещё открытой панелью послышался, казалось, через целую вечность, и Блейз резко обернулся через плечо. Пэнси сделала несколько быстрых шагов вперёд, сжимая между пальцев свой неизменный чемоданчик. – Блять! – Пэнси опустилась на колени, тут же пачкая чёрные капроновые колготки в крови. – Быстро позови Нарциссу. Быстрее! Блейз не обернулся, когда Пэнси произнесла заклинание левитации, очевидно, перенося Гермиону на одну из мягких поверхностей в квартире. Он не обернулся, когда послышался звук режущего заклинания, а после треск ткани. Он обернулся лишь для того, чтобы бросить порох в камин, произнося: – Малфой-мэнор.

* * *

Казалось, что кто-то хлестал её по щекам с такой яростью, что голова беспомощно дёргалась, словно тряпичная кукла в руках безжалостного ребёнка. Гермиона гулко застонала, когда ощутила очередной обжигающий шлепок по воспалённой коже. – Наконец-то очнулась, милая! – голос Паркинсон резал воздух, как заточенный клинок, слишком громкий и балансирующий на грани истерики. Гермиона снова застонала, ощущая, как пульсирующей болью отзываются щёки и сводит судорогой живот. В голове шуршало нечто неопределённое — одновременно оглушающее и едва различимое, перебивающее даже призрачные голоса тех, кого она отправила в небытие. – Прости, не было иного действенного способа вернуть тебя в сознание. Тебе категорически запрещено бодрящее зелье, пришлось прибегнуть к древнейшему методу пощёчин. Гермиона ощутила, как в сгиб локтя входит что-то острое и взвизгнула, выгибаясь в спине. Хотелось схватить это место и зажать ладонью. Гермиона вскрикнула и выгнулась дугой, когда в сгиб локтя вонзилось что-то острое. Инстинктивно она попыталась вырвать руку, чтобы зажать болезненное место ладонью. Цепкие пальцы, подобно капкану, сомкнулись на её запястье, безжалостно пресекая эту попытку. Перед глазами плясали всполохи — зловещие красные и беспросветно чёрные. Изредка мелькали и белые точки, но их было мучительно мало, словно отражение той горькой правды, что светлых мгновений в её жизни практически не осталось за последнее время. Грейнджер ощутила дурноту на кончике языка и закашлялась, поперхнувшись вязкостью слюны. – Мне жизненно необходимо, чтобы ты открыла глаза и посмотрела на меня, – Пэнси властно обхватила лицо Гермионы, поворачивая его к себе, но у той не было сил даже на то, чтобы разлепить слипшиеся, будто склеенные невидимым клеем ресницы. Сил не хватало даже на элементарное глотательное движение. Она почти физически ощущала, как слюна предательской вязкой нитью сочится по щеке к уху. – Ну же, Грейнджер! Соберись! Голову встряхнули, словно пытаясь вытрясти из неё остатки сознания, и Гермиона заставила себя всё же разлепить ресницы. Лицо Пэнси было бледным, хоть и освещалось многочисленными ленивыми солнечными лучами. На скуле алела гематома. Взгляд был таким пустым и обеспокоенным, что было тошно. – У…у тебя с-синяк, - язык не подчинялся, ворочаясь во рту неповоротливой колодой, а перед глазами двоилось, словно на неё взирали две идентичные Пэнси. Паркинсон едко усмехнулась. – Невероятно, что даже сейчас, балансируя на грани жизни и смерти, ты умудряешься беспокоиться обо мне. Проклятые гриффиндорцы с вашим патологическим героизмом. Я рисковала собственной шкурой, защищая твоих детей от ядовитых когтей Лорда, чтобы уберечь нас обеих от расплаты за Непреложный Обет, – золотистая нить на предплечье брюнетки вспыхнула на мгновение, словно приветствуя упоминание о себе, но Пэнси стремительно спрятала руку, возобновляя лихорадочные поиски в своём целительском чемоданчике. – У тебя критическая кровопотеря, Грейнджер. И если ты не соберёшь в кулак всю свою легендарную волю и не поможешь мне, то исход очевиден: я погибну из-за нарушенного Обета. За мной последуешь ты. А затем — дети. Паркинсон уронила слезу в многочисленные пузырьки с зельями на дне своего чемоданчика, мешая то варево, которые они хранили за стеклом и кучей защитных заклинаний Пэнси. – Ч-что произошло? – язык всё также не слушался настолько сильно, будто в него ежесекундно тыкали множеством иголок. Гермиона хотела поднять руку, чтобы стереть слюну с щеки, но пальцы были такими тяжёлыми, словно она только что совершила длительную пробежку, и они забились от переизбытка кислорода в венах. – У тебя обильная кровопотеря, и сейчас мы это легко исправим, если честно, - Пэнси резко обернулась, вводя Гермионы через замысловатое устройство, которое ниточкой заклинания было соединено с палочкой Пэнси и венами Грейнжер, пузырек с крововосполняющим зельем. – Меня волнует другое, милая. Казалось, впервые за весь этот кошмарный диалог Пэнси по-настоящему встретилась с ней взглядом. Её глаза — изумрудные, пронзительные, завораживающе красивые — казались ещё ярче на фоне багровеющей гематомы. Чудовищно прекрасное сочетание. – Один из детей в родовых путях. Я не знаю, сколько времени он там пробыл. И мы не можем обернуть этот процесс, - Паркинсон опустила свои зелёные глаза на ниточку заклинания, что по вене Гермионы пускала зелье. – И тут несколько вариантов, милая. Ты можешь родить естественным путём, сразу двоих. Я магическим образом направлю в родовые пути и второго ребёнка. Но я не уверена, что твой организм справится с этим, да и я в этом не профи. Это значит, что ты можешь умереть. К тому же, для второго ребёнка это может привести к некоторым последствиям. Второй вариант – кесарево. Но ты умрёшь от кровопотери, как умрёт и первый ребёнок, который задохнётся в родовых путях. Следующий вариант – это родить ребёнка, которые встал в пути, но второй может в них не встать. Как я уже говорила, я не мастак вводить людей в родовые пути, знаешь ли. И тогда мы потеряем другого. Я не хочу тебя торопить, но счёт на минуты, и мы ждём Нарциссу. Но если мы не дождёмся её в течение пары минут, которые в тебя льётся зелье, мне придётся сделать выбор за тебя и принять роды самой. Без чьей-либо помощи. Гермиона задохнулась, когда вены затопило обилием крови. В глазах на мгновение потемнело, а затем стало красным, но она заставила себя открыть их и протолкнуть кислород в сжавшуюся глотку. – П-первый вариант, - проговорила Гермиона сквозь сжавшиеся зубы. Она буквально слышала их хруст в ушах. Тело было мелкой судорогой от боли, нервов и адреналина. От кровопотери. От этого блядского коктейля, что кишел в венах. Она понимала, что при первом варианте максимальные шансы родить двоих детей, но при этом, огромные шансы умереть самой. Но тогда точно не умрут те, кто давал Обет. Те, которые стали для неё близкими. Те, которые позаботятся о детях после её смерти. Пэнси замерла, возвращая свои зелёные глаза к её лицу. Когда-то Гермиона читала, что зелёный цвет успокаивает. Когда-то она действительно верила в это. Сейчас, глядя в глаза Паркинсон и ощущая ужас, который поглощал одновременно несколько вещей – её вероятную смерть, вероятную смерть её детей, а затем и вероятную смерть всех, кто когда-то дал её Обет в мэноре, Гермиона в это не верила. Зелёный цвет отныне ассоциировался для неё только с болью. Вопреки всему уголки бледных губ Паркинсон дрогнули. – Я так и знала, что ты выберешь именно его. Ебучая жертвенность. Грёбанные гриффиндорцы со своей тягой к самопожертвованию. Знаешь, если мы все выживем, то однажды я напишу доклад, соберу всю статистику и официально докажу, что выпускники факультета Слизерин живут дольше всех. Блять, только не отключайся. Гермиона провалилась на секунду в пустую и такую комфортную темноту, а затем её вернула в действительность вспышка камина. Тёплые пальцы Нарциссы коснулись её ледяных, и успокаивающий голос вернул Грейнджер в сознание. – Бру, – тёплая ладонь легла на лоб с такой материнской нежностью, с такой умиротворяющей теплотой, что на краткий миг среди этого хаоса кровопотери и душевного опустошения забрезжил лучик надежды. Грейнджер резко раскрыла глаза, поворачиваясь. Она всегда считала, что у Нарциссы удивительно прекрасные глаза – холодная лазурная синева, в которой отражалась беззаветная преданность собственной семье. Всегда осознавала, что эти глаза были влюблёнными в собственный род. Всегда думала, что Нарцисса является матерью до мозга костей. Гермиона матерью себя никогда не осознавала. Она беременной то себя почувствовать не успела. Ни разу. Из двух возможных. – Бру, прошу, напрягись. Молю тебя. Гермиона поняла, что её ноги широко расставлены на кровати, а спина жёстко прижата к не менее жёсткому матрасу в спальне, хоть и последнее, о чём она помнила – это то, что Пэнси вливала ей в вену зелье на диване в гостиной. Сейчас Пэнси крепко держала её колени, а затем слегка давила на живот, хмуря брови. Гермиона лежала, жёстко прижатая спиной к матрасу в спальне. – Схватка. Давай, Грейнджер, тужься! Гермиона зажмурилась, перед этим мазнув взглядом по ошарашенному лицу Блейза, который замер по правую руку от её кровати. Пэнси сжала зубы, ощущая, как уходит возможность родоразрешения. Если так и дальше пойдёт, то ей придётся сделать всё по-своему и не хотелось думать о том, как её поступок повлияет на её жизнь и жизни родных для неё людей. На жизнь детей, чёрт возьми. Пока Гермиона рвано дышала. Пэнси думала о том, насколько ей удалось сохранить собственную жизнь. На какое время, на какой процент и на какую долю паршивой души. Почему-то думалось, что за порог этого дома мало кто перешагнёт. Живым. Пэнси Паркинсон не считала себя хорошим человеком, хоть друзья и говорили, что она таковой являлась. Её родители давно сгинули в бессмысленной мясорубке войны, слепо следуя за Тёмным Лордом, который даже не удостоил их посмертным словом. Даже поминальную речь не высказал. Даже буквы не сказал в их адрес. Именно тогда Пэнси поняла бесценный урок: не стоит сражаться за чужие идеалы. Стоит лишь яростно, до крови под ногтями, до истёртых в кровь зубов бороться за собственную свободу. А на других похуй. Есть она и её семья. А семья определяется не всегда по крови. Пощёчина, которой наградил её Лорд, когда Пэнси часом ранее рассматривала гравировку на собственном перстне, а не слушала его, была заслуженной. Как казалось Лорду и большей части Пожирателей. Но Пэнси думала, что пошёл бы он нахуй со своей жаждой чистой крови и змеиной мордой. Гермиона и дети были в беде, и об этом сообщил ей Блейз. Если даже такой хладнокровный циник, как Блейз Забини, не скрывал тревоги за судьбу грязнокровки Грейнджер, значит, ситуация была важнее любых идеологических распрей. – Идите, мисс Паркинсон, и подумайте о том, что я сказал вам. Мне нужен результат как можно скорее. Мне нужны эти крестражи. А ей нужно, чтобы он снова пошёл нахуй. Об этом она и хмыкнула в собственных мыслях, когда спешила к единственному камину, который открывал проход в квартирку в самом жерле войны Лондона. Ни за что она не позволит, чтобы дети Драко Малфоя стали крестражами. К тому же, сейчас перспектива рождения этих детей была весьма сомнительной. – Грейнджер, посмотри на меня, - Паркинсон с силой нажала на колени Гермионы ладонями, - Если ты сейчас же не соберёшься, то мы все здесь подохнем! – Кроме меня, - Блейз поднял руку, словно в Хогвартсе, и Паркинсон закатила глаза. – Я…закопаю…тебя…первым… - сквозь стиснутые зубы процедила Грейнджер, в то время как капли пота, подобно мелким хрустальным бусинам, струились по её лбу. – Знай, что я люблю лилии. Возложи их к моей могиле, будь уж добра, - Забини рвано усмехнулся, казалось, в сотый раз. Сосредотачиваясь через долю секунды, а затем скупо пожал головой, поджимая губы. Он хотел направить сообщение Нотту, чтобы тот связался с Драко, но что-то блокировало магический импульс. Теодор был где-то за пределами досягаемости перстня. Но где? Блейз перевёл взгляд на Нарциссу вопреки воли. Она не могла знать, где именно. Он не был уверен в том, что она хотя бы помнила о том, что Драко дружил с кем-то по имени Теодор. – Схватка. Давай, Грейнджер! Спустя несколько минут Паркинсон держала в руках окровавленного, но настолько громко кричащего ребёнка с карими глазами с золотистыми искорками и светлыми, практически пепельными волосами, которые вились в кровавые кудри, что все в комнате затаили дыхание. Губы Пэнси растянулись в широкой улыбке. Против воли. Маленький комочек смотрел на неё настолько осознано, а солнце играло с золотистыми крапинками в его зрачках так уверенно, что эта картина должна была отпечататься на краю сознания Пэнси. Обязана была. Это было самым прекрасным, что она видела за всю свою короткую жизнь. – Это мальчик, - медленно, практически по слогам проговорила Паркинсон, поднимая глаза к блестящему от пота лицу Гермионы. Вспышка камина в гостиной была такой резкой, что Блейз резко обернулся, стремясь разорвать путы наваждения, которые были накинуты на него, когда он только увидел ребёнка в руках Паркинсон, что зубы клацнули. Палочка уже была зажата между длинными пальцами, а боевая и настолько до тошноты привычная стойка, была принята сразу же. Словно заученный ритуал, который хотелось вышкребать чайной ложкой из собственной памяти. По кусочкам мозга и нервов, которые натягивались, словно противная струна, которая вот-вот должна была порваться. В спальню медленно вошла Астория. Она вытирала ладони о своё голубое платье. Гринграсс смотрела только на ребёнка в руках своей девушки. Ни дюймом ниже. Её голубые глаза ярко блестели в солнечном свете, который играл красивыми бликами на её волосах. Астория была бледной, почти эфемерной, и в этой болезненной хрупкости таилась такая удушающая красота, что Пэнси застыла, продолжая крепко прижимать младенца к груди. – Я возьму, - медленно проговорила Астория, и Пэнси успела лишь моргнуть, но не двинуться. – Нет! – Гермиона дёрнулась на простынях, которые окрасились алыми бутонами роз из крови и ощутила, как Нарцисса крепко сжимает её пальцы. До хруста суставов. Но что значит попытка удержать мать, у которой отнимают только появившегося на свет ребёнка? – Бру, послушай меня, это же Астория. Разве не ей ты хотела доверить свою дочь, когда была беременна от Рона? – горько зашептала ей миссис Малфой на ухо те самые слова, которые отгоняла от себя Гермиона. – Это было до того, как она стала ненавидеть меня! – громко выкрикнула Гермиона, всё ещё не сводя взгляда с Гринграсс, которая смотрела исключительно на её сына в руках Пэнси. Руки Пэнси были в крови. Ребёнок громко плакал, Блейз продолжал сжимать в руках плед для её сына, наблюдая за этой сценой. – Ты в этом уверена? – Астория обернулась, врезаясь в её лицо голубыми глазами. – Я испытывала к тебе антипатию. По разным причинам. Но я никогда не испытывала к тебя ненависть. И я никогда не причиню вреда ребёнку. Тому самому, кого я никогда не смогу получить. К тому же, это ребёнок Драко. И я пожертвовала собственным ДНК, чтобы ты могла сохранить легенду о том, что умерла. Добровольно. Ребенок – это всё, о чём я мечтаю. Ты прекрасно об этом знаешь, Гермиона. – Они будут в гостиной, милая, - Пэнси вернула ей взгляд, хоть и не спешила отдавать ребёнка Астории, дожидаясь её разрешения. – Вместе с Блейзом. Нам нужно подумать о втором ребёнке, хорошо? Мы всё ещё в родах, милая. Очередная схватка настигла Гермиону так резко, что она задохнулась, крепко сжимая зубы и находя в себе силы лишь на то, чтобы едва заметно кивнуть. Она натужилась, стремясь надеяться на то, что со вторым ребёнком будет всё в порядке. Что он сам найдёт путь в этот мир. Встанет в родовые пути. Должен был. Крик её сына стихал по мере того, как Астория и Блейз покинули гостиную, закрыв за собой дверь. Она мысленно благодарила Забини за то, что он последовал за Асторией, которую провожало милое воркование, направленное к небольшому свертку в голубоватого цвета пледе, в который успели завернуть её сына. Вещам Драко в небольшой гардеробной пришлось подвинуться, деля большую часть шкафа с детскими вещами – крохотным свидетельствам новой жизни, вошедшей в их мир. Пэнси поняла, что дело паршиво буквально через пять минут. Головка близняшки встала в родовые пути, но застряла. Нужно было подождать десять минут, и лишь после этого использовать заклинание, которое могло неимоверно повредить плоду. Нет, не плоду. Ребёнку. Она была ребёнком. Ребёнком, который мог задохнуться за это время. Паркинсон поджала губы, поднимая взгляд, который последние минуты был прикован между ног Грейнджер, врезавшись в голубизну глаз Нарциссы Малфой. Женщина вопрошающе подняла брови, всё ещё держа Грейнджер за руку, но Пэнси лишь едва заметно покачала головой. – Ч-что там? – сквозь зубы проговорила Гермиона. Она не смотрела на них, но казалось, что она может чувствовать любую перемену в настроении людей, которые её окружают. Её лицо всё ещё было залито потом настолько сильно, что уже короткие волосы были мокрыми практически до середины длины. – Что происходит, Пэнси? – Всё хорошо, - Нарцисса в очередной раз сжала пальцы Гермионы, ободряюще улыбаясь, как только девушка вернула ей взгляд карих глаз. – Всё хорошо. – Я… - взгляд Грейнджер внезапно остекленел, а затем медленно переместился за плечо Нарциссы, фокусируясь на пустоте, видимой лишь ей одной. Через мгновенье комнату заполнил пронзительный визг. Ребёнок в гостиной заплакал громче, Пэнси от неожиданности зажала уши. Это напоминало кошмарную какофонию, подобную хору сотен мандрагор в теплицах Хогвартса. Настолько оглушительно, пронзительно. Физически больно. Больно. – Я убила тебя! – истошно кричала Грейнджер, конвульсивно дёргаясь на кровати. – Убила! Уходи! Убирайся прочь! Ты не смеешь приходить сейчас! Только не сейчас, когда я…! Взмахом палочки Нарцисса заперла дверь, отрезая ошарашенные лица Блейза и Астории от них. – Нарцисса, чемоданчик! – Пэнси пришла в себя первой. – Он у изголовья! – Разве ей можно успокоительное? – всё же миссис Малфой дотянулась одной рукой до чемоданчика, второй всё продолжая сжимать руку Гермионы. – Нет, - Пэнси ввела нужное зелье в вены лишь с третьей попытки, так как даже заклинание, которое позволяло попасть точно в вены, сильно дрожало от тремора в её пальцах. Нарцисса наложила на Грейнджер Силенцио. Ребёнок за дверьми всё также плакал, словно транслируя настроение матери, как поломанное радио. – Но у нас нет выхода. Она нестабильна, если её кровяное давление повысится ещё немного, - Пэнси бросила короткий взгляд на показатели, что всё это время маячили над головой Гермионы. Теперь диаграммы было лишь две, и обе горели оранжевым. – То она может умереть от потери крови. Пэнси то и дело взмахивала палочкой, а Нарцисса всеми силами удерживала тело Грейнджер двумя руками. Девушку сотрясала крупная дрожь, с каждым мгновением всё больше напоминающая эпилептические судороги. Паркинсон жевала губы. Ребёнок был слишком глубоко в родовых путях, чтобы начать операцию по его извлечению, а Гермиона была явно не в состоянии тужиться. Её взгляд горел безумием так ярко, что готов был спалить всё на своём пути. Дверь в спальню распахнулась настолько резко, что Нарцисса и Пэнси вздрогнули. Казалось, сейчас рухнет весь потолок, обрушив на их головы не только гипс и штукатурку, но и всю чудовищную несправедливость окружающего мира. Паркинсон не нужно было оборачиваться через плечо, чтобы понять, что бешенная энергетика принадлежит только одному человеку. Тот, кто шагнул через порог залитой солнцем спальни, обладал собственной гравитацией, что притягивала лишь тьму, но отчаянно жаждала прикоснуться к любви — или хотя бы к её призрачному аромату. К одурманивающему запаху вишни. – Рассказывай, - коротко, радужка в радужку. Серое и зелёное. Боль с болью. Чернота смешалась в их взглядах. Драко Малфой всегда носил чёрное, в цвет собственной души. Но сейчас его лицо было кипельно белым. – Что она видит? – быстро спросила Пэнси, продолжая вливать в вены Гермионы лёгкое успокоительное, которое не имело должного эффекта. Она продолжала брыкаться в руках Нарциссы, и сорвала бы голос, бесспорно, если бы не заклинание миссис Малфой. На Грейнджер нельзя было использовать Петрификус. Ребёнок задыхался, и каждый его вдох отсчитывал те мгновения, когда все в этой комнате и за её пределами умрут. – Она видит, что её пытаются задушить те, кого она убила. Что они пытаются убить её ребёнка, - Драко смотрел вперёд на свою жену, а лицо было белым. Его лицо было пустым. Его лицо было таким, что он уже смирился с тем, что умрёт сегодня. Вслед за собственной женой и ребёнком. Второй ребёнок всё ещё плакал. Обет отсчитывал их секунды. Они не знали, умрут ли они сегодня. Никто не знал, будет ли у них завтра. – Если она не придёт в себя в течение примерно пяти минут, то девочка задохнётся в родовых путях. Я не могу сделать операцию, а тужиться Гермиона не может, как все мы понимаем, - Пэнси перестала вливать успокоительное и заменила его на крововосполняющее зелье. Все простыни на кровати были слишком красными. Гермиона потеряла слишком много крови — кровавые бутоны распускались на белой ткани подобно мрачным цветам. – И поэтому мы все умрём. – А если мы попробуем Акцио? – Драко быстро перевёл взгляд на Пэнси, а затем тут же вернул его к Гермионе. С тех пор, как он зашёл в комнату, кончики его пальцев не переставали касаться её колена, которое с силой сжимала Пэнси своими пальцами. Будто он хотел заземлиться в этом прикосновении. На них Гермиона не обращала и толики внимания. – Что прости? Скажи, что это не какая-то извращённая шутка, Драко? — Нарцисса резко обернулась и, наконец, решилась применить к Гермионе Петрификус, так как она стала размахивать руками так сильно, что на тонких запястьях Нарциссы оставались красные полосы – следы ногтей Гермионы. Казалось, даже та, кто видела и точно знала их будущее, смирилась с неотвратимостью судьбы. – У тебя есть идея получше, мама? – Это тебе не уроки у Макгонаггал, Драко! Это гинекология, ты не можешь вытащить ребёнка простым Акцио! – Пэнси указала меж разведенных коленей Гермионы, прямо на выпирающий живот. Зрачки Грейнджер бешено вращались, а затем резко сфокусировались на них, когда Пэнси выкрикнула ту правду, которую хотел до них донести Малфой. – Это приведёт к необратимым последствиям для ребёнка. Слабоумие, лицевые дефекты, перелом черепа, паралич лицевых нервов. Я могу перечислять и далее? Или можно перейти к перечислению последствий для матери? – У тебя есть какие-то другие предложения, Пэнси? Я готов выслушать их, пока моя жена и дочь медленно умирают в шаге от тебя! Как и все мы. Мы все подохнем. Кроме Забини и моего сына. А из Блейза, прямо говоря, нянька хуёвая! – Драко взорвался, впервые отняв пальцы от коленной чашечки Гермионы. Она вздрогнула, будто преодолев заклятие Петрификуса, а после её зрачки стали вращаться ещё сильнее, словно протестуя против того, что предлагает Драко. Паркинсон поджала губы, делая вид, что следит за тем, как крововосполняющее бежит к венам Гермионы. Малфой был прав. Другого выхода не было. Но это было тем, что никогда не использовалось при родоразрешении. А Пэнси не была в настроении становиться новатором. – Мне кажется, что это должна решить Гермиона, - мягко проговорила Нарцисса, всё ещё сжимая пальцы своей невестки. – Я не думаю, что она в состоянии принимать такие решения, мама, - Драко отвёл взгляд от лица своей жены, всё ещё продолжая сжимать её колено. Пэнси видела, как он сжимал зубы настолько сильно, что они вот-вот должны были рассыпаться к его ногам, как и нервы всех в этой квартире. – Я сделаю так, как ты скажешь, Драко, - Паркинсон не смотрела на Гермиону намеренно. Она была уверена, что та не в состоянии принимать взвешенные решения, а Драко всегда делал выбор, который был максимально комфортным для всех. С минимальными жертвами для близких. А остальные? На остальных должно быть плевать. Настолько плевать, что и убить не жалко. Это была их логика. Логика его семьи. Её семьи. Семьи не по крови, семьи по войне и многолетней дружбе. Малфой перевёл взгляд на Гермиону, взгляд которой был максимально ясным за всё то время, что Пэнси знала её настолько близко. Она была уверена, что морок ужасающих галлюцинаций уступил, прячась от ярких солнечных лучей. Это знал и Драко. Будто они общались в мыслях. Будто он понимал, что она никогда не простит его. Будто он сейчас рисовал в голове картину, как Гермиона рожает прекрасного наследника. Одного и единственного. Как и положено в роду Малфоев. Как и правильно. Как после её родов они сидят на мягких перинах в мэноре и радуются, воркуя над прекрасным новорожденным сыном. Счастливые. Без тягот войны. Без ужасающего морока, который навис над родом Малфоев маревной тучей, которая то и дело норовила сорвать с себя кислотный ливень боли. Взгляд Гермионы говорил о том, что она никогда их не простит за то, что они собирались сделать. Но выхода не было. Слова могли убить. Слова могли ранить. Слова могли рушить. – Используй Акцио. Пэнси с силой вернула склянку с крововосполняющим зельем на место, в чемоданчик, и лишь антивандальное заклинание не позволило ему разбиться. Она обернулась обратно, кинув быстрый взгляд на Нарциссу, которая лишь успела отрицательно покачать головой, а затем Паркинсон произнесла заклинание. Это будет ошибкой. – Акцио дочь Драко Малфоя. Зрачки Гермионы расширились до размеров космоса, поглощая в себя весь полуденный свет, когда Пэнси почувствовала давление от заклинания в собственной палочки. Она тянула на себя ребёнка, а чувство было таким, что она сдвигала титанические плиты одной лишь силой мысли. Больно, сильно и слишком уж на грани сознания того, кто это делал. Того, кто это переживал. Тех, кто мог выжить после этого. Через несколько секунд показалась головка и ещё через пру взмахов ресниц Пэнси поняла, что она неправильной формы. Слишком продолговатая, слишком вытянутая и слишком синего оттенка на макушке даже через плотный слой крови. После этого Паркинсон откинула свою палочку подальше и стала принимать роды руками, прокручивая головку, доставая плечики и затем и остальное тельце. Когда Пэнси взяла девочку на руки, Гермиона всё ещё была обездвиженной и молчаливой, но её глаза горели так ярко и так сильно, что освещали небольшую спальню. Девочка в руках Паркинсон молчала. После шлепка она также хранила обет молчания, а после реанимирующих мероприятий не подавала признаков жизни. – Крововосполняющее, обезболивающее, успокаивающее и зелье сна без сновидений. Именно в данном порядке, Нарцисса. Драко стоял, глядя лишь на лицо Гермионы, безусловно читая её мысли. Бесспорно, там творился хаос. Словно они разговаривали мысленно, словно договаривались о чём-то, что Драко не мог бы озвучить когда-либо вслух. Именно после этих слов Паркинсон быстро выбежала из спальни, направляясь к каминной сети. – Пэнси? – Астория успела схватить её за руку, перемещая голубой свёрток в одну руку. – Всё потом! – Паркинсон даже не удосужилась удостоить свою девушку краем взгляда, ныряя в перемещение каминной сети. – Святой Мунго! Коридоры стерильной больницы встретили Пэнси тишиной. Она помнила, что раньше в полдень здесь было так громко и людно. Ещё до войны. Она с мамой часто посещала в больнице бабушку. Во время войны больницы всегда должны быть полными, кишеть раненными и умирающими, мало когда выздоравливающими. Но сейчас Мунго был практически мертвенно пуст. Больница превратилась в безмолвный морг, а не в обитель исцеления. – Мне нужно отделение реанимации для новорождённых! – крикнула Паркинсон, едва успев перешагнуть каминную сеть, девушке, что замерла за стойкой регистрации вновь прибывших. Девушка всё продолжала стоять, тупо глядя на окровавленное тельце в руках Пэнси, что успело окрасить небольшой клочок простыни в красный. Этот кусочек ткани был единственным, что успела схватить Паркинсон перед тем, как покинуть квартиру. Девушка всё также не двигалась, словно забыла о том, как могут выглядеть посетители в этом месте. – Быстрее, блять! Девушка резко вскочила на ноги, вызывая врача, который трансгрессировал в коридор через несколько секунд, а затем аппарировал Пэнси вместе с маленькой мисс Малфой в реанимацию. Реанимация для новорожденных и детей была последним местом на земле, в котором хотела бы когда-либо оказаться Пэнси Паркинсон. Здесь было много детей, но было так тихо, как не может быть в том помещении, в котором оказывалось столько детей. Все бледные, мертвенно-тихие. Робкие улыбки, тихие взгляды, совсем взрослое понимание в глазах. Но все пациенты здесь были детьми, которым пришлось повзрослеть слишком рано и слишком сильно. Пэнси взяла себя в руки, отворачиваясь и отдавая новорожденную в руки колдомедика, который стал выводить диаграмму в воздух. Она была серой. Это значило лишь то, что все жизненно-важные органы замерли, словно в стазисе, отмеряющем время категорией «навсегда». — Этот ребёнок — полукровка? — колдомедик, мужчина около тридцати лет, окинул Пэнси оценивающим взглядом, очевидно отметив отсутствие у неё послеродового живота. – Какое это имеет отношение к делу, док? – Пэнси цедила каждое слово, которое давалось ей так, словно она заживо жрала собственные внутренности. – Делай свою работу. Спаси девочку. У вас тут есть всё для этого. Паркинсон широко раскинула руки в сторону, окидывая взглядом огромное количество оборудования, что находилось в этом кабинете. – Конечно, - к удивлению Пэнси, вопреки подтверждению её словам, мужчина отошёл от новорожденной на длинный шаг назад, сложив руки за спиной, а после повернулся лицом к Пэнси. Он снова оценивал её. Ленивый взгляд, как противная змея, оставлял склизкий след, который вонял. Буквально вонял предательством. – И? – девушка в нетерпении подняла обе идеальных брови, одаривая доктора долгим и пронзительным взглядом. – Что ты стоишь? Делай! – Простите, мисс Паркинсон. Тёмный Лорд запретил мне реанимировать грязнокровок и полукровок, - карие глаза мужчины опустились к полу на носки своих наполированных туфель. – Какая… - Пэнси прикусила язык. Хотелось спросить «Какая нахуй разница, какая у неё кровь?», но именно этот вопрос не позволил бы ей встретить следующий полдень. Паркинсон зашипела, а затем отвернулась от доктора, запустив руки в волосы. Она не могла переместить девочку ещё раз. Она бы точно не смогла дождаться реанимационных мероприятий. Счёт шёл на секунды. И у неё не было ничего, способного помочь. Только этот доктор, только этот кабинет, только это проклятое место. Но здесь отчётливо веяло смертью. – Я заплачу, док. Просто сделай свою работу! У меня есть деньги. Переедешь подальше от войны. Заживёшь новой жизнью. Купишь себе поместье! Пэнси не знала, что ещё предложить в этой ситуации. Она паниковала. Ужасное чувство беспомощности заставляло её чувствовать себя так, словно она погрузилась под воду и то и дело барахталась руками и ногами, чтобы всплыть на поверхность, но ничего не помогало. Становилось жутко, холодно и опасно. На грани смерти. Мужчина выгнул бровь, а после бросил короткий взгляд на безжизненное тельце на холодном медицинском металлическом столе. У Пэнси в груди расцвело что-то, имеющее запах надежды. Такой яркий и такой сильный, что она понадеялась, что спасёт близняшку. Но затем губы колдомедика нагло изогнулись в улыбке такой смрадной, что девушка буквально ощутила запах гнили. – Думаю, что Лорду будет интересно услышать об этом, мисс Паркинсон. И тогда он выпустил Патронус. Пэнси поздно поняла, что её палочка так и осталась валяться у изножья кровати в спальне, у окровавленных ног Гермионы Малфой, которая сегодня родила двоих, но осталась матерью одного живого ребёнка. Было ошибкой прибыть именно в Мунго. Оно давно находилось под покровительством Лорда, но в тот момент, когда Пэнси принимала решение о перемещении по каминной сети, она не думала о том, куда ей более выгодно попасть. Она думала лишь о том, чтобы маленькое сердечко продолжало биться ещё долгое и долгое время. Но оно замерло. И сейчас те самые минуты на спасение были упущены. Оно замерло навсегда. В роду Малфоев всегда рождается только один ребёнок. После Патронуса тела Пэнси коснулся Петрификус. Голова коснулась ледяного пола, который был выложен стерильной плиткой, и взгляд Пэнси упал на маленькие ножки с совсем крохотными пальчиками, которые не были укрыты клочком простыни по мановению слишком уж «совестливого» колдомедика. Кровь, что текла из раны на голове Пэнси, расцветила белую поверхность алым. Так безупречно и завораживающе красиво, что захватывало дух. Словно сама смерть создавала этот жуткий шедевр в стиле мрачного арт-хауса. Пэнси лежала и понимала, что слёзы стекают с её глаз и падают на кафельный пол, почему-то окрашиваясь в бледно-красный цвет. Очевидно, она успела испачкать лицо кровью. Чья это была кровь? Маленького мистера Малфоя, мисс Малфой или Гермионы? Уже неважно. Она умрёт. Она не успела спасти ребёнка Драко и Гермионы. Она нарушила Обет. Сегодня она не спасла маленького человека. Сегодня её сердце наполовину замёрзло от того, что она ошиблась. Что она не смогла сделать того простого – выбора. Пэнси Паркинсон всегда казалось, что выбор – это вещь очевидная. Но иногда он может стоить самого дорогого. Так почему же она всё ещё дышала, ведь возможность спасти их дочь давно канула в лету? Пэнси Паркинсон никогда не верила в удачу. Она всегда старалась полагаться лишь на себя. Но когда послышался гулкий хлопок аппарации, а в поле её зрения появились дорогие ботинки из драконьей кожи и трость с серебристым набалдашником, она поверила, что сегодня старушка удача обернулась к ней лицом. Старым, морщинистым, с беззубой улыбкой. Но повернулась. Она даже разрыдаться не могла от облегчения. – Я хочу услышать занимательную историю о том, почему единственная наследница священного рода Паркинсон глотает собственные слюни и пачкает этими слюнями мои ботинки, а рядом с тобой, Тинстей, лежит мёртвое окровавленное тело ребёнка. Голос, который так знакомо растягивал гласные, коснулся ушей Пэнси, и стало казаться, что слёзы из глаз потекли ещё быстрее. Они копились всё большей лужицей, и теперь в действительности коснулись носков ботинок Люциуса. Но тот даже микрошагу на сделал назад. Он всё продолжал стоять. Хоть Пэнси и не видела его лица, но она готова была поспорить, что он горделиво поднимал подбородок к белоснежному потолку. – Мистер Малфой, - с тех самых пор, как Пэнси перенеслась вихрем аппарации с этим незаконченным колдомедиком, она не слышала и толики благовеяния в его тоне. Но сейчас эта эмоция буквально бурлила в его голосе. Кипела там и оседала некрасивой пенкой на чистой крови Люциуса. – Рад видеть вас в наших стенах. Чаю? – Ответов будет достаточно, - гласные больше не были столь привычно растянутыми. Это было дурным знаком. Очевидно, интуиция у этого Тинстея работала куда лучше, чем совесть. – Она, - Пэнси ощутила, как кончик ботинка колдомедика слегка коснулся её рёбер и мысленно сжала зубы. – Явилась сюда с этим ребёнком, которому на тот момент ещё можно было помочь. Но он полукровка, а я следую директивам Лорда, не оказывая помощь тем, в ком течёт нечистая кровь. Паркинсон предлагала мне взятку за спасение этого грязного создания. Но я слишком предан идеалам Тёмного Лорда, чтобы идти против его воли. Пэнси буквально ощутила, как этот блядский медик клонит подбородок к груди для пущего эффекта. Ну и мудак. – Это всё? Вас ещё кто-либо видел? – Люциус всё также не двигался, пачкая носки драконьих ботинок в её слезах, слюнях и крови. Пауза. – Нет, мистер Малфой, не думаю. Ложь! – Снимите заклятие, – Люциус указал тростью в сторону Пэнси. – Хочу услышать, что она сможет сказать в своё оправдание прежде, чем предстанет перед чистым судом Лорда. Пэнси хотелось прикрыть глаза. Хотелось испустить последний свободный вдох. Волан-де-Морт не пощадит её. Не после этого. А правду рассказать она не сможет. В любом случае, её ждала смерть. Тело вновь стало подвластным ей так внезапно, что Паркинсон закашлялась в судорожном спазме, пытаясь стереть с глаз слёзы, а с губ — слюну. Она размазывала тушь и остатки помады настолько не по-аристократически, что было плевать. Её мама впала бы в магическую кому, если бы увидела эту картину. Было тошно от всей этой чопорности, что сопровождала чистые манеры аристократов. Было плевать на весь тот фарс, который сопровождал её всю жизнь. К чести Люциуса, он дал ей минуту, чтобы прийти в себя, а после самостоятельно подняться на ноги, встав перед ним во весь небольшой рост Пэнси. Он был также высок, как и Драко, а поэтому ей приходилось высоко задирать подбородок кверху, чтобы посмотреть в глаза. Люциус смотрел на неё целую минуту, желая прочитать всё по выражению лица. Но Пэнси Паркинсон не была бы собой, если бы дала хотя бы намёк на собственные мысли на лице. Спустя вечность Люциус хмыкнул. – Надеюсь, что Лорд будет щедр перед своими последователями. Особенно перед теми, которые выдают ему предателей крови, - лебызал врач за спиной Пэнси, и она скривила губы. Люциус достал палочку из трости так быстро, что она даже не поняла, как врач рухнул к её ногам, но мистер Малфой не дал ей обернуться, жёстко и больно, схватив длинными и уже морщинистыми пальцами, которые были перепачканы старческими пятнами, за осунувшиеся щёки. Она лишь успела мазнуть зелёным взглядом по пустым глазам колдомедика, что замер у её ног под Петрфикусом Люциуса. – Это моя внучка? – ему не нужно было уточнять, а поэтому Пэнси просто кивнула. – Что со вторым ребёнком? Паркинсон дёрнула головой, и жёсткие и цепкие пальцы разжались. Она размяла челюсть, потому что та ныла от жёсткой хватки, а затем не удержалась и бросила взгляд на колдомедика, что замер у её ног обездвиженным. Шпилька её туфли вошла ему точно в нос. В воздухе замер противный хруст носовой перегородки, но этот звук был лучшим за последние двенадцать часов Пэнси Паркинсон. Песня. Настоящая песня торжествующего возмездия. Пэнси вернула взгляд Люциусу, который наблюдал за её действиями с ледяными щупальцами спокойствия. – Она, - Паркинсон нащупала в карманах своего пиджака, накинутого поверх чёрного маленького платья, сигарету и мундштук. Она вставила табак в мундштук, а затем подкурила от протянутой палочки Люциуса, ощущая, как дымная ваниль заполняет лёгкие. Почему-то думалось, что если она скажет вслух то, что не спасла ребёнка Гермионы Грейнджер, то обязательно умрёт. Но на ведь спасала. Спасала всеми силами спасала. Если она подохнет от этого, то это будет пиздецки обидным. – Она была вашей внучкой. А этот мудак у меня под ногами отказался её спасать. И теперь все те, кто давал Обет Гермионе Грейнджер – умрёт. Пэнси замерла, ожидая в голубизне глаз Люциуса недопонимание, опасность, страх. Но там – в голубой лазури, плескался сплошной хаос, который смешивался с льдинами спокойствия, которым бы позавидовал даже Драко. Пэнси думала, что он не знает об Обете, но очевидно, он знал. – Вы спасали ребёнка всеми силами. Не ваша вина, что девочка умерла. Это его вина, - голубые глаза Люциуса на долю секунды коснулись лица мужчины со сломанным носом на полу. – Все колдомедики дают Обет спасать своих пациентов при поступлении на должность, но все они, к великому сожалению этого бедолаги, не помнят об этом Обете. Но ты запомни это, Пэнси Паркинсон. Кровь брызнула на безупречные чёрные лодочки Пэнси, когда она не успела понять, что даже сквозь Петрификус Люциуса колдомедик стал кашлять собственной печенью на белоснежный кафель. Брюнетка отпрыгнула от очередного приступа кашля, едва не выронив сигарету. – Лорд знал об этом, когда давал свой приказ о не спасении младенцев-полукровок. Он не поскупился пожертвовать очередной важной единицей в штате колдомедиков. Но теперь, думаю, это место вакантно, и у них сильная нехватка кадров. Подумайте о месте заведующего гинекологического отделения, мисс Паркинсон, - Люциус всё не сводил взгляда с лица Пэнси, которое было искривлено в приступе омерзения. – Продолжай. Что со вторым ребёнком? Пэнси медленно перевела взгляд на лицо мужчины, снова затягиваясь. Глубоко. Мужчина на кафеле кашлять перестал, но стал издавать противные булькающие звуки. Из его глаз потекла кровь. Глазные яблоки окрасились в грязно-багряный цвет. – Сын Гермионы и Драко жив. Ему ничего не угрожает. Но у них должны были родиться близнецы! Должны были! – Пэнси ощутила, как глаза наполняются слезами, в носу щипало, губы горели, сигарета в руках стала биться крупной дрожью. Её пальцы всё ещё были перепачканы в крови. – Я должна была спасти двоих! Должна была! Должна!.. Пэнси колотила крупная дрожь. Сильная. Противная. Так сильно. Так больно. Она принимала роды дважды. И на её счету было двое мертвых детей. И всего один живой. Как же. Блять. Больно. Какое же хуёвое резюме для той, что советовали место заведующего отделением гинекологии в Св. Мунго. – Послушай сюда! – длинные пальцы снова вернулись на щёки, и Пэнси резко замерла, врезаясь в голубые глаза. – Мы должны спасти моего внука любой ценой. Лорд уже знает, что я здесь. Он догадается о причине моего посещения этого отделения. Я скажу ему о том, что прибыл на пепелище, сотру память девушке на стойке регистрации, а ты должна найти младенца, который будет походить на мою внучку. В этом отделении. – Внучку? – Пэнси нахмурилась, и ей едва удалось проговорить это слово. Настолько сильно пальцы сжимали её скулы и губы. – Внучку. Найдёшь младенца, максимально похожего на неё. Живого. А после ты подожжёшь всё отделение реанимации для новорожденных адским пламенем. Защитные щиты между отделениями не позволят проникнуть пламени в другие отделения, но подчистую уничтожат это. Этот бедолага, что испачкал нашу обувь собственной кровью, не сказал о том, кто именно прибыл в отделение. Лишь сказал, что явился предатель крови. И Лорд послал меня. Пэнси задохнулась, ощущая, как теряет ощущение действительности и реальности. Люциус Малфой не мог говорить это всерьёз. Скольких детей она видела здесь, когда трансгрессировала в этим медиком, который уже был мёртв? Два десятка? Три? И он предлагает всех их убить? Сжечь в Адском пламени? Очевидно, шок отпечатался на её лице настолько очевидно, что Люциус снова слегка встряхнул девушку перед собой. – Послушай сюда снова, Пэнси Паркинсон, - Люциус надавил на её гематому, которая несколькими часами ранее была оставлена Волан-де-Мортом, и Пэнси попыталась дёрнуться, но безуспешно. К своей чести она даже и звука не издала. Лишь мысленно стала считать секунды до того, как останется очередной синяк на её лице. Плевать. Синяки уйдут, их не нужно будет маскировать, как приходится Астории скрывать свой шрам. Как всем им ежедневно приходится скрывать незаживающие рубцы, расцветающие в их искалеченных душах. – Эти дети были для Лорда попытками создать крестраж. Все они. И безуспешными. Нет никакого отделения для новорожденных, потому что все дети, которые попадают сюда – полукровки. И после их попадания сюда – они не живут достаточно долго, чтобы встретить свой следующий День рождения, а врач здесь – меняется. Чистокровые давно зареклись не иметь детей в эту войну. Поэтому все дети здесь – это неудачные попытки Лорда создать крестраж. И все они медленно умирают. В муках. Смотри! – лицо Пэнси грубо развернули вправо. – Эту девочку приволокли сюда в часе отроду. Она родилась полукровкой, и её тело уже успело пострадать от его тёмной магии. Она страдает. Она мучается. Лицо девочки, на которое смотрели глаза Пэнси, было в многочисленных струпьях и язвах. Оно гнило заживо, но она не плакала. Маленькая, едва ли месяц от роду, но она смотрела на Пэнси своими мутными глазами, которые, очевидно, не видели её. Чёрная магия сожрала радужку, вызывая у малышки слепоту. – А этот мальчик тоже ждёт, когда смерть протянет к нему свои гнилые руки, - Пэнси снова грубо развернули, теперь влево. Мальчик, о котором говорил Люциус, был постарше. Около года. Но он был без ручек и без ножек. Смотрел на неё и каждое дыхание отдавалось хрипом в его маленьких лёгких. Пэнси ощутила, как плачет. Но глотку сдавило так сильно, что рыдания не смели сорваться с её губ. Слёзы молча капали на длинные пальцы Люциуса. Лицо Пэнси снова грубо развернули. Теперь она смотрела прямо в голубое и чистое небо. В глаза Люциуса. – Ты должна найти младенца, который походил бы на мою внучку. Ты принесёшь его Тёмному Лорду и скажешь следующее…

* * *

— Мой Лорд, умоляю простить меня, но я сделала всё, что было в моих силах. Наследник рода Малфоев погиб при родах. Выжила только наследница, — голос Пэнси дрожал почти неуловимо, но достаточно, чтобы змеиные зрачки сузились в недоверии. — В роду Малфоев испокон веков выживает лишь один ребёнок, мой Лорд, — подбородок Люциуса коснулся груди в глубоком поклоне. Пэнси по левую руку от него сжимала в руках сверток с ребёнком, который так походил бы на его внучку. При любых других обстоятельствах. Едва живая девочка, которая под мороком многочисленных заклинаний прятала свои увечья, которые принесли попытки Волан-де-Морта ей при создании крестражей. Тёмный лорд даже не узнал её, не понял, что Паркинсон держит в руках его неудавшийся эксперимент. Он думал, что эта девочка была единственной наследницей рода Малфоев и всё равно стремился использовать её в собственных гнилых целях. — Приготовьте всё к ритуалу, — шипение прорезало мертвенную тишину зала с такой отчетливостью, что каждому присутствующему показалось, будто ледяной кинжал скользнул по позвоночнику. Лишь Беллатриса дернулась всем телом от восторга и её губы тронула широкая улыбка. – Белла, завтра к полудню я должен получить свой крестраж. Рука Тёмного Лорда дрогнула, когда он указал на выход — словно невидимая нить судьбы натянулась до предела. Люциус согнулся в поклоне, настолько низком, насколько позволяла его трость, после чего бесшумно направился к выходу из огромной, погружённой в полумрак столовой. Он слышал, как следом за ним шла Пэнси, держа в руках маленький и молчаливый сверток в розовом покрывале. Прошло всего пара часов после пожара, но она успела смыть с себя сажу и следы гари. Она несла в руках младенца, который едва дышал и нужно было сделать всё, чтобы он дожил до ритуала. Он шёл всё дальше по бесконечному коридору. Стук, стук, стук — трость отбивала мрачный ритм о каменные плиты пола. Его два шага в сопровождении трости. И её два — бесшумных, словно поступь смерти. Ребёнок хранил молчание. Он больше не мог плакать. С тех пор как Тёмный Лорд попытался превратить эту невинную душу в вместилище своего расколотого бессмертия, девочка онемела навсегда. У порога спальни Драко Люциус резко обернулся, оглядывая девушку перед собой. Над этой молодой и уже тёмной душой висело множество мёртвых детских душ, которые она сожгла Адским пламенем в реанимации для новорожденных в Мунго. Но она спасала их. А выглядела так, будто танцевала босиком по раскалённым углям собственной совести. Но разве это имеет значение, когда ты забираешь чужую жизнь, даже из милосердия? Особенно, если эта жизнь началась не так давно. Люциус всматривался в бесстрастное лицо Пэнси, которое помнил с её младенчества, и не находил в нём ничего — ни в зелёных глазах, пустых как высохшие колодцы, ни на дне её души. Ни-че-го. — Больно? — это единственный вопрос, который Люциус задал, скользя взглядом по лиловому синяку, жалким цветением оставшемуся на лице, что оставил Лорд часами ранее в его присутствии, и отпечаткам собственных пальцев на скуле. Пэнси нахмурилась, будто не понимая, о какой именно из её ран он говорит, а затем пожала плечами, всё ещё крепко прижимая к груди сверток. Она не вернётся в квартиру. Не может. Нужно подождать несколько часов и позвать Асторию и Драко. Только чтобы Гермиона не видела младенца. Не её. Но всё же. Обреченного на смерть. — Только когда улыбаюсь или смеюсь. Но я этого не делаю в последнее время, мистер Малфой, — её голос звучал как потрескавшийся хрусталь — всё ещё прекрасный, но готовый рассыпаться от малейшего прикосновения. — Смейся почаще, — неожиданно посоветовал он, и в его обычно стальных глазах промелькнула тень чего-то, похожего на сострадание. — Тогда мне будет слишком больно, — Пэнси продолжала хмуриться, погружаясь взглядом в пустые глаза девочки на руках, словно в зеркало своей собственной души. — В этом и заключается суть, мисс Паркинсон. Именно это делает нас живыми. Боль напоминает нам, что мы ещё дышим, — голос Люциуса звучал почти мягко, с оттенком мудрости, выкованной десятилетиями страданий. — Вы ещё слишком молоды, чтобы постичь эту истину. Но уверен, рано или поздно вы вспомните мои слова Люциус коротко кивнул, словно завершая не только разговор, но и целую главу своей жизни, а после исчез в вихре чёрного тумана. Это перемещение причиняло ему значительно меньше физической боли, чем ходьба. Он не питал к Пэнси никаких романтических чувств, но помощь друзьям сына, давно отвергшего отцовскую поддержку, казалась ему лучшим прощальным подарком перед неизбежным уходом из этого мира.