Осколки памяти

Гермиона поморщилась, когда наглые лучи коснулись её ресниц, запутывая в них собственный свет, и солнечные зайчики стали играть в салки, перепрыгивая через веснушки. – Эй, - голос послышался так далеко, что она почувствовала, как душа касается этого мягкого баритона, а после парит где-то на уровне того наглого солнца, что хотело вторгнуться в её сознание, пробудив от снежного морока спокойного сна. Было холодно, было спокойно. Там не было войны. – Тут кое-кто хочет с тобой познакомиться. Поэтому пора бы проснуться. Что-то очень мягкое нагло коснулось кончика её носа, а затем резко ущипнуло, и Гермиона сипло ойкнула, тут же распахивая глаза. Перед её взором возникли карие глаза с золотистыми крапинками и такими же созвездиями веснушек, что замерли и на её щеках и носу, словно Зевс гордо тряхнул своим посохом и поспешил наградить этих двоих своими дарами. Ребёнок перед ней беззвучно наморщился, а затем поспешил снова ухватить её за кончик носа, но мужчина, что держал его, не дал ему этого сделать. Длинные пальцы резко перехватили пухлую младенческую ручку, подняв повыше, а знакомые губы коснулись лба малыша, который был щедро усыпан золотистыми кудряшками, купающимися в солнечных лучах. – Давай его мне, Драко, - мелодичный голос раздался совсем рядом с сознанием Гермионы, но она не могла отвести взгляда от этого прекрасного личика. – Я послежу за ним, а тебе нужно поговорить с женой. Жена. Гермиона сипло застонала, и к её губам тут же поднесли ледяное стекло, а по глотке мягкими глотками потекла прохлада воды. Лицо ребёнка пропало из её поля зрения. Серые глаза Драко смотрели на неё в упор, одной рукой он поддерживал подбородок Гермионы, а второй – держал стакан. Мягко и аккуратно, словно она как это стекло в его руках могла рассыпаться от любого неосторожного движения, вдоха, взгляда. Осколки памяти плясали перед глазами. Мороки галлюцинаций. Голоса, которые преследовали её в последние пару недель, ужасы видений, её нестабильность. Всё это пропало. Как рукой сняло. Будто беременность подпитывала то состояние. Будто чавкала её рассудком, давясь, но всё же продолжая пожирать тот крупными кусками. Раз за разом. Минута за минутой. Вдох за взмахом ресниц. Грейнджер открыла рот, как только стакан был отнят от её губ, чтобы задать тысячу вопросов, которые противными пчёлами жужжали в её сознании, но Драко поспешил ответить первым. Успел прочесть её мысли прежде, чем Грейнджер озвучила их вслух. – Ты была без сознания около шести часов. У тебя была обильная кровопотеря, которую мы восполнили благодаря зельям. Также ты была нестабильна. Психически. Но сейчас…я слышу твои мысли, и они ясные. Они ясные, как никогда раньше и ни у кого, кого бы я не читал… - серые глаза смотрели неотрывно, а длинные пальцы, которые были бледными и всегда холодными, гладили её по скуле. Гермиона боролась с чувством, которое диктовало ей прижаться к этим пальцам, чтобы ощутить тепло через ледяную кожу, как всегда было с Драко Малфоем, но её мучал вопрос. – Мне… - было тяжело и сипло, но она прокашлялась. Хотелось сказать, что на себя ей плевать, но взгляд Драко, который предупреждающе нахмурился, внимательно изучая её лицо, заставил её замолчать. Ему было не плевать на неё, и это отчётливо можно было прочесть в серости его радужки. – Что с детьми, Драко? Впервые за всё время, что они общались так близко, Драко Малфой отвёл глаза, и в этой вспышке серого она увидела что-то, что ей не понравилось. Так дико и так красиво было наблюдать в сером «ничего» всполохи красного и чёрного, что не верилось. Но это было. Это было в её действительности. И мыслей читать не нужно было. – Я не знаю, что с дочерью. Роды прошли тяжело, и её забрала Пэнси в отделение для новорожденных в Мунго. Она пока не выходила на связь. Но сын только что пытался оторвать тебе нос, - кривая и одновременно грустная улыбка замерла на губах Драко настолько явно, что не оторвать. Как молнией резануло по лицу. Неправильно, в тишине и некрасиво. Слишком прямо. Чёрное и белое. Никакого серого. Плохо и хорошо. Гермиона была уверена, что потеряла дочь. Она чувствовала, что в какой-то момент невидимая светлая нить оборвалась где-то внутри её тела, больно брякнув по душе. Но она обрела сына. Как себя должна чувствовать мать, которая ни разу не видела собственного ребёнка и вряд ли когда-либо увидит? Как себя должна чувствовать мать, которая за короткое время успела потерять уже двоих? Рассыпаться прахом у колыбели неизвестности, как минимум. Но Гермиона продолжала жить. Когда тебе есть для кого, то выхода просто нет. Живёшь и существуешь дальше. Безвыходно. Но благодаря. Благодаря ребёнку, который остался. Гермиона резко отвернулась, зажмуриваясь, и Драко поспешил стереть ледяным пальцем слезу с её скулы. Обжигающе горячо было от этого прикосновения. В груди поднялось что-то, что дремало последние недели, лениво потягиваясь и ластясь к этому прикосновению. К его отпечаткам. Грейнджер боролась с собственной болью. В тишине. Всё было тихо. Всё было по-своему странно. Ни криков, ни отчаянных возгласов. Никто не рвал на себе волосы. Было вот так: тихо. Они оба знали, что дочери больше нет, но никто не говорил этого вслух. Спустя несколько минут Гермиона обернулась, с трудом сев на кровати. Драко коснулся носом её виска, шумно выдыхая, заставляя волосы шевелиться, щекотать скулу. Лимонное дерево обволокло запах вишни, крепко обнимая и выжимая душу и выворачивая ту наизнанку, пытаясь залечить кровоточащие раны, которые тут же покрывались вязкими и липкими от боли струпьями. Гермиона чувствовала себя паршиво. Даже слишком. Но она должна была сделать самое важное. Самое главное для матери. – Я хочу…хочу увидеть сына. Можно? Малфой усмехнулся, а затем наклонился к ней так низко, насколько мог. Он повёл губами по её скуле, и Гермиона ощутила, что впервые после идиотского испытания Волан-де-Морта ощущает, что она может дышать, что она может жить. Что она может существовать в этом мире. Мороки и призраки отступили. Спрятались, испугавшись той серости глаз, которая была лишь у Драко Малфоя. Испугались того отсутствия света, которое поглощало всё на своём пути. Всё светлое. Только Гермиона не поглощалась, она отдавалась, безвозвратно и вопреки всему, чему её учили. Жертвовала сама и принимала жертвы от него. Они заслужили спокойствие и мир? Хотя бы толику. Разве нет? Нет. – Конечно, - Драко выдохнул ей в ухо, и Гермиона ощутила, как мурашки набатом поскакали по телу, одна за другой. Прыг скок. Наперегонки. Одна догоняла другую. Больно. Но не показывай. Нельзя. – Это же твой ребёнок, Гермиона, - Нарцисса подошла слишком тихо. Так тихо, что Гермиона вздрогнула. Женщина вынула одну руку из объёмного свёртка голубого цвета, а затем сжала её пальцы. Сильно. Всё сейчас было сильно и на грани. Будто ото сна проснулась. Будто в действительности вернулась с Игр Волан-де-Морта только сейчас. – Я так горда тобой, бру. Ты такая сильная. Даже не представляешь, насколько ты сильна. Насколько ты прекрасна в своей силе. Гермиона мягко улыбнулась своей свекрови, а затем её взгляд упал на уже знакомые и такие родные глаза, что показались в поле зрения. Наглые кудри вились и падали на лоб непослушными волнами цвета платины с золотисто-пшеничным оттенком. Ребёнок, которого она так неуверенно держала в собственных руках, улыбался Гермионе. Беззубая очаровательная улыбка и слегка дезориентированный взгляд мягко коснулся её лица, заставляя глотать эмоции, не давясь. – Эй, - Драко наклонился, и его серые глаза бегали от Гермионы обратно к сыну. – Он впервые улыбается. Познакомься с мамой, сын. – Мы были знакомы долгое время, Драко. Я буквально носила его всё это время, - Гермиона вернула строгий взгляд мужу, а затем мягко улыбнулась, когда её глаза упали на идентичные глаза собственного сына. Сына. Сына, который мягко улыбался, но его карие глаза исследовали девушку напротив настолько серьёзно, что невозможно было поверить в то, что ему было несколько часов от роду. Невозможно было подумать, что она в действительности стала матерью. Гермиона вернула взгляд Драко, чьи серые глаза бегали от её лица к лицу сына. Там в серости замерло что-то, что она видела лишь у алтаря. Казалось, что жизнь прошла. Это пахло лимонным деревом и окончанием лета. Грустью и печалью, счастьем и неверием. Надеждой. Нарцисса тихо удалилась, а через несколько мгновений слуха Гермионы достиг всполох камина. Оглушив своей пустотой. В квартире остались только они. Их осталось трое. Она, он и их сын. Вот бы этот момент замер в этой тишине. Шли минуты, которые превращались в вязкие часы, а затем и в слишком длинные мгновения, которые пачкали троих собственной радостью. Драко то и дело бросал взгляд в гостиную, где над камином слишком громко для их счастья тикали часы. – Если ты спешишь на очередную встречу, то уверена, что мы сможем остаться на том же самом месте, где ты нас оставишь. В целости и сохранности, - Гермиона подняла взгляд на мужа, когда он бросил взгляд на часы, казалось, в сотый раз. Драко вернул свою серость на лицо Гермионы, опалив ту штормовым небом. В воздухе пахло озоном. – Мне правда нужно уйти, но я позову Блейза. Клянусь. Я вернусь через час, не больше. Я договорился о встрече с Поттером. Мы готовились к этой встрече на протяжении примерно пары месяцев, нужно передать ему сведения о крестражах. Другого шанса придётся ждать ещё несколько месяцев. А я больше не хочу и не могу ждать, - Драко сжал её тонкие пальцы своими длинными, словно стремясь запечатать обещание. И признание. Ему в действительности невозможно было ждать больше, осколки прошлого слишком сильно ранили его и без того изуродованную шрамами душу. – Конечно иди! – Гермиона не могла поставить себя на первое место даже сейчас. Самое главное – это победа в этой войне. Самое главное – помочь Гарри. Но один вопрос она всё же не могла не озвучить. – Почему вы всё ещё живы? – он вертелся на языке с того самого момента, как Гермиона очнулась на кровати среди квартиры, которая щедро заливалась солнцем. Они должны были умереть. Все. Малфой замер. Он в действительности замер, и Гермиона поняла, что он копается в её мыслях. В тех догадках, что смертельной колодой тасовалась в её голове настолько быстро, что позавидовал бы любой крупье даже в самом престижном казино. Он выдохнул через нос так шумно, что ребенок в её руках наморщился от потока воздуха и его длинные ресницы затрепетали. – Я думаю, что наша дочь всё ещё жива. Драко говорил слишком быстро и не смотрел ей в глаза. Он лгал. Это было понятно всем в этой комнате. Даже ребёнку, которому было несколько часов от роду, что мирно посапывал на сгибе локтя Грейнджер. Гермиона нахмурилась, но ничего не сказала. Она коснулась его пальцев, которыми Драко гладил по пухлым щекам их сына, а затем мягко сжала их. Ей нужно было сказать. – Я не злюсь на тебя, хоть и понимаю, что наговорила лишнего, тогда несколько недель назад в этой квартире. – Казалось, что целая жизнь прошла. Так оно и было. Их жизнь, что мирно сопела в её руках. – Ты заботишься о тех, кто тебе дорог, а на остальных – плевать. Это в твоей крови и душе, но я другая. Как ты думаешь, у нас что-либо получилось бы в других обстоятельствах, Драко? В который раз она задавала этот вопрос? В сотый? В её мыслях, уж точно число перевалило за трёхзначное. Малфой молчал. Долго. Он всё ещё не смотрел на неё, внимательно изучая лицо сына, который стал дремать на руках матери, чувствуя её тепло. Он давно был накормлен той ужасной искусственной смесью, что пришлось покупать Астории и Блейзу в ближайшем магазине около квартиры, так как Пэнси предупредила, что после такого количества зелий, которые попали за последние несколько часов в тело Гермионы, лактации ей ожидать не придётся в ближайшие пару недель. Блейз в ужасе вернулся обратно, сообщив Драко о том, что их назвали счастливыми родителями, а полноватого вида продавщица поинтересовалась его номером телефона, когда поняла, что он совсем не обращает внимания на свою «жену». Блейз не знал, от чего испытывать ему больший ужас – от того, что продавщица уточнила у него что-то загадочное по имени «телефон» или то, что его назвали «молодым родителем». – Я не знаю, - Малфой поднял на неё взгляд и в комнате снова стало пахнуть озоном. Окно было закрыто и Гермиона тоскливо бросила взгляд на палочку, что мирно лежала на её прикроватной тумбе. Драко открыл окно беспалочковой магией. Он прочёл её мысли. После того, как её тело пробыло несколько месяцев в затхлости подземелий мэнора, она всегда хотела чувствовать свежий воздух всей полнотой собственных лёгких. – Я не знаю, Грейнджер. Но я точно знаю, что если бы мне предложили пережить всё заново и это привело бы нас к этой самой точке, то я бы повторил. Гермионе хватило лишь жалкой доли секунды, что нещадно жрала их счастье, чтобы понять. Одна единственная мысль, и Драко успел прочесть её раньше, чем она озвучила. – Я бы тоже. Драко снова сжал её пальцы, а затем его губы мягко коснулись её. Слишком мягко, слишком далеко. Она аккуратно переложила ребёнка рядом с ними на кровать, а затем её тонкие запястья обвили его шею. Мягко, аккуратно, притягивая. Ближе, больше, сильнее. Слишком далеко, недостаточно близко, недостаточно глубоко. Всегда «недо-». У них было всё время в этом военном мире. У них было всё. Гермиона хотела ненавидеть Драко. Всем сердцем, но оно противилось, оно показывало собственный характер. Оно отказывалось слушаться. Оно показывало зубы, говоря о том, что именно этот момент станет точкой невозврата для их отношений в будущем. Что они завязаны и связаны друг с другом. Навсегда. И никакие осколки прошлого не смогут перерезать эту самую прочную нить, что по толщине их чувств больше походила на канат. Больше походила на все те моменты, которые они переживали вместе. Рука об руку. Влюблённые. Это капитуляция. Это полный пиздец для той заучки, что когда-то шла по коридорам Хогвартса, злясь на задиру Драко Малфоя из-за того, что его подружка Пэнси Паркинсон только что нелестно отозвалась о её зубах, а Драко лишь подчеркнул чистоту её крови. В который раз. У них было всё время мира, но не было единственного. Не было своего времени. Только для них. Для них уже троих. Малфой приблизился так резко, что Гермиона ойкнула, когда его губы накрыли её. Резко и шумно. Как всегда, столкнувшись зубами. На грани истерики и по краю ненависти. Драко скользнул языком Гермионе в рот, и она отчаянно застонала, ощущая, как колотится сердце в груди. Как сжирает все чувства, словно плёнку жуёт. Словно хочет расколоться, но не может, потому что ему, наконец, удалось собраться воедино среди многочисленных военных осколков, которые не давали жить ей всё это время. У них было всё. Оставалось лишь прожить счастливую жизнь. Но они не могли. Ебучие обстоятельства, которые не позволяли им этого сделать. Гермиона выгнулась в спине, ощущая, как ноет её живот. Но было плевать на боль, когда его руки рядом. Она чувствовала, как пальцы пересчитывают каждое ребро, каждый дюйм и каждую молекулу в её организме. На кончиках отпечатках его пальцев. Драко прикусил её нижнюю губу. Сильно, больно, но так хорошо, что глаза закатились прямо под закрытыми веками. Блядство. У них было всё, она хотела в рай, но он тянул её к аду. Она желала, чтобы он ступил на светлую сторону, но вся его душа была слишком тёмной для этого. Он бы не перешагнул врата рая никогда – в этой жизни или в загробной. Его бы просто не пустили бы даже на порог. А она всегда будет ждать его там – по ту сторону ворот. За которые его не пускают. Гермиона хотела, чтобы он почувствовал, что такое – жить по-настоящему, а он хотел лишь её одну.

* * *

Драко оторвался от её губ с тихим стоном, глядя глаза в глаза. Их носы всё ещё касались друг друга. Грудь тяжело вздымалась, стараясь запихнуть кислород в слишком уж сжавшиеся лёгкие. Гермиона была прижата к мягким подушкам, а его рука была на её рёбрах, пересчитывая каждое. Щекотно и приятно. Всегда на грани. Теперь пахло озоном по-настоящему. Лондон встретил первые капли дождя так, словно они были старыми друзьями, которые не могли существовать друг без друга. – Мне правда нужно идти, Грейнджер. – Это последняя моя мысль на сегодня – отпускать тебя. – Я читаю твои мысли, разве ты забыла? – Драко резко отстранился. Рывком. В действительности себя заставляя, а после подошёл к окну. Меж его пальцев была зажата знакомая сигарета, которую он вертел, ловко перекидывая между ними, но не поджигал. Их сын мирно посапывал рядом. На его личике играли вспышки молний, которые чертили небо пополам. – Я должен встретиться с Поттером, чтобы рассказать о том, где находится последний крестраж. Я и так слишком долго оттягивал этот момент, чтобы не вызывать подозрений. Я уйду, но позову Блейза. Драко всё ещё беспокоился о её психическом состоянии, но вслух этого не сказал. Её мысли были чистыми и светлыми, но тот хаос, который он видел и слышал всего несколькими часами ранее – навсегда противной татуировкой остался в его собственных мыслях. Пачкая подкорку. Гермиона скривилась. – Он ненавидит меня. – Он любит тебя и нашего сына больше, чем всех нас вместе взятых. Он уважает тебя за силу, за стойкость, за силу духа, которой всем нам не хватает, - Драко провёл костяшками пальцев по её скулам, снова приблизившись к кровати, а после его скулы обозначились особенно остро, словно гром проник в его лёгкие и грохотал именно там, а не за открытым окном. Трахеи были молниями, и он словно настоящий дракон, рычал, извергая вместо пламени чистый ток. – Кстати, мы не придумали имя. Серые глаза коснулись лица спящего ребёнка, который посапывал по левую руку от Гермионы. – Я хочу назвать сына Скорпиусом. А дочь – Бетельгейзе. Белль. Малфой молчал, словно обдумывая предложения Гермионы. Они за последние пару недель, что она находилась в относительном сознании, даже не успели обсудить те имена, которые им больше всего нравятся. Они тратили время впустую – дуясь друг на друга, словно подростки, у которых не было других проблем. И какой же глупой сейчас казалась эта ссора. – Разве это не те звёзды, которые никогда не пересекутся в одном созвездии? – Драко поднял взгляд на свою жену. – Слишком уж символично для близнецов. – Не более, чем символично, чем называть детей именами созвездий. Я считаю, что Скорпиус и Белль – прекрасные имена для наших детей, Малфой. Драко хмыкнул. Она уже придумала сокращенное имя для их дочери. Гермиона так привычно вздёрнула нос к высокому потолку, что Малфой не удержался от ухмылки. Драко смотрел на сына какое-то время, а затем просто кивнул, намереваясь покинуть квартиру. Не прощаясь. Не хотелось говорить «до встречи» или банальное «пока». Хотелось скорее вернуться обратно. Гермиона схватила его за запястье, заставляя обратить взгляд серых глаз на её лицо. – Если вдруг наша дочь умрёт, то ты скажешь мне, верно? – Я умру вслед за ней, если наша дочь умрёт, Грейнджер. – Нет, Обет звучал по-другому. Вы умрёте, если не спасёте моего ребёнка. А вы его спасли. И ещё вы не можете рассказать мне о том, что произошло, пока не будете уверены, что ребёнок находится в полной безопасности, если вдруг я потеряю память или рассудок. Разве я ошибаюсь? – Гермиона хмурилась. В голове звучали молоточки. Хотелось в душ и немного поспать. Она была уверена, что сын проснётся уже в скором времени, и она не сможет исполнить ни единого из своих желаний. – Или пока ты не признаешься в том, что любишь меня, - Грейнджер снова нахмурилась, возвращая взгляд на лицо Драко и обрезаясь об острые скулы. – Помнишь, той ночью перед самой свадьбой? Я обещал тебе. Гермиона помнила об этом, но те события были словно под водой. Словно где-то из прошлой жизни, которая умерла вместе с той Гермионой, которая однажды наглоталась едиными воздухом с Малфоями. Пока не стала Малфой сама. О той просьбе попросила Нарцисса. О том обещании сделать это, попросила именно её свекровь. Зачем-то. Причины она не озвучила. Но если её ясновидящая душа об этом просила, то отказать в этом Гермиона не могла. Не в её правилах было действовать не по правилам. – Просто передай привет Гарри. Скажи ему о том, что со мной всё хорошо, - Драко покачал головой, и в знак протеста Грейнджер сжала его руку сильнее, вгоняя ногти в бледную кожу. Малфой даже не поморщился. Он голодал по любому виду контакта с Грейнджер. Он хотел скорее вернуться и спать с ней на одной кровати, прижимая к себе так тесно, насколько только мог. – Почему? – Слишком рискованно. Если они встретятся с Лордом, то он прочтёт его мысли и узнает, что ты всё ещё жива. – Я просто хочу передать привет Гарри! Гермиона Грейнджер хочет передать привет своему другу – Гарри Поттеру! Скажи, что это от старой подруги, не называя моего имени. Разве мой привет не стоит этого риска? Разве наша с ним дружба не стоит этого? Гермиона распалялась, а поэтому Драко резко схватил её за скулы. Не слишком сильно, чтобы оставить синяки, но достаточно, чтобы заставить посмотреть себе в глаза. Сфокусировать её в той серости, в которой она всегда тонула, но недостаточно, чтобы захлебнуться и наглотаться вод этого серебристого озера. – Нет. Не тогда, когда ты стала Гермионой Малфой, и у тебя под боком спит наш сын. – И в реанимации в Мунго ждёт наша дочь, - прошептала Гермиона, не отводя взгляда и на выдох в сторону. Драко замер, и его дыхание, зрачки – всё – весь организм, будто замерли. Он лгал ей. Теперь Гермиона была уверена в том, что он что-то знал об их дочери. Что-то большее, чем рассказывал ей. – Да. Гермиона снова нахмурилась. – Ты что-то знаешь? Что с нашей дочерью? Пальцы разжались на скулах. – Мне пора, - Драко быстро коснулся своими губами её, а затем вышел из спальни. – Скоро увидимся. Послышалось уже из гостиной. – Малфой! Что с ней? Что с нашей дочерью? Малфой! Полыхнуло. Гермиона осталась в квартире лишь со своим сыном. Ждать следующей встречи. Гермиона бросила взгляд на небольшой комочек рядом на кровати. На собственного сына. Он мирно спал, в животе сильно тянуло. Грейнджер поморщилась, попытавшись сместить собственный вес. Хотелось в душ, но она не была уверена в том, что дойдёт до ванной комнаты. Её тело было очищено заклинанием, бесспорно. Но она никогда не могла ощутить то незабываемое чувство чистоты в полной мере, пока в действительности не примет душ. Это было со времен школы. Странность, которая противным червячком сидела в её сознании. Поэтому сейчас просто хотелось встать под обжигающие струи в душе, которые бы то и дело щипали её изголодавшееся по воде тело. Гермиона встала. Было больно. Все тело тянуло так, словно её выжали как полотенце. Дряхлое и старое. Именно так она себя чувствовала. Выхода не было. Одна нога, затем другая. В комнату проникал удушливый, но прохладный июльский воздух, который мог быть только после грозы. Скорпиус всё также мирно сопел, иногда морща своё личико от тех белоснежных снов, которые могли сниться только младенцам. Гермиона была всё в той же безразмерной футболке Драко, а бельё сменилось плотными шортами, которые были насквозь прошиты впитывающим заклинанием, которое не пропускало кровь после родов. Таким заклинанием пользовались все девушки в Хогвартсе во время критических дней. О нём рассказывали примерно на втором курсе. Но это было в несколько раз сильнее. Ощущались заботливые нити магии Нарциссы. Наконец, спустя несколько минут ей удалось дойти до ванной комнаты. Гермиона оставила дверь в ванную приоткрытой, как и дверь в спальню, чтобы услышать, если Скорпиус проснётся и заплачет. Драко сказал, что позовёт Блейза. Но что если тот задержится по какой-то причине? Гермиона с силой плеснула себе на лицо ледяными каплями воды, чтобы немного взбодриться. Холод куснул щёки. Не помогло. Перед глазами плыло даже после такой небольшой прогулки. Немного подташнивало. Так действовало крововосполняющее. Она знала его эффект не понаслышке. – И снова Забини бэбиси-и-и-ттер в здании! К вашим услугам. Голос Блейза послышался так ясно, что Гермиона вздрогнула, возвращая взгляд на собственное отражение. Оттуда смотрела девушка, измученная болью и притяжением, которое было неправильным, словно магнитным, но таким сердечным, что нельзя было сопротивляться. Она словно постарела за несколько часов лет на десять. Настолько уставшей была девушка по ту сторону стекла. – Я в ванной, Блейз! Скорпиус в комнате! Дай мне буквально десять минут! – Гермиона всё ещё смотрела на своё отражение, когда пыталась закрыть дверь ногой, которую было очень проблематично поднять после двойных родов. Палочку она оставила на прикроватной тумбе ещё утром, когда шла в лабораторию. Грейнджер нахмурилась, глядя на то, как морщины собираются меж её бровей, а затем опустила взгляд вниз. Что-то блеснуло, подмигивая ей в блеклом свете ванной комнаты. Что он здесь делал? На раковине стоял тот самый пузырёк с зельем, что ждал её всё это время на прикроватной тумбе в их с Драко спальне. Единственной спальне в квартире. Зелье, которое позволит ей стать Асторией. Зелье, которое сварили специально для неё, когда Драко хотел реализовать свой странный план. Очевидно, кто-то переместил его сюда, чтобы не перепутать с многочисленными зельями из чемоданчика Пэнси. Серебро плавало и подмигивало в его консистенции также как и в первый раз, когда Драко рассказывал ей о его свойствах, маня Грейнджер откупорить. Голубые нити в зелье ласкали изголодавшуюся по цвету радужку, и этот цвет так напоминал глаза Рона, что становилось тошно. Ушей коснулся шёпот. Такой знакомый голос, что Гермиона пошатнулась, с силой сжимая края раковины. «Это не твоя вина». Рон шептал ей с того света. Рон умолял, чтобы она жила дальше. Это был первый голос мертвеца, который она услышала после родов. Снова затошнило. Очевидно, она ещё не на столько пришла в себя. Горячие струи хлестали по изголодавшемуся телу, и Гермиона прикрыла глаза, ощущая, как расслабляются её мышцы. Как стекают тёплые капли, превращаясь в лужицы у пальцев ног. Как мокнут слипшиеся от пота и крови кудри, которые в мокром состоянии достигали ключиц. У неё никогда не было таких коротких волос. Она помнила себя лишь длинноволосой девчушкой, что просила у родителей велосипед и книги. Больше ничего не нужно было маленькой Гермионе Грейнджер для счастья. Она задумалась. А что попросит Скорпиус первым, когда начнёт говорить? Чем он будет интересоваться? Что захочет? Какое слово скажет первым? Какую книгу она ему подарит первой? Девушка хмыкнула, когда на ум пришла одна единственная книга, которая зацепила её, казалось, до самого последнего вдоха – история Хогвартса. Она подарит ему именно её. Или что-то более интересное? Сказки? Гермиона была уверена лишь в том, что всё это время будет рядом. Будет горделивым и радостным свидетелем того, что будет хотеть и просить её сын изо дня в день. А дочь? Она не знала о ней ничего. Не слышала, не видела. Но должен был видеть Блейз. Мысль стукнула, словно молнией по голове. Гермиона поспешила выйти из ванной комнаты. Она спешно замотала волосы в полотенце, а затем, не найдя подходящей одежды, замотала в полотенце и тело. Она должна была спросить у Блейза, что он знал о её дочери. Драко бы не рассказал ей ничего, чтобы не травмировать её психику. Блейз же был единственным человеком, который не стеснялся в выражениях. Он расскажет ей всё, не оберегая и не тая. Гермиона завороженно проследила за тем, как её мокрые ступни оставляют следы на ледяном кафеле в ванной, когда шагала к двери и открыла её бесшумно. Сердце замерло где-то в глотке. В квартире был кто-то ещё. Помимо Блейза и Скорпиуса. Мужчина, который крался к ней спиной прямиком в спальню, откуда слышался слащавый голос Блейза, был чем-то чужеродным для этого пространства тёмной квартиры. – Ты вырастешь, и я расскажу тебе о том, как десятью способами можно очаровать девушку за десять секунд. Это моя фирменная техника, да? Фирменная техника дядюшки Забини, - слышалось воркование Блейза из спальни. Гермиона из приоткрытой двери ванной комнаты видела, как он полулежал на кровати, склонившись над её сыном, и не замечая мужчину, что крался прямиком к ним, сжимая в руке палочку. Послышался всполох камина, и девушка с коротко стриженными волосами под ёжик перешагнула порог открытой ниши, которую не закрыл за собой Блейз. Она воровато оглянулась, и Гермиона успела нырнуть за дверной косяк. Как она взломала каминную сеть? Кто это был? Пожиратели? Орден? В любом случае, в текущих обстоятельствах оба лагеря были для её сына врагами. Они заберут его? Убьют? Нет! Грейнджер зашипела от боли в мышцах, когда прижалась лопатками к ледяному кафелю рядом с раковиной. Она не могла допустить того, чтобы её сыну причинили вред. Она не могла показаться в своём обличии. Она не знала, кто был перед ней. Вероятнее всего, для двух лагерей она уже была мертва. Взгляд зацепился за бутылек, что замер на раковине. Он всё также отчаянно подмигивал ей, манил. И тут наступило время выбора.

* * *

Дым врезался в лёгкие удушливыми волнами, задержался там в виде струпьев, а после покидал глотку с тихим шипением. Будто что-то скользило в душе Драко Малфоя, когда он курил. Что-то чужеродное и неправильное. Что-то, чему нельзя было там жить. Находиться, задерживаться, оседая в крови чем-то инородным. Например, Гермиона Грейнджер. Например, любовь, счастье, тишина, спокойствие. Что-то с запахом, похожим на то, что человек должен испытывать по умолчанию. Но не он. Драко словно разучился переживать счастье. Словно боялся, что вот он даст волю собственным эмоциям, и всё потухнет. Всё сломается, как домик карточный. Как ебучая реальность накроет его собственной болью. Чёрной. Противной и липкой. Шелест послышался слишком тихо для того, кто на нескольких встречах ранее ступал так громко, что Малфой до сих пор задавался вопросом о том, по какой причине Поттер был всё ещё жив. Ведь его неловкое топтание могло быть услышано на другой стороне Лондона. Или земного шара. Очевидно, Волан-де-Морт был глуховат. Сигарета приземлилась в наглую и тёплую вечернюю морось с противным шипением, и Драко слегка поморщился от этого звука, сжав зубы и поднимая взгляд. Почему-то в мыслях его собеседника было тихо. – Какого хуя, Уизли? Джиневра вернула ему гримасу, а затем спрятала руки в безразмерный джемпер идиотского лилового цвета. Она оделась настолько ярко намеренно? Эта встреча должна была быть тайной. Грёбаные идиоты. – И тебе привет, Малфой. – Где Поттер? – Драко сделал широкий шаг по направлению к младшей Уизли, но та даже не подумала о том, чтобы отступить назад под его напором. Она так знакомо, так по-идиотски подняла подбородок кверху, царапая кончиком носа вечернее июльское небо, что Драко едва удержался от того, чтобы не прилепить идиотскую улыбку к своим губам. Очевидно, что привычка задирать нос кверху была у всех тех, кто поступал на факультет Гриффиндор. – Это нахуй не на толику не смешно, что он посылает на встречу кого-то другого, не предупреждая меня. – Ну извините, мистер Малфой, - Уизли широко расставила руки, ладонями вверх. – Вы никогда не сообщаете обратного адреса, когда назначаете встречу. А посылать сову прямиком в мэнор – не входит в наши планы. Хотя, в следующий раз поступим именно так, с припиской: привет, наглая безносая морда! – Где. Поттер? – Драко проговаривал это по слогам, бешено роясь в мыслях этой наглой самоуверенной сучки, что замерла перед ним, бегая по лицу Малфоя своими огромными голубыми глазами. Но она буквально повторяла в мыслях формулы зелий, нумерологические формулы, и ничего достаточно интересного, чтобы зацепиться за это. Идиотский приём, который обычно использовал Орден среди своих бойцов, если знал, что Драко будет находиться на поле боя. Но стоило им лишь увидеть его, окруженного Тео и Блейзом, страх выходил вперёд, вместе с самыми сокровенными мыслями. Однако, сейчас Уизли не боялась. Она кривила губы. Нагло и уверенно. – На задании. Важном задании. – Что может быть важнее, чем местоположение крестражей? – Драко прищурился, выдыхая остатками дыма из застоявшихся лёгких прямиком в лицо Уизли. – И я думал, что ты уже давно нянчишь вашего с Поттером лохматого ребёнка. Уизли молчала, нагло смотря ему в глаза. Над их головами ухнула ночная птица, но никто даже не пошевелился. Они стояли среди пустой поляны в небольшой лесопосадке прямо под Лондоном, и оба переживали собственную боль от потери детей. Грейнджер догадалась, что их дочь была мертва, а Драко был, очевидно, слишком труслив, чтобы признать это вслух. Он переживал, что Гермиона вернётся в то состояние, в которое впала прямиком после Игр Лорда. В то состояние, в котором отсутствовала стабильность, и были лишь хаос и ужасающие голоса. Ужасающие цвета. Яркие, слишком громкие и достаточно сильные, чтобы свести с ума даже такую сильную девушку, как Гермиона Грейнджер. Пэнси прислала ему сообщение о том, что их дочь умерла, но они должны разыграть ритуал перед Лордом, и что Люциус строго настрого запретил ей говорить Драко правду. Но она была слишком верной для того, чтобы подчиниться его отцу беспрекословно. О каком ритуале шла речь, что случилось с его дочерью, почему ей не помогли в Мунго – она не говорила. К его удивлению, Уизли подняла глаза к небу, и те звёзды наверху слишком уж сильно подмигнули ей в этом стеклянном отражении зрачков. Особенно сильно подмигивала Беттельгейзе. – Я убила своего ребёнка. Тишина. Такая тихая. Даже птицы, сверчки, ночные хищники и Драко затаили дыхание, когда услышали это откровение от той, что переживала войну по-своему. Тихо, жертвуя. – Что? – Драко нахмурился, ощущая, как где-то пеплом оседает неверие. Неверие того, кто всего несколько часов сам стал отцом. И потерял ребёнка. – Мне пришлось убить его, Малфой. Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь узнал, каково это, когда твоя девушка избавляется от ребёнка самостоятельно. Как она рыдает от желания и невозможности иметь этого ребёнка, но всё же избавляется от него в туалете дома, в котором провела собственное детство, - Уизли шептала надломлено, на грани крика, что сорвал бы лёгкие, и даже сейчас хищники всё ещё таились на кромке леса, не рискуя показаться той, кто купалась в собственной боли. Драко понимал её. Понимал всей душой, которая тянулась к той, что осталась в квартире. – После того, как ты узнал, мне пришлось убить ребёнка. Потому что… - пауза, всхлип, тишина. – Потому что Гарри бы не позволил мне сражаться рядом с ним. А я – это та единственная, кто остался относительно здоровым воспоминанием о его детстве. Я – единственная, кто помог ему остаться именно тем, кто сражается на светлой стороне, не переходя на тёмную. Потому что после того, как Рон и Гермиона попали в плен…Лучше им не знать о том, что происходило с Гарри после этого… И сейчас Гарри сражается. Продолжает делать это, не смотря ни на что. А я буду рядом с ним. Не смотря на…не смотря на собственную потерю. Драко смотрел на лицо девушки, которая была всего на год младше, и не верил тому, что это происходит с ними. В их действительности. Почему девушки, которым едва ли исполнилось по двадцать лет, уже теряли собственных детей? Почему эта война, которая была начата ради чистоты крови, уже показывала себя с наиболее грязной стороны? Всё это было словно фарсом среди их реальности. Словно недоступной для других действительностью. И слава Богу. Другие бы не пережили этого. Да и не нужно было примерять эту ужасающую роль на других. Драко Малфой не умел сочувствовать. Драко хотел быть полезным. – Оставшиеся крестражи – это… Малфой перечислил оставшиеся осколки души, не забыв рассказать и о том, что последним и самым важным крестражем является именно Поттер. Он благодарил что-то святое за то, что сегодня в ночной глуши пришёл к нему не сам Избранный. Рассказывать о смерти Гарри Поттера Джинни Уизли было, казалось, намного проще, чем говорить о смерти человеку, которого эта смерть касается напрямую. Эго Поттера этого бы не пережило, Драко был в этом уверен. Джинни слушала молча. Её глаза блестели, но она не плакала. Драко думалось о том, что её выдержке и силе духа стоило бы позавидовать, и он бы обязательно подружился с ней, если бы раньше понял силу духа единственной дочери Уизли в этом большом семействе болванов с рыжими волосами. В любой другой реальности. Без вбитых в ум постулатов о том, что есть Малфои – верхушка чистокровного класса семей, а если Уизли, которые не стоили даже грязи под его ногами. – Я поняла тебя, - наконец, спустя целую пропасть молчания Джинни протянула Драко руку, чтобы тот пожал её. Малфой скривил губы, на несколько секунд действительно думая о том, чтобы отвернуться и аппарировать как можно дальше отсюда. Но аппарировать значило вернуться в мэнор, чтобы отыграть очередной спектакль для Лорда. Спектакль, сценария которого он и сам не знал. Сценарий был написан его отцом. В который раз. Почему-то думалось, что эта идея была паршивой, как и все идеи Люциуса. Поэтому Драко не торопился. Он несильно сжал тонкие пальцы Джинни, и та горько зашептала так громко и отчаянно, словно сами деревья могли подслушать это признание, которое ей казалось предательским. – Гарри на операции. Это какая-то самоволка, о которой мало кто знает из руководства Ордена, но у нас в Ордене всё настолько плохо с дисциплиной, что уже мало кто удивляется случайным и мало запланированным операциям. А у Поттера всегда была привилегия в этом плане, поэтому по шапке он уж точно не получит. Где-то в Лондоне был подозрительный и слишком уж завуалированный многочисленными защитными чарами магический поток, поэтому возникла необходимость разведать этот магический импульс. Гарри в числе тех пятерых, которые отправились на эту операцию. Драко нахмурился. Магический поток? Что такого могло находиться в Лондоне, что заинтересовало бы Орден? И что было настолько скрытым? Что было настолько мощным, чтобы пробить защитные чары, которыми был куполом накрыт город? Малфой кивнул. Коротко, а после отнял ладонь, в привычном жесте спрятав руки в карманах брюк. Уизли повторила его жест, спрятав свои ладони в карманах толстовки и коротко кивнув, а после поспешила отступить на несколько шагов назад, намереваясь аппарировать. Но он должен был отплатить ей за это откровение, так как ещё не знал, что это откровение позволит ему спасти жизнь. Одну. Маленькую. Жизнь. При этом свою рассыпав на миллион осколков, которые будут ранить его прошлое до кровоточащих язв. – Уизли, - девушка замерла, но не спешила оборачиваться. Её плечи напряглись. Казалось, что она знала, что Малфой скажет в следующие мгновения, хоть и мыслей читать не умела. – Твой брат мёртв. Рон умер. Это произошло из-за эксперимента Лорда, который он ставил на своих пленниках. Джинни не оборачивалась. Драко даже не был уверен в том, что она дышала. В её мыслях скользило множество эмоций. Неверие, шок, отстраненность, принятие. А после – гнев, ужас, досада, скорбь. – Ты мог бы хотя бы сказать о том, что тебе жаль, Малфой. Что ты сожалеешь…что ты… что ты скорбишь… – Я не жалею, Уизли, - Джинни резко развернулась, намереваясь тыкнуть ему пальцем в грудь и высказать те многочисленные эпитеты, что роились в её мыслях, но Драко опередил её. – Мне не жаль, потому что в этом эксперименте должен был выжить лишь один. И в нём участвовала Грейнджер. И выжила именно она. Но Драко лгал. Выжила не только она. Выжил и его сын. Продолжение его и её. Но это было только их тайной. Только тайной их семьи. Уизли задохнулась, и наконец для Драко её мысли вырвались наружу настолько, чтобы их можно было прочесть достаточно ясно. Её мотало. С одной стороны, она испытывала огромное облегчение из-за того, что Гермиона жива, но с другой стороны – она ставила на одну ступень Гермиону и её брата. Она начала сравнивать их по различным критериям, вплоть до того, насколько они будут максимально удобными, максимально комфортными, максимального подходящими и вносящими собственный вклад в эту войну. Максимально спасительными для Гарри. Но её мысли резко оборвались, когда Уизли поняла, что всё это время Драко читал её. Открыто и без стеснения. Словно книгу, страницы которой были написаны кровью и болью. Она отступила на несколько шагов назад, а затем запустила руки в волосы, с силой сжимая рыжие корни. Она стояла так, словно была фарфоровой куклой, которая была обезображенной в собственной боли. Миг тишины. В мыслях. В округе. Везде. А затем Джинни пронзительно закричала. И тогда лес ожил. Тогда филин снова взмыл в воздух, с силой ухнув; волки громко и оглушительно завыли в глубине леса; на опушке застрекотали сверчки, с силой прыгая в стороны. Лес ожил, тогда как Джинни Уизли медленно умирала из-за смерти собственного брата. Из-за боли. Малфой поморщился, но с места не двинулся. Ему и собственной боли было достаточно, но он молчаливо терпел чужую. Купался в ней, хотя мечтал окунуться в любой водоём. Вода мысли глушила. Мысли всех. Но не его. Он ждал, когда это пройдёт. Это нужно просто пережить. Просто прокричать этот момент боли. Тогда станет легче. Обязательно. К его удивлению, Уизли кричала не долго. Но пронзительно. Настолько, что ушные перепонки напряглись для слишком чувствительного слуха Драко, который был настроен даже на частоту мыслей. Уизли замолчала также резко, как и начала кричать. Её плечи тяжело поднимались вверх, а затем также рвано опускались вниз. Она сделала несколько шатких шагов в сторону опушки, чтобы аппарировать. В голове пронеслось лишь одно: А что я скажу маме? После было тихо. А затем, не оборачиваясь, Джинни произнесла то спасительное. – Орден узнал о скрытом объекте из-за того, что кто-то попытался выпустить Патронус там, где частота не была настроена на него. Защитные заклинания были настроены на то, чтобы скрывать объект, и там можно было использовать лишь ту магию, которая была не серьёзнее Люмоса. Ничего более. А после Патронуса место буквально взорвалось от переизбытка магии. Я не видела ничего такого ранее… Там был огромный магический след. Огромный импульс. Наши показали и радары…Малфой? Драко испустил нечленораздельный звук, который с шипением вышел из его сжатых лёгких. Драко не слушал. Он рвано дышал. В его сознании сложились мысли так громко, словно кто-то дёрнул полотно, и вся его жизнь в виде каменных глыб посыпалась на пол. На него. На его голову и землю. На его счастье, что в миг скрылось за могильной плитой. Ничего серьёзнее Патронуса. Минимальный магический след. Драко вспомнил, как задрожала вся квартира и здание после того, как Пэнси извлекла из Гермионы их дочь. Как тряслись окна. Как дрожало всё. Он готов был поспорить, что это началось и задолго до его прихода. Гермиона источала магию собственной кровью. Её магический потенциал был столь огромен, что нельзя было измерить всеми известными показателями. И этот потенциал заметил Орден. Ничего серьёзнее Патронуса. Ничего серьёзнее Люмоса или обычной бытовой магии. Такими были слова Люциуса и Нарциссы, когда они впервые рассказывали ему и полуживой Гермионе о квартире в сердце Лондона? О квартире, в которой сейчас находились его жена и сын. – Малфой? – снова позвала его Джинни. В её глазах блестели звёзды. Смеялись над ним. Драко медленно поднял глаза на Уизли, и пальцы тут же сжались на палочке, до хруста древка, до хруста нервов и зубов. До хруста нахуй. Просто убить. Просто заставить страдать Орден, который бы лишился ещё одного Уизли. Но там их было много, верно? Там лишать и лишать. На это похуй. Но нельзя. Перед ним была не просто Уизли, а мать, что потеряла своего ребёнка.  Нельзя. Неправильно. Нахуй. К той, что должна была жить рядом с ним остаток из существования. Ведь оно ещё будет долгим, верно? Судьба смеялась над ним, громко и заливисто. Не по-доброму. Малфой аппарировал молча.

* * *

Светлые пряди уже непривычными волнами касались лопаток, когда Гермиона кралась из ванной комнаты, прижимая к себе полотенце, что было обмотано вокруг прекрасно идеального худощавого тела. Она злилась сама на себя. Она настолько отвыкла от палочки, что попросту не взяла её с собой. Настолько чувствовала себя в безопасности, забывшись. Всё это время. Со стороны спальни всё ещё слышалось воркование Блейза, а мужчина, что был незваным гостем в этих квадратных метрах, уже поднимал палочку, чтобы обездвижить Забини. Или убить. Материнский инстинкт бурлил в крови, говоря о том, что она сделает всё, чтобы стереть с лица земли того, кто направил палочку в сторону её сына. Никто и никогда не смеет обидеть её сына. Дверь в лабораторию находилась по левую руку и девушка, что вышла из камина, удачно её не замечала, исследуя лабораторию на предмет иных волшебников, которые бы могли находиться в квартире. Всё внимание мужчины сфокусировалось на спальне – единственном источнике звука, который ярко бил в этой квартире. Гермиона прикинула примерное время, которое понадобиться ей, чтобы предупредить Забини, а после скрыться за дверьми лаборатории в облике Астории, обезвредив при этом волшебницу. Этого времени должно было хватить на то, чтобы опередить парня и девушку, что проникли в квартиру. В их квартиру. Но Блейз не сможет уйти, так как единственный выход из квартиры – это камин. Если только… Невербальное заклинание полетело в девушку, что бегло исследовала лабораторию, и Грейнджер успела схватить её тело до того, как мужчина обнаружил бы её из-за падения тела на пол. Она благодарила всё святое за то, что даже спустя длительное время простоя её тело всё ещё помнило тренировки, которые они днями скармливали времени в теле Астории. Это тело отзывалось на движения более охотно, чем тело Гермионы, и Грейнджер на миг позволила себе поджать губы от досады. У неё не осталось ничего. Даже собственное тело предавало, отзываясь на импульсы хозяйки не так охотно, как это делало чужое. Гермиона нырнула за створку в лаборатории, не сводя взгляда с мужчины, а после схватила первую палочку, которую нащупали кончики её пальцев. Это была одна из немногих палочек, с которыми она экспериментировала в последнее время, и за последствия она не ручалась. – Петрификус Тоталус! Взрыв магической волны был настолько сильным, что витражные окна в гостиной повылетали, опаляя осколками ещё одну девушку, которая мгновениями ранее вышла из камина. Мужчина упал навзничь на пол, а девушка закрываясь от осколков руками, не успела выставить защитное заклинание, и крошка, что сыпалась из окон, вошла ей прямиком в глаз. Послышался громкий крик, брызнула кровь. Грейнджер замерла, и буквально услышала громкое тиканье стрелки, что извещала на Играх о смерти очередного участника. «Ты просто убийца, и никто более» - голос Патил шептал. Противно, надрывно. К горлу подступил ком и Гермиона пошатнулась, сжимая между пальцев палочку. До хруста. Суставов, древка, нервов – неважно. Всё одно. Когда трещит – значит больно. Воркование Блейза затихло в ту же секунду, и он резко вскинул голову, врезаясь взглядом прямо в щель дверного проёма лаборатории в лицо Астории. – Это я, Гермиона, - Грейнджер зачем-то подняла руки с зажатой между ними палочкой. Она не сводила взгляда с ребёнка. С её сына, который стал надрывно плакать. Окно в спальне взорвалось мелкими осколками. Грейнджер успела увидеть то, что Блейз схватил их с Драко сына с кровати, а после широкими шагами, накрыв себя и её сына куполом из Протего, успел преодолеть значительное расстояние до ниши в несколько широких шагов. Обернувшись, Блейз бросил быстрый взгляд на лицо Гермионы, и она покачала головой, закрывая проход для тех, кто только что проник через окно спальни. Ещё двоих нежданных гостей. В её сторону полетело заклинание, и Грейнджер едва успела выставить щит, резко оборачиваясь через плечо. – Идите, я догоню. Ложь. Неприкрытая. Но и Блейз на неё не повёлся. Он не верил, что она последует за ними, но в его руках надрывно кричал ребёнок, и если он не спасёт его, если он оставит его, пытаясь спасти Гермиону, то все те, кого он любит – умрут. – Просто помни, что я сказал тебе. Вспышка камина унесла прочь Забини со Скорпиусом, и Грейнджер выпустила воздух из сжавшихся лёгких. Она знала. Намного больше пользы она бы принесла в Ордене. Гермиона бросила Бомбарду в камин через три секунды после того, как Блейза и её сына поглотило ледяное, но такое спасительное пламя, что отлегло от сердца. Она не беспокоилась о том, как покинет эту квартиру. Она думала лишь о том, чтобы спасти собственного ребёнка. Первый луч пролетел по касательной, едва задев голое плечо, не скрытое полотенцем. Второй луч коснулся ключицы, и Гермиона едко зашипела. Эта боль была новой. Словно от ожога. В последнее время она не испытывала данный вид боли. Все иные. Но только не этот. Будто кто-то бросил кислотой в её ключицу, а после полил горячительным виски, чтобы добавить новой порции её подруги – боли. Грейнджер отступила на несколько шагов назад, во тьму лаборатории. Дверь с грохотом закрылась перед её лицом, и в ту врезались заклинания с обратной стороны. Она молила всё святое на этом свете за паранойю Драко Малфоя, так как двери лаборатории были защищены всеми возможными заклинаниями, чтобы не сжечь всю квартиру от экспериментов, которые происходят за этими дверьми. А также от того, чтобы уберечь от вторжения в лабораторию из вне. Чтобы оставить в сохранности все те открытия, которые здесь делались. Проблема была в другом. Все заклинания, особенно защитные, рано или поздно, ограничивались собственным магическим потенциалом. Рано или поздно они заканчивались. Гермиона нервно осмотрела лабораторию. Многочисленные склянки, которые были полупустыми от её экспериментов. Палочка, что замерла в её руке, а также другая – палочка близнец. Тот самый результат её творения, который она хотела использовать в качестве контрзаклятия для Обливейта. В ней был заточён жидкий Обливейт. Настолько мощный, что он стирал наиболее важные и значимые события в жизни человека, к которому её использовали. Палочка близнец, что была зажата в её пальцах не была закончена. Она была обычной рядовой палочкой. Но в руках Гермионы Грейнджер она громила антиаппарационные барьеры. В руках Гермионы она могла нести смерть. А смерть она нести умела. Убийца. Голос был незнаком. Очевидно, он принадлежал той девушке, в глаз которой вошёл осколок стекла от её заклинания, и она пачкала кровью полы в гостиной их с Драко квартиры. Гермиона села на колени перед ещё одной девушкой-гостьей, что всё ещё была обездвижена, а после стянула с неё одежду до белья, одевая её на себя. В скором времени Грейнджер предстояло биться за собственную жизнь, чтобы увидеть то, как взрослеет её сын, и эту битву она была намерена выиграть. Одетой, а не в полотенце, что едва держалось на груди Астории. Гермиона замерла со штаниной, которую успела натянуть лишь наполовину, когда дверь мелко задрожала от заклинания, пущенного по ту сторону. Натянув до конца штаны, она села перед полуголой девушкой, что всё ещё лежала на полу, а после бросила в её сторону ещё один Петрификус. Для пущей уверенности. Её лицо было смутно знакомым, но Грейнджер никак не могла вспомнить, где её видела. – Прости, прости меня, - прошептала Гермиона, а затем медленно поднявшись, вскинула палочку для очередной дуэли. Несомненно, последней. Она не была уверена, какая сторона была перед ней – Орден или Пожиратели. Сейчас все были врагами. Главное, что был в сохранности её сын. Позовёт ли Забини подкрепление? Неважно. Единственный источник перемещения она разрушила мощной Бомбардой, а над квартирой мощным и удушливым пледом висел мощнейший антиаппарационный барьер. Светлые локоны Астории липли к лицу, а голубые глаза мутили фокус. Возможно то, что Гермиона выпила зелье, которое нагло поблёскивало в мутном свете ванной комнаты, было крупнейшей ошибкой в её жизни, но об этом Гермиона подумает позже. Сейчас нужно было разобраться – кто был по ту сторону двери – Пожиратели или Орден. Кого она убила, прибавив к счётчику смертей ещё одно число. Ещё одну жизнь. Дверь снова задрожала, и Гермиона выдохнула через рот, и пухлые губы Астории сжались после того, как дверь пошла мелкой рябью. Дверное полотно пошло трещинами в своём величии. Защитные заклинания были полностью разрушены. Она начала считать про себя. Раз. Прости меня, Рон. Дверь вылетела, пролетев в дюйме от плеча Гермионы и врезавшись в противоположную стену. Два. Прости меня, Гарри. По ту сторону Гермиона увидела тень, которая накрыла свет, что удушливое солнце дарило после ливня. Три. Простите меня, Драко и Скорпиус. Заклинание вылетело из палочки. Я вас люблю. Гермиона ощутила, как адреналин купается в её крови, ныряя за огромный котёл, спасаясь от грязного тёмного заклинания, которое заставляло кровь кипеть в буквальном смысле слова, поднимая её температуру до слишком немыслимых величин. Это было грязным заклинанием, которое Орден обычно не использовал на тех, кого планировал взять в плен. Значит, в плен её брать не планировали, либо на квартиру напал не Орден. Грейнджер бросила обычный Петрификус, а после громко зашипела, когда девушка, что прикрывала парня, который первым перешагнул порог квартиры, бросила жалящее заклятие, которое попало точно в цель – в плечо Гермионы. Грейнджер прислонилась затылком к котлу, стремясь унять волны боли, что опоясали её левую руку из-за этой суки. Она громко зашипела, когда синтетическая футболка расплавилась из-за заклинания и стала неровными клочками стекать по её плечу ниже по рёбрам, сжирая и сжигая плоть. Губы были съедены до корок, когда она попыталась унять боль тихим скулежом. Гермиона высунулась лишь на долю секунды для контратаки, и очередное жалящее пролетело в нескольких миллиметрах от глаза. Мелькнула повязка, что члены Ордена носили на плечах. Та самая повязка, одна из сотен, которые саморучно шила Молли Уизли. Значит, нападал всё же Орден. Очевидно, что члены Ордена все свои силы бросили на тренировки за то время, пока она отсутствовала. – Ебучая пчела, - едко зашипела Гермиона, не узнавая собственного голоса. Настолько он был похож на голос Астории, а затем снова зашипела, когда котёл под её затылком нагрелся от пламени, что было брошено из палочки нападавших. Эта сучка нагревала металл заклятием, не сумев снять со своего напарника простейший Петрификус. За то заклятие Гермионы, которое покрывает кожу гниющими струпьями, угодило точно в цель. Послышался громкий визг, который перешёл в отчаянный крик, а после сдавленный скулёж. Гермиона услышала несколько безумных шагов, при которых каблуки громко отбивали набат по кладке лаборатории на полу, а затем пчёлка рухнула у не успевшего раскрыться цветочка – к ногам Гермионы. Она уронила рваную улыбку на сожжённое заклинанием лицо своей жертвы. Тик! Снова стрелка тикнула. Грейнджер медленно поднялась из своего укрытия, когда услышала щелчок за спиной, и её палочка вылетела из пальцев точно в пальцы очередного гостя. – Экспеллиармус! Вторая палочка, что лежала точно под правой рукой, на огромной столешнице, оказалась прямо меж пальцами. Заклинение едва ли не слетело с губ, когда Гермиона обернулась. Чёрные волосы, по которым она множество раз проводила ладонью в желании угомонить этот вихрь. Большие зелёные глаза. Печаль, что замерла в этой зелени. Всё это Гермиона помнила. Более того, она знала эти мелочи наизусть. Единственное, чего она не помнила и не знала – это тусклость и уверенность во взгляде, которая граничила с тёмной магией. Гермиона не помнила и пары морщин, что плотно укоренились на лице. На знакомом и до боли изученном лице. – Гарри… Гарри Поттер стоял перед ней, держа собственную палочку, направленную меж глаз Гермионы, а вторую – которую она держала в руках мгновениями ранее, он зажал между пальцев левой руки. Крепко. Древко хрустнуло. Гарри прищурился, изучая лицо девушки перед собой. Казалось, он пытался вспомнить, когда видел блондинку перед собой в последний раз, и память услужливо подсказала ему. В Хогвартсе. Астория Гринграсс, которая около года назад стала Малфой. Беременна. Это было последней информацией о семье Малфой, что жалкими крупицами собирал Орден.  Такие тёмные и непривычно яркие зелёные глаза опустились на практически круглый послеродовой живот Гермионы, который был прикрыт безразмерной толстовкой, столь нагло позаимствованной у девушки на полу. – В квартире есть ещё кто-то? – требовательно спросил Гарри, а после для пущей уверенности ткнул палочкой в сторону Гермионы. – Только я одна, - Гермиона медленно опустила палочку, в которой был запечатан Обливейт. – Гарри, прошу, выслушай меня… Ещё утром она спорила с Драко о том, чтобы передать ему привет. Она практически силой выбивала это приветствие для старого друга. Но сейчас, они фактически находились по разную сторону баррикад. Не фактически. Правда. В действительности, Гермиона позволила покинуть квартиру Блейзу Забини. Практически Пожирателю смерти. Человеку, который убил многочисленное число членов Ордена феникса. Подсчёты давно не велись. Слишком затратно для той организации, которая считала количество своих участников максимально низким для членов сопротивления. Слишком больно для всех. Всегда говорили, что всё после – когда настанет лучшее время, когда число членов Ордена станет больше, когда выиграем войну. Многочисленные «когда» скользили в большом количестве штаб квартир за обшарпанными столами, и плавно превращались в «некогда», а затем уже и в «никогда». Рука Поттера дрожала, когда он продолжал наставлять палочку на её лицо. Зелёные глаза за круглыми стёклами очков продолжали так привычно скользить по ней взглядом, что Гермиона сглотнула. Она ощутила, что плачет. Беззвучно. Облегчённо. Привычно. Уже привычно слёзы скользили по щекам и скулам, что мешались со светлыми волосами, которые успели прилипнуть к лицу. – Гарри… Гермиона шептала. Она не могла заставить глотку разжаться, чтобы сказать хоть что-либо вразумительное или внятное. Она просто была рада видеть старого друга. Живого. Поттер нахмурился. Гермионе подумалось, что он вспомнил тот тон, которым она многочисленное количество раз шептала его имя, но затем его выражение лица сменилось ледяной решительностью, что кольнула своими снежинками по нервам Гермионы. Она едва успела сделать шаг вперёд. – Экспелиармус! Палочка приземлилась прямиком меж пальцев, и Гермиона сжала зубы. Она осталась безоружной, в лике Астории Гринграсс. У Гарри было уже три палочки, в том числе и та, что была разработана ей. В ней был заточен Обливейт, и любое заклинание, произнесённое Поттером, если он использует ту самую палочку, сотрёт самые значимые воспоминания для того, на кого она будет направлена. Гермиона готова была поспорить, что после того, как в газеты просочилась информация о том, что Астория стала Малфой, то она стала нежелательным лицом номер два, и за её голову среди Ордена назначена огромная награда. Она была женой Драко Малфоя. И по умолчанию обладала достаточно значимой для сопротивления информацией. Подумалось, что она никогда больше не увидит своего сына. Не увидит Драко. – Я не хочу тебе навредить, Астория, - успокаивающе проговорил Гарри, лишь подтверждая догадки Гермионы, а затем сделал небольшой шаг в её сторону. Гермиона сделала шаг назад, и её пятки упёрлись в девушку, которую она раздела минутами ранее. В неё врезался ненавидящий взгляд той, что всё ещё была под Петрификусом. – Просто позволь мы аппарируем отсюда. Гермиона мысленно закатила глаза. Гарри явно пропускал уроки того, каким образом брать в плен людей. Позволь? Серьёзно? Хотелось отчитать его за то, что Гарри Поттер всё ещё не научился брать Пожирателей в плен, отличаясь собственной правильностью. Но в тоже время Гермиона ощутила облегчение от того, что кому-то удалось сохранить свет среди этой войны. Свет среди той тьмы, что раскрыла для них собственные объятия, разжимая уродливые пальцы со слишком выраженными костяшками и обломанными ногтями, под которыми затаилась земля, собранная с могил их друзей. – Гарри, - голос Гермионы был твёрдым, тогда как палочка в руке Гарри слегка дрожала. Она сделала уверенный шаг вперёд, по направлению к Поттеру. К чести Гарри, он не сделал и шагу назад. – Это я. Гермиона. Просто позволь мне доказать тебе это… – Молчи! – слабая искра сорвалась с палочки, и Грейнджер зажмурилась от неожиданности. Она приготовилась встретить небытие, приготовилась к тому, что упадёт обездвиженной на пол. Но заклинание всё же не сорвалось. – Моя подруга мертва. О ней не слышно ничего уже на протяжении практически двух лет! Если бы Гермиона была жива, то она обязательно бы нашла способ со мной связаться! Передать какую-либо весточку. Хоть что-либо! Последнее, что слышал Орден – это бал в поместье Малфоев, где она танцевала с Томом Реддлом! И разговаривала с ним о чём-то! Моя подруга бы ни за что не стала танцевать с ним. Гермиона бы не стала настолько предательницей…Гермиона бы никогда… Больно. Ауч. Но это была болючая правда. Гермиона нахмурилась. Гарри был прав. Она эгоистично строила собственные планы, даже не предпринимая попыток связаться со своим лучшим другом. Не предпринимая попыток убить Лорда, так как знала, что всё это без толку. Единственным, кто мог убить его – парень, что стоял перед ней и винил её в том, что она могла бы сделать, но не сделала. Но так просто винить кого-либо, когда сам не был в его шкуре, верно? Но в одном Поттер был прав – Гермиона просто проживала свою жизнь максимально комфортно для себя. Блейз был прав. Гермионе не место здесь. Среди Малфоев. Хоть она и сама была Малфой. Но у неё родились дети. Сын. И дочь. Именно поэтому её место именно здесь или там. В том месте, где были её дети и муж. – Прости меня, - вопреки собственным мыслям Гермиона ощутила, как всхлипывает, как её руки опускаются, как закрывают лицо, как пытаются спасти себя от этого стыда, который горел внутри неё пожаром. Ебучим Адским пламенем, которое сжигало всё на своём пути. Которое топтало её душу нахуй и просто. Которое било так, как не наносило боль то режущее, что сожгло половину позаимствованной ею одежды, но было плевать. Не место для стыда здесь. – Гарри… Стены вокруг них затряслись, и Гермиона схватилась за котёл, который ещё не успел в полной мере остыть, оставляя своим ожогом красный след на внутренней стороне ладони. Грейнджер зашипела, хватаясь одной рукой за другую – покалеченную. На ней тут же стали появляться волдыри. Гарри воспринял этот жест, как угрозу, а поэтому вскинул палочку. Его палочка, которой он орудовал всё это время, откатилась от неожиданного магического импульса или тряски, а поэтому он направил на Грейнджер ту, что отнял у неё в честной дуэли. Зрачки девушки расширились настолько сильно, что она потеряла фокус зрения, обессиленно прикрывая глаза. Какая палочка была в руке Гарри? Та, что была обычной, или та, что позволит ей забыть всё то, что связывает её с действительностью? Накажет за всё то, что она делала и не делала всё это время. Снова тряска, но Гермиона не шелохнулась. Физический импульс был куда слабее того, как трясло в её душе. Там вулкан извергал волны лавы, что палила её душу и сжигала настолько, что было стыдно. – Гермиона мертва! – Гарри кричал, палочка в его руках тряслась, как и тряслись все стены в квартире. Разрушался антиаппарационный барьер, рушилась душа Гермионы, ощущалось паршиво. – Она мертва! Или перешла на сторону врага! Кто знает, кто сражается за той маской на поле боя? Гермиону дёрнуло. Маской? Никто и никогда не рассказывал ей об этом. – Просто идём со мной, - Гарри сделал ещё шаг вперёд, и сейчас их отделяло всего лишь расстояние вытянутой руки. Поттер вытянул руку, но не коснулся девушки перед собой, аккуратно вытягивая пальцы для того, чтобы аппарировать, как только антиаппарационный барьер будет разрушен. Гермиона осталась на месте. Она должна была понять грань своего друга. Грань того, кого знала всю свою сознательную жизнь. – Гарри…прошу… - Гермиона ощущала, как ледяными снежинками на щеках Астории замирают слёзы, но не могла пошевелиться, ни тогда, когда на неё была направлена палочка, которая могла лишить её самого дорогого – мужа и ребёнка. Воспоминаний. Почему-то думалось, что именно эти воспоминания заберёт её же собственная разработка. Палочка, которую она делала для себя, ради себя и для победы. Взрыв был таким мощным, что Гарри схватился за котёл рядом с Гермионой и также зашипел, одёрнув ладонь. Грейнджер видела, как палочка в его руках дрогнула, а хватка ослабла настолько, чтобы выбить его из его ладони. Мысли скользили так быстро и ловко, словно змеи ползали по краю её сознания. Противно, мелко и шипяще. Антиаппарационный барьер был разрушен, и выхода не было. Она была безоружной, а у Гарри, что на данный момент был её врагом, было две палочки. Гермиона ударила по пальцам Поттера, и палочка отлетела в сторону девушки, что стала приходить в себя, так как Петрификус стал слабеть. Гермиона резко перевела взгляд за спину Гарри, на дверной проём, за которым стали слышаться хлопки. Один, два, три. Грейнджер дернулась в сторону двери, намереваясь добежать до огромной тёмной гостиной, которая больше не была обнята солнечными лучами, но Гарри, казалось, натренированный многочисленными часами магических тренировок в Ордене, был быстрее, он направил на неё оставшуюся палочку, и это было так, словно в ебучей русской рулетке. Пан или пропал. Только вот в их версии барабан был только на два патрона. И он был заряжен по полной. Один патрон – холостой, а другой – боевой настолько, что тошно. Что больно и навсегда. Гермиона не сомневалась в собственных способностях в чарах и зельеварении. Её Обливейт был настолько мощным, что точно подействует. Какая палочка была «заряжена»? Та, что она выбила из рук лучшего друга или та, что она сейчас на неё направлял? Гермиона никогда не верила в свою удачу. – Стой на месте, - прошептал Гарри, на мгновение бросая взгляд через плечо, где в дверном проёме показался Драко, направляющий палочку между лопатками Поттера. Гермиона ощутила, как сжалась глотка и из неё вырвался громкий всхлип. Из них троих двое прекрасно знали, что войну не выиграть, если Драко убьёт Гарри. Но по серости взгляда можно было с уверенностью заявить о том, что Драко было глубоко плевать на эту войну. Сейчас он думал лишь о своей жене. О Гермионе, которую в точности различил в лике Астории. О Гермионе, которая стояла сейчас, подняв руки кверху, в драной футболке, с заплаканным лицом. О Гермионе, к которой рвалось чёрное сердце, которое было доверху напичкано ядом. К Гермионе, к которой нельзя, но к которой нужно. К Гермионе, которая вот, руку протяни. К Гермионе… – Если ты хоть пальцем её тронешь, Поттер, то клянусь, я приду к вам в Орден и убью каждого в этих жалких штабах, которые вы скрываете в собственных мыслях. Не пощажу никого. Гарри хмыкнул, и взгляд Гермионы бегал от лучшего друга, который наставлял на неё палочку, а затем к её мужу, и Гермиона рвано покачала головой из стороны в сторону. Не нужно его убивать. Нельзя. Пожалуйста. – Я думал, что ты на правильной стороне, Малфой. – Я на стороне своей семьи. И если ты тронешь мою семью, то я сотру с лица земли всё, о чём ты вспоминаешь и думаешь день изо дня. Если ты тронешь хоть пальцем эту девушку, то я клянусь всем святым на свете, что я приду за каждым, кого ты когда-либо любил и заставлю тебя смотреть на то, как я их убиваю. Если ты хотя бы подумаешь, чтобы причинить ей вред, то однажды я уничтожу всё то, чем ты дорожишь. Запомни, Поттер, за неё я Лондон с лица земли сотру, а тебя скормлю Блейзу в качестве таблетки от душевных ран. Гарри замер. Он буквально обдумывал слава Драко, понимая, что Малфои слова на ветер на бросают. Даже на те шторма, что опаясывают мэнор изо дня в день. Гарри понимал, что он пожалеет о том, что сделает, но выхода не было. Дома ждала Джинни. Дома ждали новости. Новости, которые сам Драко и принёс. По лицу Гарри было видно, что он был готов сдаться и уйти. Очередная провальная миссия. Гермиона сделала микрошажок назад, чтобы Гарри смог забрать с собой полуголую девушку, что всё ещё бросала на неё ненавидящие взгляды. Это было огромной ошибкой. Той самой, о которой в последствии жалеют тёмными ночами. Если вспоминают. Поттер расценил это как попытку сбежать или нападением. Кто его разберёт, когда адреналин кипит в венах настолько, что перед глазами пляшут различные точки – красные, белые, чёрные. Никакого серого. Всё было на натренированных инстинктах. Настолько быстро, резко и отточено, что после станет тошно. Но это станет после. – Петрификус Тота… Гарри не договорил, так как в его сторону был выпущен магический луч из палочки Драко, но этого хватило, чтобы луч вылетел из древка Поттера, попав ровно в грудь Гермионы. Гарри замер, до этого уклонившись от луча Малфоя всего на несколько дюймов. Это было ценой везения. Всего доля секунды, один выдох, один взмах ресниц и полтора года воспоминаний. Гермиона отлетела назад, врезаясь затылком в наполированный и никогда не используемый котел, который она хотела переместить уже неделю, но всё руки не доходили. На затылке стало тепло и мокро. Глаза закатились, но перед этим она увидела, как Гарри успел аппарировать, схватив свою палочку с пола и коснувшись руки той девушки, одежду которой Гермиона позаимствовала, и чью испортила безвозвратно многочисленными заклинаниями и собственной кровью. Серые глаза показались в поле зрения, но слишком явно, чтобы понять что-либо. Слишком ярко. Слишком цветасто. В этой серости никогда не было столько паники, столько цветов и воспоминаний. Послышался голос Пэнси. Тот самый, при первых родах. «Никогда не используй заклинания разума во время операции. Иначе есть шанс, что ты запрёшь её в этом моменте. Один на один с этой болью и ужасом» Один на один с этой болью. Без воспоминаний. Без чего-либо. Без людей, которые были так дороги изголодавшемуся сердцу.