Точка невозврата

Общежитие ENHYPEN. 05:45 утра.

      Будильник зазвонил в 05:45, но Хисын уже не спал. Он лежал в темноте уже минут двадцать, глядя в потолок и прокручивая в голове список дел на сегодня. Список был длинным, угрожающе длинным, и каждая строка в нем требовала времени, которого у него не было.       Запись вокала в восемь утра. Встреча с продюсерами в десять. Правки текста к полудню. Репетиция хореографии в два. Снова запись вокала в пять, потому что утренняя версия, скорее всего, не устроит звукорежиссера. Вечерняя репетиция в семь тридцать. И где-то между всем этим нужно было поесть, проверить сообщения в десяти групповых чатах, ответить на вопросы менеджера и, теоретически, хотя бы немного побыть человеком.       Хисын повернул голову на подушке и посмотрел на Сонхуна.       Тот спал на боку, лицом к нему, поджав колени к груди. В той позе, которую Хисын про себя называл «позой эмбриона». Одеяло сползло с плеча, обнажая ключицу и тонкую серебряную цепочку на шее. Не ту, знаменитую, а другую, с маленьким крестиком, которую Сонхун носил с детства и никогда не снимал. Его дыхание было медленным и ровным, ресницы чуть подрагивали во сне, а губы были слегка приоткрыты, как у ребенка.       Он выглядел беззащитным. Уязвимым. Совсем не таким, каким его знали фанаты: холодным аристократом с пронзительным взглядом и безупречной осанкой. Здесь, в их спальне, в сером утреннем полумраке, он был просто Пак Сонхуном. Двадцатитрехлетним парнем, который ворочался во сне, разговаривал с подушкой и иногда плакал, сам того не замечая, когда ему снились плохие сны.       Хисын смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло, то самое, которое он испытывал каждый раз, когда видел Сонхуна спящим. Это было странное чувство: смесь нежности, благодарности и какого-то почти болезненного собственничества.       «Мой, — думал он. — Ты мой, и я никому тебя не отдам.»       Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, убрал прядь волос с лица Сонхуна. Тот пошевелился, что-то пробормотал во сне и придвинулся ближе, уткнувшись носом в плечо Хи. Его дыхание стало теплым и щекотным на коже, и Хисын замер, боясь разбудить его.       Ему нужно было вставать. Через пятнадцать минут должен был зазвонить второй будильник, а потом начинался бесконечный марафон дня. Но он не мог заставить себя оторваться от этого момента, а именно от тепла чужого тела рядом, от размеренного дыхания, от ощущения, что всё правильно, всё на своих местах.       — Я люблю тебя, — прошептал он одними губами, не производя ни звука. — Прости, что меня так часто нет рядом. Прости, что я всё время работаю. Прости, что я не говорю тебе этого чаще. Но я люблю тебя. Очень.       Сонхун не услышал. Он продолжал спать, и его лицо оставалось безмятежным. Тем редким выражением покоя, которое появлялось только во сне и исчезало через несколько минут после пробуждения, сменяясь привычной маской сдержанности.       Хисын осторожно, миллиметр за миллиметром, высвободился из его объятий и встал с кровати. Сонхун пошевелился, нахмурился, но не проснулся — только перевернулся на другой бок и обнял подушку, на которой только что лежала голова Хисына.       Хисын постоял еще минуту, глядя на него. Потом вздохнул, наклонился и поцеловал его в висок – легко, почти невесомо.       — Я вернусь поздно, — прошептал он. — Не жди меня. Спи.       Он знал, что Сонхун всё равно будет ждать. Знал и ненавидел себя за это.

***

      Хисын вышел из спальни, стараясь ступать как можно тише. В коридоре было темно и тихо: остальные участники еще спали, и только из-под двери кухни пробивалась тонкая полоска света. Кто-то уже проснулся. Сону, наверное, ведь он всегда вставал первым, чтобы приготовить завтрак для всех.       Но Хисын не пошел на кухню. У него не было времени на завтрак. У него не было времени даже на кофе — голова уже начинала болеть от недосыпа и требовала привычную дозу кофеина. Вместо этого он направился в ванную, умылся ледяной водой, переоделся в спортивный костюм и через десять минут уже стоял у входной двери, завязывая шнурки на кроссовках.       — Хисын-а?       Он обернулся. В коридоре стоял Сону в пижаме с покемонами (подарок Ни-ки на прошлый Новый год) и сонно тер глаза.       — Ты уже уходишь? — спросил Сону, зевая. — Еще даже шести нет.       — Запись вокала в восемь, — ответил Хисын. — Хочу успеть размяться перед этим.       — Ты спал вообще?       — Немного.       — «Немного» — это сколько?       Хисын замялся. Сону всегда задавал неудобные вопросы. Мягко, ненавязчиво, но очень точно. Он был как группа поддержки в одном лице: всегда знал, кому нужна помощь, и всегда предлагал ее, даже когда его не просили.       — Часа три, — признался Хисын. — Может, четыре. Я не считал.       Сону нахмурился и подошел ближе. Его босые ноги бесшумно ступали по холодному полу коридора. Он остановился в шаге от Хисына и внимательно посмотрел ему в лицо — в тот самый изучающий взгляд, которым он обычно смотрел на участников, когда подозревал, что они что-то скрывают.       — Ты ешь нормально? — спросил он.       — Да.       — Врешь.       — Сону-я...       — Хисын-а, — передразнил его Сону. — Я серьезно. Ты выглядишь ужасно. Хуже, чем перед прошлым камбеком. Хуже, чем когда мы готовились к туру. У тебя круги под глазами, ты похудел, и я слышал, как ты ворочался всю ночь. Что происходит?       Хисын вздохнул и прислонился спиной к двери. Ему не хотелось этого разговора. Не сейчас, когда впереди был длинный день, полный работы. Но Сону смотрел на него с таким искренним беспокойством, что отвертеться было невозможно.       — Ничего особенного, — сказал он. — Просто много работы. Тексты, аранжировки, всё такое. Камбек через три недели, ты же знаешь. Я просто хочу, чтобы всё было идеально.       — Идеально для кого? — тихо спросил Сону. — Для фанатов? Для компании? Или для себя?       Хисын не ответил. Вопрос повис в воздухе, как незакрытая вкладка в браузере, он требовал внимания, но его не было времени обрабатывать.       — Ладно, — сказал Сону, видя, что продолжения не последует. — Но пообещай мне одну вещь.       — Какую? — Когда этот камбек закончится, ты возьмешь выходной. Настоящий выходной. Без телефона, без ноутбука, без работы. Просто день для себя. И для Сонхуна.       При упоминании Сонхуна Хисын вздрогнул почти незаметно, но Сону заметил. Он всегда замечал такие вещи.       — У вас всё в порядке? — спросил он осторожно.       — Да. Всё нормально.       — Вы почти не разговариваете в последнее время.       — Мы оба заняты, — Хисын пожал плечами, стараясь, чтобы это выглядело небрежно. — У него репетиции, у меня студия. Графики не совпадают. Ничего страшного.       Сону помолчал, глядя на него с тем самым выражением лица, которое означало: «Я знаю, что ты врешь, но я не буду давить». Он всегда был таким: давал пространство, даже когда хотелось вмешаться.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Но если что-то будет не так — ты знаешь, где меня найти. Я всегда здесь.       — Знаю. Спасибо.       Хисын наклонился и завязал второй шнурок. Поднялся, поправил сумку на плече и взялся за ручку двери.       — Хисын-а, — окликнул его Сону, когда он уже почти вышел.       — М?       — Сонхун спрашивал о тебе вчера. Он сидел в гостиной до двух ночи и ждал, когда ты вернешься. Я сказал ему идти спать, а он ответил: «Еще пять минут. Вдруг он придет».       Хисын замер. Его пальцы сжали ручку двери так сильно, что побелели костяшки.       — Я... — начал он, но слова застряли в горле.       — Просто подумай об этом, — сказал Сону мягко. — Он скучает по тебе. Очень.       Хисын ничего не ответил. Он открыл дверь и вышел в серое мартовское утро, чувствуя себя самым большим эгоистом на свете.

***

Студия звукозаписи. 08:15 утра

      Запись вокала шла, откровенно, ужасно.       Хисын стоял в звукоизолированной кабине, сжимая наушники, и пытался взять верхнюю ноту в припеве: ту самую, которую он написал специально для своего парта и которой так гордился две недели назад. Но сегодня нота не давалась. Голос срывался, уходил в фальцет, звучал плоско и безжизненно. После пятой попытки звукорежиссер — пожилой мужчина с седыми висками и безграничным терпением нажал кнопку связи и сказал:       — Хисын-а, давай сделаем перерыв. У тебя голос уставший. Ты вообще спал сегодня?       Хисын стянул наушники и потер переносицу. Головная боль, которая легким фоном присутствовала с утра, теперь разрослась до полноценной мигрени, пульсирующей, давящей на глаза.       — Немного, — ответил он. — Может, еще дубль? Я чувствую, что почти поймал...       — Ты не поймал, — перебил звукорежиссер, но в его голосе не было раздражения — только усталая забота. — Ты форсируешь связки. Еще пара таких дублей, и ты вообще не сможешь петь неделю. Иди, выпей чаю, отдохни полчаса. Потом попробуем снова.       Хисын вышел из кабины, чувствуя себя разбитым. Он прошел в комнату отдыха, где стоял кулер с водой и автомат с кофе, и рухнул на диван. Достал телефон. Десять пропущенных сообщений в рабочем чате. Два письма от менеджера. Напоминание о встрече с продюсерами в десять.       И ни одного сообщения от Сонхуна.       Хисын открыл их личный чат. Последнее сообщение было отправлено вчера, Сонхун написал: «Ты сегодня придешь домой?» и прикрепил фотографию заката из окна репетиционного зала. Хисын ответил смайликом и коротким «Постараюсь». И всё. Больше ничего. Раньше их чат был заполнен бесконечными разговорами: о погоде, о еде, о смешных видео, которые они находили в интернете, о том, как прошел день. Теперь он был почти пустым, как выпотрошенная комната.       Он начал печатать: «Прости, что вчера не...» — стер. Начал снова: «Как ты себя чувствуешь?» — снова стер. В третий раз он написал: «Я люблю тебя», и его большой палец завис над кнопкой отправки. Секунда. Две. Три.       Он стер и это тоже.       Почему? Почему было так трудно написать три простых слова? Почему было проще молчать, чем признаться в том, что он чувствовал? Хисын не знал ответа. Он знал только, что каждый раз, когда он собирался сказать Сонхуну о своих чувствах, внутри что-то блокировалось, какой-то внутренний цензор, который шептал: «Не сейчас. Ты занят. У тебя работа. Скажешь потом, когда будет время».       Но времени никогда не было. И «потом» никогда не наступало.       Он убрал телефон в карман и пошел за кофе. Черный, без сахара, самый крепкий, какой мог выдать автомат. Напиток обжигал горло, но хотя бы на время прогонял усталость.       Через полчаса он вернулся в кабину и записал партию с первого дубля. Звукорежиссер удивленно поднял брови, но ничего не сказал — только показал большой палец через стекло.       Хисын не почувствовал удовлетворения. Только пустоту.

***

Репетиционный зал А. 14:00.

      Дневная репетиция началась с опозданием на десять минут, потому что хореограф Ким застрял в пробке на мосту через Ханган. Участники использовали это время по-разному: Чонвон и Сону растягивались в углу, Джей и Джейк обсуждали что-то вполголоса, Ники сидел на полу и смотрел видео с прошлых репетиций на телефоне.       А Хисын и Сонхун стояли по разные стороны зала, как два магнита, повернутые друг к другу одинаковыми полюсами, вроде бы рядом, но между ними было невидимое поле отчуждения.       Хисын пытался поймать взгляд Сонхуна, ему нужно было увидеть его, просто увидеть, убедиться, что с ним всё в порядке. Но Сонхун смотрел в пол. Он переминался с ноги на ногу, и Хисын заметил, что он слегка прихрамывает на левую ногу. Колено. То самое, которое беспокоило его уже вторую неделю, но о котором он никому не говорил, потому что не хотел пропускать репетиции.       — Сонхун-а, — позвал Хисын, делая шаг в его сторону.       Сонхун поднял голову. Их взгляды встретились, и Хисын почувствовал, как внутри что-то сжалось. В глазах Сонхуна была усталость. Не физическая или не только физическая. Какая-то более глубокая, экзистенциальная усталость, которая появляется у людей, слишком долго находящихся в состоянии стресса.       — Что? — спросил Сонхун. Его голос был нейтральным ,даже слишком нейтральным. Как у человека, который старательно контролирует каждую интонацию.       — Твое колено. Оно всё еще болит?       — Нормально.       — Ты хромаешь.       — Я не хромаю.       — Я видел. Ты хромаешь.       Сонхун поджал губы — это знакомый жест, который означал, что он раздражен, но старается этого не показывать. Он всегда так делал, когда не хотел продолжать разговор.       — Я сказал: нормально, — повторил он с нажимом. — Не начинай.       — Я не начинаю. Я просто спрашиваю.       — Ты всегда «просто спрашиваешь». А потом начинаешь читать нотации. «Почему ты не пошел к врачу? Почему ты не сказал менеджеру? Почему ты не бережешь себя?» Я знаю этот сценарий наизусть.       Хисын открыл рот, чтобы возразить, но понял, что Сонхун прав. Он действительно часто читал ему нотации. Из лучших побуждений, из заботы, но звучало это, наверное, как критика. Как будто Сонхун делал что-то неправильно.       — Я просто волнуюсь, — сказал он тише.       — Если бы ты волновался, ты бы заметил раньше, — ответил Сонхун и отвернулся.       Эти слова ударили Хисына под дых. Они были сказаны тихо, почти безразлично, но именно это безразличие ранило больше всего. Как будто Сонхун уже смирился с тем, что Хисыну на него плевать, и просто констатировал факт.       — Сонхун...       — Хореограф пришел, — перебил Сонхун, кивая на дверь. — Давай начнем.       Хореограф Ким действительно вошел в зал, весь запыхавшийся, с извинениями за опоздание и планшетом в руках. Участники начали выстраиваться в линию перед зеркалом. Хисын встал рядом с Сонхуном — на расстоянии вытянутой руки, как и положено.       Их плечи почти соприкасались. Почти – не соприкасались. И в этом «почти» было всё.

***

Коридор восьмого этажа. 19:22. Тот самый вечер.

      До вечерней репетиции оставалось восемь минут. Хисын вышел из студии звукозаписи с готовым текстом бриджа. Тем самым, который не прошел цензуру и который он переписывал последние два часа. Он был вымотан до предела: голова гудела от недосыпа, глаза щипало от яркого света ламп, а в горле стоял комок непроглоченного обеда (он так и не успел поесть нормально, перехватил протеиновый батончик и запил остывшим кофе).       Но несмотря на усталость, он почти бежал к лифту. Ему нужно было успеть. Во что бы то ни стало успеть. Потому что он опоздал на утреннюю репетицию, пропустил дневную из-за записи вокала, и если он опоздает еще и на вечернюю...       Сонхун его убьет. Нет, не физически: Сонхун никогда бы не поднял на него руку. Но он посмотрит на него своим фирменным ледяным взглядом, подожмет губы и скажет что-нибудь вроде: «Я уже привык». И это «я уже привык» будет хуже любого крика.       Хисын нажал кнопку лифта. Загорелся красный огонек, и механический голос произнес: «Лифт на техническом обслуживании. Пожалуйста, воспользуйтесь лестницей».       — Да вы издеваетесь, — пробормотал он и побежал к лестнице.              На полпути его перехватил менеджер.       Это был тот самый менеджер — пожилой мужчина с вечно уставшим лицом и седыми висками, который работал с группой с самого дебюта. Его звали господин Пак, и он был одним из немногих людей в компании, кому Хисын действительно доверял. Но сейчас, когда он увидел выражение лица менеджера, а именно смесь тревоги и решимости, его сердце упало.       — Хисын-а, подожди, — сказал менеджер, хватая его за локоть. — У нас проблема.       — Какая проблема? Я опаздываю на репетицию.       — Бридж. Тот самый, который ты переписал. Вещательная компания прислала новые правки.       Хисын замер. Новые правки? Он только что закончил переписывать текст с учетом предыдущих правок. Он потратил на это два часа. Два часа, которые он мог бы провести на репетиции. Два часа, которые он мог бы провести с Сонхуном.       — Какие еще правки? — спросил он, и его голос прозвучал резче, чем он хотел.       Менеджер вздохнул и протянул ему планшет. На экране был открыт документ с текстом бриджа, и несколько строк были выделены красным маркером с пометками цензоров.       «Метафора "ледяное пламя" недопустима для утреннего эфира — это ассоциация с самоповреждением».       «Строка "я исчезаю в тебе" требует замены, возможна интерпретация суицидального подтекста».       «Общее настроение бриджа слишком мрачное, требуется смягчение для соответствия стандартам вещания».       Хисын читал эти пометки и чувствовал, как внутри закипает ярость: глухая, беспомощная ярость на систему, которая видела суицидальный подтекст в каждой поэтической метафоре. «Ледяное пламя» было просто метафорой противоречивых чувств. «Я исчезаю в тебе» — метафорой любви, полной самоотдачи. Но цензорам было плевать на поэзию. Им нужен был текст, который не вызовет ни у кого никаких ассоциаций. Текст-пустышка.       — Сколько времени нужно на переделку? — спросил он, заранее зная ответ.       — Минут двадцать-тридцать, — сказал менеджер. — Может, больше. Зависит от того, сколько строк придется менять.       — У меня репетиция через считаннык минут.       — Я знаю. Но это срочно. Завтра в десять утра дедлайн по сдаче текста. Если мы не уложимся, камбек перенесут.       Хисын закрыл глаза. Перед его мысленным взором встало лицо Сонхуна: разочарованное, холодное, с этим ужасным выражением «я уже привык». Он представил, как Сонхун смотрит на дверь репетиционного зала и ждет. Ждет, когда он войдет. А потом перестает ждать и начинает работать, например, с Ники, потому что не может же он сидеть без дела, пока остальные репетируют.       — Ладно, — сказал он, открывая глаза. — Давайте быстро.       Они зашли в малую студию звукозаписи на восьмом этаже. Хисын сел за стол, открыл ноутбук, загрузил файл с текстом. Менеджер встал рядом, держа планшет с правками, и начал зачитывать их одну за другой.       — Первая строка: «В ледяном пламени твоих глаз». Нужно заменить «ледяное пламя».       — На что?       — Что-нибудь нейтральное. «Холодный свет». «Зимнее небо». Что угодно, лишь бы без огня.       Хисын сжал ручку так, что она хрустнула. «Холодный свет»? Это было плоско, безжизненно, лишено всякой поэзии. Но выбора не было. Он зачеркнул «ледяное пламя» и написал «холодный свет». Строка стала звучать ужасно, но зато прошла бы цензуру.       — Вторая: «Я исчезаю в тебе, растворяюсь без следа». Нужно убрать «исчезаю» и «без следа».       — Это центральная метафора всей песни! — Хисын почти выкрикнул. — Она про то, как любовь поглощает тебя целиком, как ты теряешь себя в другом человеке! Это не про смерть, это про...       — Я понимаю, — перебил менеджер устало. — Но цензоры не понимают. Им нужен текст, который можно поставить в эфир в восемь утра, когда дети собираются в школу. Поэтому «исчезаю» меняем на «растворяюсь», а «без следа» убираем совсем.       Хисын смотрел на строки, которые он писал кровью сердца, и чувствовал, как его любовно выстроенный текст превращается в беззубую, стерильную поделку. Но он снова взял ручку и начал переписывать. Потому что работа есть работа. Потому что камбек важнее его авторских амбиций. Потому что если он не сделает это сейчас, завтра будет поздно.       Прошло пятнадцать минут.       Двадцать.       Двадцать пять.       Когда он наконец закончил и отправил файл менеджеру, часы показывали 19:55. Двадцать пять минут опоздания. Двадцать пять минут, в течение которых Сонхун ждал его в репетиционном зале. Или уже не ждал.       — Я побежал, — бросил Хисын, хватая сумку.       — Хисын-а, — окликнул его менеджер, когда он уже был в дверях. — Ты в порядке? Ты выглядишь...       — Я в порядке, — не оборачиваясь, ответил Хисын. — Просто устал.       Он вышел в коридор и почти побежал к лифту (который, к счастью, уже починили). В груди разрасталось неприятное предчувствие. То самое, которое появлялось каждый раз, когда он знал, что Сонхун будет недоволен. Но он еще не понимал масштаба катастрофы. Еще не знал, что эти двадцать пять минут станут первой костяшкой в домино, которое обрушит всё.

***

Репетиционный зал А. 19:55. Тот самый вечер.

      Когда двери лифта открылись на подземном этаже, Хисын услышал музыку. Она была громкой, агрессивной, пульсирующей. Та самая фонограмма, под которую они репетировали центральную связку. Его связку. Связку, которую хореограф Ким поставил лично для них с Сонхуном.       Он прошел по коридору, толкнул тяжелую дверь зала и замер на пороге.       Первое, что он увидел, был свет. Яркий, холодный свет ламп, отражающийся в зеркальных стенах и создающий иллюзию бесконечного пространства. В этом свете фигуры танцоров казались почти нереальными: силуэты, вырезанные из темноты.       Второе, что он увидел, был Ни-ки. Маленький — нет, не маленький, Он уже давно вырос и стал выше, но для Хисына он всегда оставался макнэ, младшим братом, которого нужно защищать. Сейчас он стоял в центре зала, на том самом месте, где должен был стоять Хисын. Его футболка промокла от пота и облепила спину, волосы прилипли ко лбу, дыхание было тяжелым и частым. Он явно репетировал уже долго, очень долго.       И третье, что увидел Хисын, и это заставило его дыхание перехватить, а сердце пропустить удар, был Сонхун. Он стоял позади Ни-ки, вплотную к нему, и его руки лежали на талии макнэ. Пальцы Сонхуна, такие длинные, изящные, те самые пальцы, которые Хисын знал наизусть, каждый сустав, каждую линию на ладони, обхватывали талию младшего точно так же, как они всегда обхватывали талию Хисына в этой связке.       Они репетировали поддержку.       Хисын видел это и не мог оторвать взгляд. Сонхун что-то говорил, его губы двигались, но слов было не разобрать из-за музыки. Ни-ки кивал и поправлял стойку. Сонхун убрал одну руку с его талии и положил на плечо, разворачивая корпус макнэ под правильным углом. Потом снова вернул руку на талию, и его ладонь скользнула чуть выше. Туда, где заканчивались ребра и начиналась талия.       Хисын знал это прикосновение. Знал, какое оно, когда Сонхун кладет руку именно так, чуть сжимая пальцы, чтобы почувствовать движение мышц под кожей. Он знал, что это профессиональное прикосновение, необходимое для контроля баланса партнера. Но от этого знания было не легче.       Потому что раньше так Сонхун прикасался только к нему.       — Стоп, — голос Сонхуна перекрыл музыку. Он звучал хрипло, но в нем была та самая требовательная нотка, которую Хисын так хорошо знал. — Ни-ки, здесь ты снова опаздываешь на четверть такта. Твое левое плечо опускается слишком рано, и баланс уходит вперед. Я не смогу удержать тебя на полной скорости, если ты продолжишь так делать.       — Хен, может, передохнем? — голос звучал умоляюще. Он явно выдохся. — Уже почти час одно и то же. Я просто физически не могу больше. Мышцы не слушаются.       — Еще раз, — отрезал Сонхун, даже не взглянув на него. Его глаза были прикованы к их отражению в зеркале. — Пока не сделаешь чисто. Ты можешь лучше, Нишимура. Я знаю, что можешь. Не трать время.       Что-то в этом тоне, требовательном, почти безжалостном, но при этом наполненном какой-то странной, почти родительской заботой, резануло Хисына по живому. Когда-то, много месяцев назад, Сонхун точно так же разговаривал с ним. Когда они только начинали работать как дуэт. Когда Сонхун, младший по возрасту, но старший по танцевальному опыту, брал на себя роль наставника с той серьезностью, которая пугала и восхищала одновременно.       Тогда это бесило Хисына до скрежета зубов. Он, хен, лидер по стажу, вынужден слушать указания от младшего. Но потом он понял: так Сонхун проявляет любовь. Через требовательность. Через неустанное внимание к деталям. Через нежелание принимать что-то меньшее, чем совершенство.       И сейчас он проявлял эту любовь другому.       Музыка заиграла снова. Ни-ки встал в позицию. Сонхун занял свое место позади него. Их тела начали двигаться в такт, и Хисын смотрел. Смотрел на то, как его место занимает другой. Как его партнер обнимает другого. Как их тени в зеркале переплетаются и сливаются в одно целое.       Это было красиво. По-настоящему красиво. У Ни-ки была другая пластика, чем у Хисына: более резкая, более молодая, более взрывная. И Сонхун подстраивался под нее, менял свои движения, компенсировал разницу в росте и массе. Они работали как единый механизм. Не идеально пока, с шероховатостями, но потенциал был виден.       Связка закончилась. Сонхун отпустил парня и отступил на шаг, критически оглядывая их отражения. Ни-ки тяжело дышал, уперев руки в колени, с его губ срывались хриплые выдохи. Капли пота срывались с его подбородка и падали на деревянный пол, оставляя темные пятнышки.       И тогда Сонхун сделал это.       Он подошел ближе и положил руку на затылок младшего. Не на плечо – на затылок. Туда, где волосы были мокрыми от пота и завивались в мелкие колечки. Его пальцы слегка сжались, массируя напряженные мышцы шеи, а большой палец погладил короткие волоски у линии роста.       — Молодец, — сказал Сонхун, и его голос прозвучал теплее, чем за весь последний месяц. Теплее, чем когда он разговаривал с Хисыном. — Уже намного лучше. Еще пару прогонов, и будет идеально. Ты схватываешь быстрее, чем я ожидал. Серьезно. У тебя настоящий талант.       Ни-ки поднял голову и улыбнулся той самой открытой, мальчишеской улыбкой, которая так нравилась фанатам. Его глаза сияли от похвалы, а на щеках появились ямочки.       — Спасибо, хен. Но это потому, что ты хороший учитель. Хисыну-хену повезло с тобой.       Сонхун убрал руку. Не резко — медленно, нехотя, как будто ему не хотелось прерывать контакт. Его пальцы скользнули по шее Ни-ки, задержались на долю секунды дольше, чем нужно, и только потом упали вниз.       — Хисын тут ни при чем, — сказал он. — Ты сам молодец. Не принижай свои заслуги.       Хисын стоял у двери и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не с громким треском, не с драматичным звуком, а тихо, почти незаметно, как трескается лед под ногами, когда ты думаешь, что он еще крепкий.       «Хисын тут ни при чем».       Эта фраза эхом отозвалась в его голове, искажаясь и приобретая новые, зловещие смыслы. «Хисын тут ни при чем» — то есть он больше не важен. «Хисын тут ни при чем» — то есть его место может занять кто угодно. «Хисын тут ни при чем» — то есть он уже не нужен.       Он вошел в зал.       Его спортивная сумка с грохотом упала на деревянный пол. Этот звук громкий, резкий, неожиданный, прорезал музыку как нож. Две головы повернулись к нему одновременно, и Хисын увидел две пары глаз: испуганные глаза Ни-ки и... чужие глаза Сонхуна.       Нет, формально это были те же самые глаза, темные, с тяжелыми веками и длинными ресницами. Но выражение в них изменилось мгновенно. Только что они были теплыми, почти нежными, когда Сонхун хвалил партнёра. А теперь стали холодными, закрытыми, как ставни, захлопнутые перед надвигающейся бурей.       — О, — произнес Сонхун ровным голосом. В нем не было ни радости от того, что Хисын наконец пришел. Ни раздражения от того, что он опоздал. Ничего. Только холод. Чистый, дистиллированный, арктический холод. — Ты всё-таки соизволил прийти. А мы уже начали думать, что ты забыл, где находится репетиционный зал.       Хисын почувствовал, как внутри что-то закипает. Медленно — не взрыв, а именно закипание, как вода в чайнике, которая еще не бурлит, но уже начинает подрагивать и пузыриться у стенок.       — Я задержался с менеджером, — сказал он, стараясь говорить спокойно. Но голос подвел его, получилось резко, с вызовом. — Текст бриджа не прошел цензуру. Пришлось переписывать прямо сейчас, потому что завтра дедлайн. Это не прихоть, Сонхун. Это моя работа.       — Твоя работа, — повторил Сонхун. Он скрестил руки на груди, привычный защитный жест, и его губы искривились в подобии усмешки. Не веселой. Горькой. — Знаешь, Хисын, у всех нас есть работа. У всех нас есть обязательства. У всех нас есть дедлайны. Но остальные каким-то образом умудряются приходить вовремя. Или хотя бы предупреждать.       — Я не мог предупредить! Менеджер перехватил меня в коридоре, у меня даже телефона в руках не было!       — А потом? Когда ты уже сидел в студии и переписывал текст? У тебя не было десяти секунд, чтобы написать сообщение? Одно сообщение, Хисын. «Задержусь, не ждите». Это заняло бы десять секунд. Но ты не написал.       Хисын открыл рот и закрыл его. Потому что Сонхун был прав. Он мог написать. У него был телефон в кармане всё то время, пока он сидел в студии. Он мог потратить десять секунд, даже пять, даже три, чтобы отправить короткое сообщение. Но он не сделал этого. Почему?       Потому что он был так поглощен работой, так зациклен на тексте и дедлайнах, что даже не подумал о том, что кто-то ждет его. Кто-то, для кого его присутствие было важно.       — Ты прав, — признал он. — Я должен был написать. Прости.       — «Прости», — повторил Сонхун с той же горькой усмешкой. — Ты говоришь «прости» каждый раз. Каждый гребаный раз, Хисын. А потом делаешь то же самое снова. И снова. И снова. Ты знаешь, сколько раз за последний месяц я слышал от тебя «прости»? Я сбился со счета. Но ничего не меняется. Ты всё так же опаздываешь. Всё так же пропадаешь. Всё так же забываешь, что я существую.       — Я не забываю.       — Нет? — Сонхун наконец поднял на него глаза, и в его взгляде была такая боль, что Хисыну захотелось провалиться сквозь землю. — Когда ты в последний раз спрашивал, как у меня дела? Не «как репетиция», не «как колено», а просто: как у меня дела. Когда ты в последний раз сидел со мной на диване и мы разговаривали не о работе? Когда ты в последний раз целовал меня не на бегу, перед тем как убежать в студию, а по-настоящему? Ты помнишь?       Хисын молчал. Он не помнил. Последние недели слились в один бесконечный, размытый марафон, где не было места ни для чего, кроме работы. И каждый раз, когда он видел Сонхуна, в коридоре, на кухне, в спальне, он говорил себе: «Потом. Я поговорю с ним потом, когда сдам текст. Я поцелую его потом, когда закончу аранжировку. Я проведу с ним время потом, когда камбек будет позади».       Но «потом» никогда не наступало. Потому что за одним дедлайном всегда приходил следующий. За одной правкой другая. И в этой бесконечной гонке Сонхун из «самого важного человека в моей жизни» превратился в «еще одно дело, которое нужно сделать, но на которое никогда нет времени».       — Я был занят, — сказал он наконец. Это прозвучало жалко даже для него самого.       — Занят, — Сонхун кивнул, как будто ожидал этого ответа. — Ты всегда занят. Ты занят, когда я просыпаюсь. Ты занят, когда я завтракаю. Ты занят, когда я иду на репетицию. Ты занят, когда я возвращаюсь. Ты занят, когда я ложусь спать. Ты занят всегда, и для меня в твоем расписании нет места.       — Это неправда! — Хисын повысил голос. — Ты сам знаешь, что это неправда! Я работаю для нас! Для группы! Для тебя!       — Для меня? — Сонхун горько рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли веселья. Только усталость. Бесконечная, глубокая усталость. — Ты хочешь знать, что для меня? Для меня — это когда мой парень приходит домой хотя бы к полуночи. Для меня — это когда он садится рядом и спрашивает, как прошел мой день. Для меня — это когда он замечает, что я не сплю до двух ночи, потому что жду его. Вот что для меня. Но ты этого не делаешь. Ты этого не делаешь уже месяц.       — Потому что я работаю! — Хисын почти кричал. — Я работаю над текстом, который ты будешь петь на сцене! Я работаю над музыкой, под которую ты будешь танцевать! Всё, что я делаю, я делаю для тебя, для нас, для того чтобы этот камбек был идеальным!       — А мне не нужен идеальный камбек! — Сонхун тоже повысил голос, и его голос — обычно такой сдержанный, контролируемый, сорвался в крик. — Мне нужен ты! Живой, настоящий, рядом! Мне не нужны твои тексты и твои аранжировки! Мне нужен ты!       Эти слова повисли в воздухе, отразились от зеркальных стен, зазвенели в ушах. Хисын стоял, ошеломленный, и смотрел на Сонхуна: на его пылающие щеки, на его сжатые кулаки, на его глаза, полные слез. Сонхун плакал. Пак Сонхун, ледяной принц, человек с самой непробиваемой броней в группе, стоял посреди репетиционного зала и плакал. Слезы текли по его щекам, капали на пол, а он даже не пытался их вытирать.       — Я устал, — сказал тише. Гораздо тише. Голос дрожал и срывался. — Я так устал ждать тебя. Я устал засыпать один и просыпаться один. Я устал видеть тебя только на репетициях, где ты смотришь сквозь меня. Я устал гадать, любишь ли ты меня еще или уже забыл, как это — любить.       — Сонхун...       — Дай мне закончить, — перебил он. — Я копил это в себе месяц. Месяц я молчал и ждал, что ты заметишь. Что ты спросишь. Что ты придешь. Но ты не заметил. Не спросил. Не пришел. И сегодня, когда я стоял здесь с Ни-ки и пытался сделать хоть что-то полезное, вместо того чтобы просто ждать тебя как идиот... сегодня я понял: ты не придешь. Ты никогда не приходишь вовремя. И, наверное, уже не придешь никогда.       — Это не так, — Хисын шагнул вперед, пытаясь сократить расстояние. — Я пришел. Я здесь.       — Ты опоздал на двадцать пять минут! — выкрикнул Сонхун. — Двадцать пять минут! И я даже не знаю, пришел бы ты вообще, если бы менеджер тебя не отпустил!       — Конечно, я бы пришел! Я всегда прихожу!       — Нет! — Сонхун топнул ногой — по-детски, беспомощно, отчаянно. — Ты не приходишь! Ты исчезаешь! Ты растворяешься в своей работе, и тебя нет! Ты физически где-то здесь, но тебя нет! И я так больше не могу! Не могу!       Хисын смотрел на него: на его раскрасневшееся лицо, на дрожащие губы, на слезы, которые всё текли и текли, чувствовал, как его собственные глаза начинает щипать. Он сдерживался изо всех сил, но это было трудно. Почти невозможно.       — Я не знал, что тебе так плохо, — сказал он тихо. — Ты никогда не говорил.       — А ты никогда не спрашивал! — парировал Сонхун. — Ты был так занят, что даже не заметил, что твой собственный парень разваливается на части!       — Тогда почему ты не сказал мне?! Почему ты молчал?!       — Потому что я боялся! — Сонхун выкрикнул это с такой силой, что его голос эхом разнесся по залу. — Я боялся, что если я скажу тебе, как мне плохо, ты просто скажешь: «У меня нет на это времени». Или еще хуже, посмотришь на меня с раздражением и скажешь: «Я работаю, не отвлекай меня». И тогда я бы точно понял, что работа для тебя важнее, чем я. А так... так у меня хотя бы оставалась надежда. Глупая, идиотская надежда, что однажды ты заметишь.       Хисын стоял, раздавленный этими словами. Потому что Сонхун был прав. Абсолютно, беспощадно прав. Если бы он пришел к нему со своими переживаниями в разгар работы над текстом, Хисын действительно мог бы отмахнуться. Не со зла. Не потому что не любил. А потому что был слишком погружен в работу, слишком зациклен на дедлайнах, слишком слеп.       — Я... — начал он, но Сонхун не дал ему закончить.       — Знаешь, что самое обидное? — сказал он, и его голос стал совсем тихим, почти шепотом. — Я всё еще люблю тебя. Несмотря ни на что. И от этого еще больнее. Если бы я мог просто разлюбить тебя, мне было бы легче. Но я не могу. Ты — это часть меня. И когда тебя нет рядом, мне кажется, что меня нет тоже.       Хисын больше не мог сдерживаться. Слезы потекли по его щекам. Горячие, обжигающие, злые. Он шагнул вперед, протянул руку, пытаясь коснуться Сонхуна, но тот отшатнулся.       — Не надо, — сказал Сонхун. — Не трогай меня сейчас. Я не могу... я не готов.       — Сонхун, пожалуйста...       — Что «пожалуйста»? Что ты хочешь мне сказать? Что тебе жаль? Я знаю, что тебе жаль. Ты всегда говоришь, что тебе жаль. Но слова ничего не меняют.       — Тогда скажи, что мне сделать! — Хисын почти умолял. — Скажи, что мне сделать, чтобы всё исправить!       — Я не знаю! — выкрикнул Сонхун. — Я не знаю, можно ли это исправить! Может быть, уже поздно! Может быть, мы так далеко зашли, что обратной дороги нет!       — Нет, — твердо сказал Хисын. — Не говори так. Мы справимся. Мы всегда справлялись. У нас просто был трудный месяц, но это пройдет. Это всё пройдет.       Сонхун покачал головой. Его плечи поникли, и он выглядел таким измученным, таким сломленным, что у Хисына разрывалось сердце.       — Ты не понимаешь, — прошептал Сонхун. — Дело не в этом месяце. Дело в том, что я перестал верить, что ты выберешь меня. Каждый раз, когда встает выбор — работа или я, ты выбираешь работу. Всегда. И я устал быть на втором месте. Я устал быть вариантом, который можно отложить на потом.       — Ты не на втором месте! Ты никогда не был на втором месте!       — Тогда докажи это! — глаза Сонхуна вспыхнули. — Прямо сейчас. Останься здесь. Со мной. Забудь про тексты, про аранжировки, про дедлайны. Просто будь здесь, в этом зале, и танцуй. Со мной. Как раньше.       Хисын молчал. Он думал о тексте бриджа, который нужно отправить продюсерам. О правках, которые нужно согласовать с менеджером. О записи вокала завтра утром, к которой нужно подготовиться. О тысяче мелких дел, которые висели на нем грузом и не позволяли расслабиться ни на минуту.       И в его молчании Сонхун прочитал ответ.       — Вот видишь, — сказал он, и его голос прозвучал так горько, что Хисыну стало физически больно. — Ты даже сейчас не можешь выбрать меня. Даже сейчас, когда я стою перед тобой и прошу.       — Это несправедливо, — возразил Хисын. — Ты ставишь мне ультиматум. Ты требуешь, чтобы я бросил работу, от которой зависит весь камбек. Это не выбор между тобой и работой. Это выбор между твоими чувствами и ответственностью перед группой.       — Может быть, — согласился Сонхун. — Может быть, это несправедливо. Может быть, я эгоист. Но я устал быть понимающим. Я устал ждать. Я устал быть удобным парнем, который никогда не жалуется и всегда готов подождать еще немного.       Он замолчал, тяжело дыша. А потом поднял глаза на Хисына, и в его взгляде больше не было слез. Только пустота. Страшная, глубокая пустота, как океан без дна.       — Знаешь, что сказал мне хореограф Ким вчера? — спросил он тихо.       Хисын напрягся. Он чувствовал, что следующие слова ему не понравятся.       — Он сказал, что хочет попробовать Ни-ки в центральной связке, — продолжил Сонхун. — Не как временную замену. Как постоянную. Он сказал, что у нас с Нишимурой «хорошая химия» и что, возможно, для номера будет лучше, если я буду танцевать с ним.       Хисын почувствовал, как земля уходит из-под ног. Хореограф Ким — их наставник, человек, который ставил им дуэты с самого дебюта, усомнился в них. В их синергии. В их связи. В их способности быть вместе.       — И что ты ответил? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — Я сказал, что попробую с тобой еще раз. Сегодня. На вечерней репетиции. — Сонхун сделал паузу, и его следующие слова прозвучали как приговор. — Но ты опоздал.       Хисын стоял неподвижно, переваривая услышанное. Хореограф хотел заменить его. Сонхун дал ему шанс, последний шанс, и он его упустил. Опоздал на двадцать пять минут и потерял всё.       — Это несправедливо, — повторил он. — Ты не можешь принимать такое решение из-за одного опоздания.       — Это не одно опоздание! — Сонхун снова повысил голос. — Это месяц опозданий! Месяц пропущенных репетиций! Месяц, когда ты был где угодно, только не со мной! И сегодня была последняя капля. Сегодня я понял, что больше так не могу. Что я не хочу больше ждать тебя. Что я устал.       — И что ты хочешь этим сказать? — голос Хисына дрогнул. — Что ты выбираешь Ни-ки? Что ты больше не хочешь танцевать со мной?       Сонхун не ответил. Он просто смотрел на него долгим, тяжелым взглядом, в котором было всё: и боль, и любовь, и отчаяние, и безнадежность.       И в этом молчании Хисын прочитал ответ. Такой же, какой Сонхун прочитал в его молчании минутой ранее.       — Понятно, — сказал он. — Ну что ж. Если тебе так удобнее, то танцуй. Мешать не буду.       Он развернулся и пошел к тому месту, где лежала его сумка. Наклонился, поднял ее с пола, закинул на плечо. Каждое движение было механическим, лишенным эмоций, как у робота. Внутри него всё онемело. Он чувствовал только пустоту. Огромную, звенящую пустоту в груди, где раньше было сердце.       — Хисын, — позвал Сонхун. Его голос дрогнул.       Хисын не обернулся. Он шел к двери.       — Хисын, подожди.       Он продолжал идти.       — Ли Хисын!       Он остановился, но не обернулся. Его рука лежала на дверной ручке, холодной и твердой.       — Чего ты хочешь? — спросил он, не поворачивая головы. — Ты сказал достаточно. Я всё понял. Ты выбрал другого. Я ухожу.       — Я не выбирал Ни-ки! — голос Сонхуна сорвался почти на крик. — Я никогда его не выбирал! Я хочу тебя! Всегда хотел только тебя! Но ты... ты делаешь всё, чтобы я передумал! Ты отталкиваешь меня! Ты исчезаешь! Ты не приходишь! И я не знаю, как до тебя достучаться!       Хисын медленно повернулся. Сонхун стоял посреди зала, один, и его лицо было мокрым от слез, а руки дрожали. Он выглядел как человек, который поставил всё на последнюю карту и проиграл.       — Может быть, никак, — сказал Хисын тихо. — Может быть, ты прав. Может быть, мы зашли слишком далеко.       — Не говори так...       — А что ты хочешь от меня услышать? Что я всё брошу? Что я скажу менеджеру: «Извините, камбек отменяется, потому что мой парень обиделся»? Это не работает так, Сонхун. Мы айдолы. У нас обязательства. Я не могу всё бросить ради тебя, как бы сильно я тебя ни любил.       — Я не прошу тебя всё бросить! — Сонхун сделал шаг вперед. — Я прошу тебя просто... просто замечать меня. Просто быть рядом, когда ты можешь. Просто не забывать, что я существую. Этого так много?       Хисын долго смотрел на него. На его заплаканное лицо. На его дрожащие руки. На его глаза, полные отчаянной надежды: надежды, которую он сам же только что чуть не убил.       — Нет, — ответил он наконец. — Это не много. Это то, что я должен был делать всё это время. И я не делал. И мне жаль. Мне правда жаль.       — Тогда останься, — прошептал Сонхун. — Пожалуйста. Останься и потанцуй со мной. Просто одну связку. Как раньше. Покажи мне, что мы еще можем.       Хисын колебался. Он смотрел на Сонхуна, на его протянутую руку, на его умоляющий взгляд, и часть его хотела бросить сумку на пол, подойти и обнять его. Крепко-крепко, до хруста ребер. И никогда больше не отпускать.       Но другая часть, та, которая отвечала за гордость, за самозащиту, за нежелание быть уязвимым кричала: «Нет! Он только что сказал, что хочет танцевать с Ни-ки! Он только что сказал, что устал ждать тебя! Он унизил тебя перед макнэ, перед хореографом, перед всеми! И ты просто так это проглотишь?»       — Я не могу, — сказал он. — Не сейчас. Мне нужно... мне нужно время.       — Время, — повторил Сонхун, и его лицо исказилось от боли. — Ты всегда просишь время. Время на тексты. Время на аранжировки. Время на работу. А мне ты время даешь?       — Это другое.       — Нет. Это то же самое. Ты всегда ставишь всё выше меня. Даже сейчас, когда умоляю тебя остаться, ты выбираешь уйти. Потому что твоя гордость важнее, чем я.       — Это не гордость! — Хисын снова начал закипать. — Это нормальная реакция на то, что ты только что сказал! Ты сказал, что хочешь танцевать с Ни-ки! Ты сказал, что устал от меня! Ты отменил меня, Сонхун! Ты отменил меня как партнера!       — Я не отменял тебя! Я пытался до тебя достучаться! Но ты не слушаешь! Никогда не слушаешь!       — Я слушаю! Но всё, что я слышу — это то, что я плохой. Что я всё делаю не так. Что я недостаточно хорош для тебя.       Сонхун замолчал. Его лицо изменилось: ярость ушла, сменившись чем-то похожим на ужас. Как будто он только сейчас осознал, как его слова звучали со стороны.       — Я не это имел в виду, — сказал он тихо. — Ты не плохой. Ты самый лучший из всех, кого я знаю. Поэтому мне так больно. Потому что я знаю, каким можешь быть, и вижу, каким ты стал в последнее время. И я скучаю по тому Хисыну. По тому, который приходил домой и обнимал меня. По тому, который смеялся над моими шутками. По тому, который смотрел на меня так, будто я самое важное в его жизни.       — Я всё еще смотрю на тебя так, — прошептал Хисын. — Просто ты не видишь. Потому что меня никогда нет рядом.       — Тогда будь рядом! — Сонхун шагнул к нему, сокращая расстояние. — Начни прямо сейчас! Не уходи! Останься со мной!       Он протянул руку и схватил Хисына за ворот футболки. Не сильно — просто чтобы удержать, чтобы не дать уйти. Его пальцы вцепились в ткань, сминая ее, и костяшки побелели от напряжения.       — Пожалуйста, — прошептал Сонхун, и это «пожалуйста» было самым отчаянным словом, которое Хисын когда-либо слышал. — Пожалуйста, не уходи. Я не могу снова остаться один в этом зале. Я не вынесу этого.       — Сонхун, отпусти...       — Нет! — он встряхнул Хисына, всё еще держа за ворот. — Ты всегда уходишь! Каждый раз, когда становится трудно, ты уходишь! Ты прячешься в своей студии, в своих текстах, в своей работе, где тебя никто не достанет! Но я достаю! Я хочу достать до тебя! Я хочу, чтобы ты остался!       — Ты делаешь мне больно, — сказал Хисын, пытаясь перехватить его запястья. Пальцы Сонхуна были горячими и сильными, и они сжимали ворот так, что ткань впивалась в шею.       — Больно? — Сонхун горько усмехнулся. — Ты хочешь поговорить о боли? Знаешь, что такое боль? Боль — это ждать тебя каждый вечер и знать, что ты не придешь. Боль — это видеть тебя в зеркале на репетиции и понимать, что ты смотришь сквозь меня. Боль — это любить тебя так сильно, что это разрывает изнутри, и не иметь возможности сказать об этом, потому что ты всегда занят!       Он встряхнул его снова — сильнее, отчаяннее. И в этот момент его пальцы зацепили что-то тонкое и холодное под воротом футболки. Что-то, что лежало на шее Хисына. Там, где всегда.       Цепочка.       Серебряная цепочка с кулоном-полумесяцем.       Сонхун замер. Его глаза опустились вниз, к вороту футболки, откуда выглядывал край кулона. Маленький серебряный полумесяц, тускло блестевший в свете ламп. Тот самый, который он выбирал три часа в ювелирном магазине в Инсадоне год назад. Тот самый, который он застегивал на шее Хисына дрожащими пальцами на закате у Хангана. Тот самый, который он называл «символом нашей любви».       — Ты носишь ее, — прошептал он. — До сих пор носишь ее.       — Конечно, ношу, — Хисын инстинктивно поднес руку к кулону, защищая его. — Ты подарил мне ее на годовщину. Я никогда не снимаю.       — На нашу годовщину, — поправил Сонхун, и его голос стал странно глухим, как будто доносился издалека. — Год назад. Ты помнишь?       — Конечно, помню. Ханган. Закат. Ты приготовил кимбап и чуть не уронил коробочку в воду. Помню каждую секунду.       — Тогда почему, — голос Сонхуна задрожал, и его пальцы, всё еще держащие ворот, скользнули выше, к цепочке, — почему ты не помнишь, что обещал мне в тот день?       — Я помню. Я обещал, что всегда буду рядом.       — Тогда почему, — пальцы сжались на цепочке, и Хисын почувствовал, как холодный металл впивается в кожу, — почему тебя никогда нет рядом?!       Он рванул.       Это не было осознанным действием. Это был чистый, незамутненный аффект: кульминация месяца одиночества, недель молчания, часов ожидания. Его пальцы сжались на цепочке, и он дернул изо всех сил. Так, как дергают сорняк из земли, как рвут бумагу, как разрывают то, что невозможно больше терпеть.       Цепочка лопнула с отвратительным, металлическим звоном.       Серебряные звенья брызнули в разные стороны: одни упали на пол с тихим звоном, другие запутались в волосах Хисына, третьи отлетели к зеркальной стене. Кулон, маленький серебряный полумесяц, на котором была крошечная царапина от падения, подпрыгнул в воздухе, сверкнув в свете ламп, и покатился по деревянному полу, описывая хаотичную дугу, пока не замер у плинтуса в дальнем углу зала.       Тишина.       Гробовая. Абсолютная. Такая глубокая, что было слышно, как гудят лампы под потолком, как где-то за стеной капает вода из неплотно закрытого крана, как бьется сердце: громко, оглушительно, заполняя всё пространство.       Сонхун замер.       Его рука всё еще была поднята в воздухе, та самая, которая только что рванула цепочку. В кулаке был зажат обрывок: несколько звеньев и застежка. Остальное рассыпалось по полу, как осколки чего-то, что было целым и больше никогда не станет прежним?       Он медленно, очень медленно опустил глаза на свою руку. Разжал пальцы. Один за другим, как в замедленной съемке. На его ладони лежал обрывок цепочки. Несколько серебряных звеньев. Застежка.       И кровь. Маленькие капельки крови, выступившие на порезанных пальцах, там, где острые края разорванных звеньев впились в кожу.       Сонхун смотрел на свою ладонь и не мог осознать, что он только что сделал. Его мозг отказывался принимать реальность. Этого не могло быть. Это был кошмар. Страшный сон, от которого он сейчас проснется.       — Я... — его голос был едва слышен. Губы дрожали, как у ребенка, который вот-вот заплачет. — Я не... это не...       Хисын стоял неподвижно. Его рука медленно, очень медленно поднялась к шее. Пальцы коснулись того места, где только что была цепочка. Кожа была горячей, воспаленной. Там, где звенья впились в нее при рывке. В одном месте чувствовался крошечный порез, наверное, застежка царапнула.       Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что он чувствовал внутри.       Пустота. Огромная, черная, всепоглощающая пустота. Как будто из его груди вырвали что-то жизненно важное. Что-то, без чего он не мог существовать.       Он опустил глаза на пол. Серебряные звенья были разбросаны повсюду, маленькие, почти невидимые по отдельности. Но вместе они составляли нечто целое. Нечто, чего больше не существовало.       Кулон лежал в углу зала. Маленький серебряный полумесяц. Одинокий. Оторванный от цепочки. Как луна, оторванная от неба.       Хисын сделал шаг. Потом еще один. Он прошел мимо Сонхуна, замершего, бледного, с обрывком цепочки в руке, и направился в угол зала. Наклонился. Поднял кулон с пола.       Полумесяц был холодным на ощупь. На его поверхности виднелась царапина, новая, глубже той, что была раньше. Видимо, он сильно ударился о плинтус при падении.       Хисын сжал кулон в кулаке. Сильно. До боли. Острые края полумесяца впились в ладонь, но он не разжал пальцы. Стоял, глядя на кулон в своей руке, и молчал.       А потом повернулся к Сонхуну.       И Сонхун отшатнулся от того, что увидел в его глазах.       Там не было гнева. Не было крика. Не было слез. Там было... ничего. Абсолютная, леденящая душу пустота. Так смотрит человек, который только что потерял всё и еще не осознал масштаб потери.       — Ты порвал ее, — произнес Хисын. Его голос был ровным, лишенным эмоций, и именно это было самым страшным. — Ты порвал нашу цепочку. Ту, которую подарил мне на годовщину. Ту, которую я не снимал ни на секунду целый год. Ты порвал ее своими руками.       — Я не хотел... — прошептал Сонхун. Его лицо было белым как мел, и по нему текли слезы, крупные, частые, которые он даже не пытался вытирать. — Клянусь, я не хотел. Это вышло случайно. Просто... я так разозлился... не контролировал себя...       — Ты не контролировал себя, — повторил Хисын всё тем же пустым голосом. — Ты набросился на меня с кулаками, схватил за горло и порвал вещь, которая была мне дороже всего. И ты говоришь, что не контролировал себя.       — Это правда! Не хотел причинить тебе боль! Я просто...       — Ты сделал мне больно! — голос Хисына наконец сорвался на крик, громкий, отчаянный, полный боли, которую он так долго сдерживал. — Ты сделал мне больно, Сонхун! Не только физически! Ты разорвал не просто цепочку, ты разорвал то, что она символизировала! Она была доказательством того, что мы есть. Что мы существуем. Что у нас есть общее прошлое и общее будущее. А теперь она лежит на полу, разорванная на куски! И я не знаю, можно ли собрать ее обратно!       — Я соберу! — Сонхун упал на колени и начал судорожно собирать звенья с пола. Его пальцы дрожали, кровь из порезов капала на деревянный паркет, оставляя маленькие красные пятна. — Соберу каждое звено! Починю ее! Куплю новую, если нужно! Я... — Не в этом дело! — Хисын перебил его так резко, что Сонхун замер. — Дело в тебе! Дело в том, что ты показал мне, на что способен. Ты показал мне, что в гневе ты можешь напасть на меня. Сделать мне больно. Уничтожить то, что нам дорого. И я... я не знаю, смогу ли я после этого доверять тебе.       Сонхун поднял на него глаза. Он всё еще стоял на коленях, среди рассыпанных звеньев, с окровавленными пальцами и лицом, залитым слезами. Он выглядел как человек, который только что разрушил всё, что любил, и осознал это слишком поздно.       — Ты прав, — сказал он глухо. — Ты абсолютно прав. Я... я чудовище. Я сделал то, чего нельзя прощать. И если ты... если ты решишь, что не можешь больше быть со мной... я пойму. Это будет справедливо...       Хисын смотрел на него. На его сгорбленную фигуру, дрожащие плечи, руки, испачканные кровью. Внутри него боролись два чувства: любовь и боль. Любовь, которая никуда не делась, несмотря ни на что, и боль, свежая, острая, разрывающая сердце на части.       — Я не знаю, что будет дальше, — сказал он наконец. — Не могу принять решение прямо сейчас. Мне нужно время. Много времени. Чтобы подумать. Чтобы понять, что я чувствую.       — Сколько времени? — спросил Сонхун срывающимся голосом. — Не знаю. Может, неделя. Может, месяц. Может, больше. Я не знаю.       Сонхун опустил голову. Его плечи затряслись от беззвучных рыданий.       — Я буду ждать, — прошептал он. — Столько, сколько потребуется. Я буду ждать тебя.       — Я знаю, — ответил Хисын. — Ты всегда ждешь. В этом и проблема.       Он развернулся и пошел к двери. Кулон был зажат в кулаке, маленький серебряный полумесяц, холодный и острый.       Ни-ки, который всё это время стоял у стены, вжавшись в нее как испуганный зверек, сделал шаг вперед.       — Хисын-хен...       — Не сейчас, — оборвал его Хисын, не оборачиваясь. — Пожалуйста. Просто... не сейчас.       Он толкнул дверь и вышел в коридор.       Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. И этот звук, тихий, почти незаметный, был страшнее любого крика. Потому что он означал конец. Конец чему-то, что так долго длилось и что разбилось за один вечер.       Сонхун остался в зале один, не считая Ни-ки, который всё еще стоял у стены, не зная, куда себя деть. Он стоял на коленях посреди рассыпанных звеньев и смотрел на дверь, за которой исчез Хисын.       — Хен... — начал младший, но старший прервал его взмахом руки.       — Уйди, — сказал он глухо. — Пожалуйста. Просто уйди.       — Я не хочу оставлять тебя одного.       — Я заслужил быть одним. Уйди.       Ни-ки колебался. Он смотрел на своего хена, разбитого, стоящего на коленях, с окровавленными пальцами и пустыми глазами, и чувствовал себя абсолютно беспомощным.       — Буду в коридоре, — сказал он наконец. — Что-то понадобится — я рядом.       Он вышел из зала и тихо прикрыл за собой дверь. В коридоре достал телефон и открыл чат группы. Тот, в котором не было ни Хисына, ни Сонхуна.

Ни-ки: Ребята, у нас катастрофа. Приходите скорее.

      Ответ пришел через несколько секунд.

Джей: Что случилось?

Ни-ки: Хисын и Сонхун… они чуть не подрались. По-настоящему.

Джей: Что?!

Чонвон: В смысле? Что произошло?

Ни-ки: Сонхун сорвался. Он схватил Хисына за ворот, начал трясти. Они кричали друг на друга. А потом… Сонхун-хен рванул цепочку. Ту самую. С полумесяцем. Она порвалась. Звенья по всему полу.

Сону: О господи…

Чонвон: Где они сейчас?

Ни-ки: Хисын-хен ушёл. Сказал, что ему нужно время. Но перед этим они стояли лицом к лицу, и я думал… я правда думал, что они ударят друг друга.

Джейк: А Сонхун?

Ни-ки: Сидит в зале на полу. Я пытался помочь — он меня прогнал. Сказал, чтобы я ушёл. Его руки в крови: он порезался о звенья. Даже не замечает этого. Просто сидит и смотрит в одну точку.

Джей: Скоро будем. Не уходи никуда.

Чонвон: Да.

      Ни-ки убрал телефон в карман и прислонился спиной к стене. Он смотрел на дверь репетиционного зала и слушал. Оттуда не доносилось ни звука, ни криков, ни плача. Только тишина. Та самая тишина, которая бывает на месте катастрофы, когда всё уже случилось и остается только ждать, пока осядет пыль.

***

Коридор возле репетиционного зала. 20:47

      Хисын не ушел далеко. Он прошел по коридору, завернул за угол, открыл дверь пустой гримерной и вошел внутрь. Закрыл дверь на замок. Прислонился к ней спиной. Медленно сполз вниз, пока не оказался сидящим на полу, прижав колени к груди.       И только там, в одиночестве, в окружении безликих зеркал, вешалок с костюмами и тусклого света ламп, он позволил себе развалиться на части.       Он разжал кулак.       На ладони лежал кулон. Маленький серебряный полумесяц. Холодный. Одинокий. Поцарапанный. Без цепочки он выглядел неправильно. Как слово, вырванное из предложения. Как нота, вырванная из мелодии. Как сердце, вырванное из груди.       Хисын смотрел на него и вспоминал.       Закат на Хангане был оранжево-розовым, с тонкими полосками фиолетовых облаков у горизонта. Река блестела в лучах заходящего солнца, как расплавленное золото. На набережной было шумно — семьи с детьми, парочки на велосипедах, туристы с камерами. Но они нашли тихое место у воды, под старой ивой, где ветви свисали до земли и создавали естественный шатер.       Хун нервничал с самого утра. Хисын заметил это еще за завтраком: его пальцы дрожали, когда он наливал чай, и он почти не притронулся к еде. На все вопросы отвечал односложно: «Всё нормально», «Просто не выспался», «Ничего особенного». Хисын решил, что это из-за предстоящего камбэка, там стресс, усталость, обычное дело.       Он понял, что ошибался, только когда они расстелили плед на траве и Сонхун достал из рюкзака контейнер с домашним кимбапом.       — Ты сам приготовил? — удивился Хисын, разглядывая неровно нарезанные роллы. Некоторые были слишком толстыми, некоторые разваливались, но все выглядели сделанными с любовью.       — Да, — буркнул Пак, не глядя на него. — Хотел попробовать. Не суди строго.       — Я не сужу, — Хисын взял один ролл и отправил в рот. Рис был суховат, а овощи нарезаны неровно, но это было самое вкусное, что он пробовал в жизни, потому что это сделал Сонхун. — Вкусно. Серьезно.       Сонхун слабо улыбнулся, но его нервозность никуда не делась. Он ковырял пальцем край пледа, отводил глаза, начинал что-то говорить и замолкал на полуслове. Солнце садилось всё ниже, окрашивая небо в невероятные оттенки розового и золотого, а Сонхун всё не решался.       Наконец, когда Хисын уже собирался прямо спросить, что происходит, Сонхун сунул руку в карман куртки и достал маленькую бархатную коробочку. Темно-синюю, с серебряным тиснением.       — Я... — начал он, и его голос дрогнул. — Я не умею говорить красиво. Ты знаешь. Но хочу, чтобы у тебя было что-то... что-то, что напоминало бы тебе обо мне. Всегда. Даже когда мы далеко. Даже когда мы ссоримся. Даже когда кажется, что всё плохо.       Он открыл коробочку. Внутри, на бархатной подушечке, лежала тонкая серебряная цепочка с кулоном в форме полумесяца. Маленький, изящный, с крошечными звездочками, выгравированными на поверхности.       Хисын смотрел на кулон и чувствовал, как к глазам подступают слезы.       — Это полумесяц, — продолжил Сонхун, всё еще не глядя на него. — Потому что ты — мое солнце. А я... я буду твоей луной. Всегда на орбите. Всегда рядом. Всегда.       Он замолчал. Его пальцы, держащие коробочку, дрожали. Он выглядел таким уязвимым в этот момент. Не ледяной принц, не безупречный айдол, а просто двадцатрёхлетний парень, который боится, что его подарок не примут.       — Ты... ты можешь не носить, если не хочешь, — добавил он поспешно. — Это не обязательно. Просто я подумал...       Хисын не дал ему закончить. Он притянул Сонхуна к себе и поцеловал. Крепко, отчаянно, с соленым привкусом слез. А потом они сидели на берегу до темноты, и Хисын каждые пять минут трогал кулон на шее, как будто проверял, что он всё еще там, что это не сон.       «Я никогда не сниму ее, — сказал он тогда. — Никогда. Это обещание».       «Обещание», — повторил Сонхун и улыбнулся той самой редкой, открытой улыбкой, которую видел только Хи.       Целый год. Целый год цепочка была на нем, не снимаясь ни на секунду. И сейчас она лежала на полу в репетиционном зале, разорванная на части руками того самого человека, который ее подарил.       Ли сжал кулон в кулаке и заплакал. Впервые за много лет. По-настоящему, навзрыд, не сдерживаясь. Слезы текли по его щекам, капали на кулон, смешиваясь с крошечными капельками крови на серебре. Он плакал и не мог остановиться, не тогда, когда в дверь постучали, не тогда, когда стук повторился громче и настойчивее, не тогда, когда голос Джея произнес с той стороны:       — Хисын-а, открой, пожалуйста. Я знаю, что ты там. Я слышу.       Хисын не ответил. Он продолжал сидеть на полу, сжимая кулон, и плакать. Стук прекратился. Наступила тишина. А потом послышался звук, тяжелый, скрежещущий. Джей пытался взломать замок.       — Отойди от двери, — крикнул он с той стороны. — Я ее вышибу.       — Не надо, — слабо отозвался старший. — Я открою.       Он поднялся на негнущихся ногах, отпер замок и открыл дверь. Джей стоял на пороге, запыхавшийся, с безумными глазами. За его спиной маячили Чонвон и Сону. Все трое явно прибежали из общежития: Чонвон был в домашней пижаме, Сону в шлепанцах на босу ногу, Джей вообще без куртки, хотя на улице было не больше десяти градусов.       Увидев лицо Хисына, красное, заплаканное, с размазанными слезами, Джей молча шагнул вперед и обнял его. Крепко. По-настоящему.       — Я здесь, — сказал тихо. — Мы все здесь.       И Хисын, который думал, что у него больше нет слез, заплакал снова.

***

Репетиционный зал А. Тем временем

      Ни-ки просидел в коридоре около десяти минут, прежде чем решился зайти обратно в зал. Он не мог больше ждать. Тишина, стоявшая изнутри, пугала его больше, чем любые крики.       Он осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь.       Сонхун сидел на полу в центре зала, среди рассыпанных звеньев цепочки. Он больше не плакал, видимо, слезы кончились. Его лицо было бледным и каким-то отрешенным, как у человека, который находится под действием сильных обезболивающих. Он методично, одно за другим, собирал звенья с пола и складывал их в маленькую кучку на своей ладони.       Его пальцы были в крови. Некоторые звенья были такими маленькими, что их приходилось подцеплять ногтями, и острые края раз за разом впивались в уже порезанную кожу. Но Сонхун, казалось, не замечал боли. Он продолжал собирать звено за звеном, и его губы беззвучно шевелились, повторяя одни и те же слова.       Ни-ки подошел ближе и опустился на колени рядом с ним.       — Хен, — позвал он тихо. — Давай я помогу.       Пак не ответил. Он продолжал собирать звенья.       Нишимура осторожно положил свою ладонь поверх его руки, останавливая.       — Хен, — повторил он. — Пожалуйста. Посмотри на меня.       Сонхун медленно, будто в замедленной съемке, очень медленно поднял голову. Его глаза были пустыми, такими пустыми, что у Ни-ки по спине побежали мурашки.       — Я должен собрать их все, — сказал Сонхун. Его голос был монотонным, лишенным интонаций. — Каждое звено. Я должен починить ее. Тогда он вернется.       — Хен...       — Если я починю цепочку, он вернется, — повторил Сонхун с той же пугающей монотонностью. — Я знаю. Я починю ее, и всё будет как раньше. Он наденет ее, и мы будем вместе. Как раньше. Как всегда.       Ни-ки почувствовал, как к горлу подступает ком. Он смотрел на своего хена, всегда такого сильного, такого сдержанного, такого непробиваемого, и видел, что тот сломался. Полностью. Окончательно.       — Мы соберем их вместе, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Все до единого. А потом подумаем, что делать дальше.       Он начал помогать, ползал по полу, высматривая крошечные серебряные искорки, подцеплял их ногтями и складывал в ладонь Сонхуна. Они работали молча, в тишине, нарушаемой только шорохом их движений и приглушенным гулом вентиляции.       Когда последнее звено было найдено (оно закатилось под стойку с колонками, и Ни-ки пришлось лечь на живот, чтобы достать его), на ладони Сонхуна лежала горстка серебряных обломков. Некоторые были целыми, некоторые погнутыми, некоторые покрытыми крошечными капельками крови.       — Здесь не хватает кулона, — сказал Сонхун, глядя на звенья. — Полумесяца. Его нет.       — Он у Хисын-хена, — ответил Ни-ки. — Я видел. Он поднял его и унес с собой.       Сонхун закрыл глаза. Его плечи опустились, и он выглядел так, будто из него выпустили воздух.       — Значит, еще не всё потеряно, — прошептал он. — Если он забрал кулон... значит, не всё потеряно.       Младший ничего не ответил. Он просто сидел рядом и надеялся, что его хен прав.

***

Общежитие ENHYPEN. Поздняя ночь

      Они вернулись в общежитие около полуночи, все семеро, хотя дорога была долгой и тяжелой. Джей и Чонвон практически несли Хисына на себе, хотя он мог идти сам, но его ноги подкашивались от усталости и пережитого шока. Сону шел рядом, держа его за руку. Джейк, который присоединился к ним позже, нес сумки.       Сонхун шел последним. Его вел Ни-ки, держал под локоть и что-то тихо говорил, хотя Сонхун вряд-ли слышал. Его глаза были пустыми, устремленными в одну точку перед собой. Звенья цепочки он зажал в кулаке и не выпускал всю дорогу.       В общежитии их встретила гнетущая тишина. Никто не включал свет в общей комнате, только тусклый ночник над кухонной стойкой горел, отбрасывая длинные тени на стены.       — Я отведу его в комнату, — сказал Ни-ки, кивая на Сонхуна.       — А я Хисына, — отозвался Джей.       Они разделились. Хисын позволил отвести себя в свою комнату, ту самую, в которой почти не ночевал последний месяц. Джей помог ему лечь, снял с него кроссовки, укрыл одеялом.       — Я принесу чай, — сказал он. — Ромашковый. Сону говорит, он помогает уснуть.       — Не надо, — Хисын покачал головой. — Я не буду спать.       — Тогда просто полежи. Отдохни.       — Джей, — Хисын схватил его за рукав, когда тот уже собрался уходить. — Как он? Сонхун.       Джей помолчал, подбирая слова.       — Плохо, — сказал он наконец. — Очень плохо. Но он жив. И он... он собрал все звенья. Все до единого. Ни-ки сказал, он ползал по полу час, но собрал всё.       Хисын закрыл глаза. Перед его мысленным взором встала картина: Сонхун, стоящий на коленях посреди зала, с окровавленными пальцами, собирающий звенья одну за другой. Слепой, отчаянный, безнадежный жест.       — Не могу простить его прямо сейчас, — прошептал он. — Но я и не могу его ненавидеть. Вообще ничего не могу. Я просто... пустой.       — Это нормально, — ответил Джей. — После такого нормально. Ты имеешь право чувствовать что угодно. Главное не принимай решений прямо сейчас. Подожди. Дай себе время.       — Времени нет. Камбек через три недели.       — К черту камбек, — сказал Джей с такой неожиданной злостью, что Хисын удивленно открыл глаза. — К черту камбек, к черту дедлайны, к черту всё. Вы двое важнее любого камбэка! Ты это понимаешь?       Хисын слабо кивнул. Джей поправил одеяло и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.       В коридоре его ждал Чонвон.       — Как он?       — Разбит, — коротко ответил Джей. — Но держится. А что с Сонхуном?       — Ни-ки уложил его в постель. Он не плачет, по-моему, у него уже не осталось слез. Просто лежит и смотрит в потолок.       — Что будем делать?       Чонвон вздохнул и потер переносицу — жест, который он бессознательно повторял, когда сильно уставал.       — Пока ничего, — сказал он. — Дадим им время. Завтра отменим утреннюю репетицию. Я поговорю с менеджером, придумаю какую-нибудь причину. Им нужно хотя бы несколько часов, чтобы прийти в себя.       — А если завтра ничего не изменится?       — Тогда будем решать проблемы по мере их поступления, — Чонвон посмотрел на закрытую дверь комнаты Хисына, потом на дверь Сонхуна в конце коридора. — Но я почему-то верю, что изменится. Потому что они любят друг друга. И настоящая любовь не заканчивается вот так.       — Надеюсь, ты прав, — пробормотал Джей.       Он не был так уверен.

***

Комната Хисына. 02:37 ночи

      Хи не спал. Он лежал в темноте, глядя в потолок, и прокручивал в голове события последних часов. Снова и снова. Как заезженная пластинка.       Вот он входит в зал и видит Сонхуна с Ни-ки. Вот Сонхун говорит «Хисын тут ни при чем». Вот они кричат друг на друга. Вот пальцы Сонхуна сжимаются на цепочке. Вот звук рвущегося металла. Вот кулон катится по полу.       И тишина. Бесконечная, звенящая тишина, в которой растворилось всё, что было между ними.       Он перевернулся на бок и посмотрел на тумбочку. Там, на салфетке, лежал кулон. Маленький серебряный полумесяц. Хисын протянул руку и взял его. Провел большим пальцем по царапине на поверхности. Царапина была глубокой, глубже, чем ему показалось вначале. Она пересекала полумесяц по диагонали, как шрам.       «Он никогда не будет прежним, — подумал Хисын. — Даже если починить цепочку, царапина останется».       И тут же другая мысль: «Но это не значит, что его нужно выбросить».       Он сжал кулон в кулаке и прижал руку к груди. Туда, где сердце билось медленно и тяжело.       Где-то в другой комнате, за стеной, Сонхун тоже не спал. Он лежал на спине, вытянув руки вдоль тела, и смотрел в потолок. На его ладони, накрытой салфеткой с пятнами крови, лежала горстка серебряных звеньев. Он не выпускал их из руки: боялся, что если выпустит, они исчезнут.       Они оба лежали без сна, разделенные тонкой стеной и пропастью, которая с каждым часом становилась всё шире.       И никто из них не знал, как построить мост.

***

Общежитие ENHYPEN. 08:15 утра. Двадцать два дня до камбэка

      Утро встретило их серым, пасмурным небом и мелким дождем, барабанящим по окнам. Погода идеально соответствовала настроению в общежитии: мрачная, промозглая, беспросветная.       Сону, который всегда просыпался первым, в это утро даже не пытался готовить завтрак. Он просто сидел на кухне с чашкой остывшего чая и смотрел в окно на дождь. Когда на пороге появился Чонвон, в мятой футболке и с припухшими от недосыпа глазами, Ким молча придвинул стул.       — Кто-нибудь из них выходил? — спросил Чонвон, садясь рядом.       — Нет, — ответил Сону. — В комнате Хисына тихо. В комнате Сонхуна тоже. Я проверял полчаса назад.       — Может, спят?       — Может быть. Или просто лежат.       Чонвон вздохнул и потер лицо ладонями.       — Я отменил утреннюю репетицию, — сказал он. — Сказал менеджеру, что у половины группы пищевое отравление. Он не поверил, но спорить не стал.       — А что будет с дневной?       — Не знаю. Посмотрим по ситуации.       В кухню вошел Джей, уже одетый, с мокрыми после душа волосами. Его лицо было сосредоточенным и серьезным.       — Я заходил к Сонхуну, — сообщил он, садясь за стол. — Не спит. Лежит и смотрит в стену. На мои вопросы не отвечает. В руке зажаты звенья. Не выпускает.       — А Хисын? — спросил Чонвон.       — К нему я еще не заходил. Решил, что сначала нужно узнать обстановку.       В этот момент в кухню вошел Ни-ки. Он выглядел хуже всех: красные глаза, бледное лицо, дрожащие руки. Было видно, что он не спал всю ночь.       — Это я виноват, — сказал он с порога. Его голос дрожал. — Во всём. Если бы я не согласился танцевать с Сонхуном...       — Прекрати, — оборвал его Чонвон. — Мы это уже обсуждали. Ты не виноват.       — Но если бы я не...       — Нишимура. — Джей встал и подошел к макнэ, кладя руки ему на плечи. — Посмотри на меня. Ты. Не. Виноват. Понял? Ты помогал Сонхуну, когда ему нужна была помощь. Это правильно. То, что произошло потом, это не твоя ответственность. Это их отношения. Их проблемы. Ты не мог это предотвратить.       — Но я чувствую себя...       — Я знаю, что ты чувствуешь, — перебил Джей. — Мы все чувствуем себя ужасно. Но мы должны держаться вместе. Сейчас, как никогда.       Ни-ки кивнул и вытер глаза рукавом. Сону подошел и обнял его, утыкаясь носом в плечо.       — Мы справимся, — тихо сказал. — Мы всегда справляемся. Вместе.

***

Комната Хисына. 09:40

      Хисын проснулся, точнее, вынырнул из тяжелой, беспокойной дремоты, в которую провалился под утро. Голова болела. Глаза щипало. Во рту был неприятный привкус, как будто он жевал фольгу.       Первое, что он увидел, открыв глаза, был кулон. Он лежал на подушке рядом с его лицом, видимо, он заснул, сжимая его в руке. Серебряный полумесяц тускло блестел в сером утреннем свете.       Хисын взял его и сел на кровати. В комнате было холодно. Он не включал отопление с вечера, и теперь воздух был промозглым и неуютным. Как в склепе.       В дверь тихо постучали.       — Хисын-а? — голос Джея. — Ты проснулся?       — Да, — ответил хрипло. — Входи.       Джей вошел с подносом. На нем стояла чашка чая, тарелка с рисом и яичницей и маленькая вазочка с медом. Сону настоял, чтобы завтрак был полноценным, даже если Хисын не станет есть.       — Как ты? — спросил Джей, ставя поднос на тумбочку.       — Жив, — Хисын пожал плечами. — Это уже что-то.       Джей сел на край кровати и внимательно посмотрел на него. Его взгляд был изучающим, он явно оценивал состояние друга.       — Заходил к Сонхуну, — сказал он осторожно. — Он... не в лучшей форме.       — Я тоже не в лучшей.       — Я знаю. Но подумал, ты должен знать: он не выпускает звенья из руки. Собрал все до единого. Ники помогал. Они час ползали по полу.       Хисын закрыл глаза. Перед его мысленным взором снова возникла картина: Сонхун на коленях, с окровавленными пальцами. Эта картина преследовала его всю ночь.       — Я не готов с ним говорить, — сказал он.       — И не прошу тебя говорить. Просто хочу, чтобы ты знал: он сожалеет. Очень.       — Сожаление не возвращает доверие.       — Нет, — согласился Джей. — Не возвращает. Но оно может стать началом.       Хисын ничего не ответил. Взял кулон и сжал его в кулаке сильно, до боли в костяшках.       — Я пойду в душ, — сказал он. — А потом... потом посмотрим.

***

Ванная комната. 10:05

      Хисын стоял под горячими струями воды и пытался смыть с себя вчерашний день. Не получалось. Вода стекала по плечам, по спине, по груди, но ощущение грязи, прилипшей к коже, не проходило. Это была не физическая грязь. Это было что-то другое. След от прикосновения, которое должно было быть любящим, но стало жестоким.       Он коснулся шеи. Там, где цепочка впилась в кожу, остался красный след, уже не кровоточащий, но всё еще заметный. Как напоминание. Как клеймо.       «Я никогда не сниму ее. Никогда. Это обещание».       Он нарушил обещание. Точнее, его обещание нарушили за него: разорвали, разбили, растоптали. Но от этого было не легче.       Он вышел из душа, вытерся полотенцем и оделся в чистую одежду. Джинсы, футболка, толстовка. Кулон он положил в карман толстовки. Ближе к себе.       Когда он вышел из ванной, в коридоре стоял Сону.       — Привет, — сказал он тихо. — Ты как?       — Уже спрашивали, — Хисын попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой.       — Я не спрашиваю, как ты, — Ким покачал головой. — Я спрашиваю, что ты собираешься делать.       Хисын прислонился плечом к стене. Ему вдруг стало тяжело стоять: ноги были ватными, голова кружилась от недосыпа и голода.       — Я не знаю, — признался он. — Часть меня хочет пойти к нему и обнять. Сказать, что всё прощено. Что мы справимся.       — А другая часть?       — Другая часть хочет никогда больше его не видеть.       Сону понимающе кивнул. Он не стал говорить банальностей. Не сказал «время лечит» или «всё наладится». Он просто стоял рядом, и его присутствие было успокаивающим, как теплое одеяло.       — Знаешь, что я думаю? — сказал он после долгой паузы. — Я думаю, что ты имеешь право на оба этих чувства. Можешь любить его и злиться на него одновременно. Это нормально.       — Но как понять, какое чувство правильное?       — Никакое, — Сону пожал плечами. — Они оба правильные. Вопрос в том, какое из них ты выберешь.       Хисын задумался. Слова Сону были простыми, почти очевидными, но почему-то именно сейчас они попали в цель. Он не обязан был выбирать между любовью и обидой. Он мог чувствовать и то, и другое. И только от него зависело, какое из этих чувств в итоге победит.       — Спасибо, — сказал он.       — Не за что, — Сону улыбнулся своей теплой улыбкой. — Если что, я на кухне. Приходи, если захочешь поговорить. Или просто посидеть.       Он ушел, оставив Ли одного в коридоре. Хисын постоял еще минуту, глядя в стену, а потом медленно направился в сторону кухни. Ему нужно было поесть. И, возможно, немного человеческого тепла.

***

День первый после ссоры. Репетиционный зал. 14:00

      Хореограф Ким, несмотря на все попытки Чонвона отменить репетицию, настоял на проведении занятия. «До камбэка двадцать два дня, — сказал он по телефону. — Если мы пропустим хотя бы одну репетицию, мы не успеем подготовиться. Никакие пищевые отравления меня не волнуют. Пусть приходят те, кто может стоять на ногах».       В зале собрались все, кроме Сонхуна. Менеджер доложил, что у него «острая боль в плече», не совсем ложь, если учесть, что плечо действительно болело, хоть и не по физической причине. Хисын пришел, но держался особняком: стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел в пол.       — Поскольку Сонхуна нет, — объявил хореограф Ким, — сегодня работаем над сольными партиями. Ни-ки, ты пока в резерве по центральной связке. Хисын, займешься своим блоком в левом крыле.       Хисын кивнул и встал на позицию. Музыка заиграла, и он начал двигаться механически, без души. Его тело помнило каждое па, каждая мышца знала свою работу. Но это был не танец. Это была имитация танца: пустая, безжизненная оболочка.       Через пятнадцать минут хореограф Ким остановил музыку.       — Хисын, — сказал он устало. — Что с тобой?       — Ничего, — ответил Ли. — Всё нормально.       — Это не нормально. Ты двигаешься как робот. Где энергия? Где эмоции?       — Я устал.       — Мы все устали. Но камбэк через пару недель, и я не могу позволить тебе...       — Я сказал, что устал! — резко перебил его Хисын, и его голос прозвучал громче, чем он хотел. Эхо отразилось от стен, и в зале повисла напряженная тишина.       Хореограф Ким посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Он явно хотел что-то сказать, возможно, отчитать за неподобающее поведение, возможно, спросить, что на самом деле случилось. Но, видимо, передумал.       — Ладно, — сказал он. — Перерыв пятнадцать минут.       Хисын вышел из зала, не глядя ни на кого. Он прошел в ту самую гримерную, где прятался вчера, и закрыл за собой дверь. Прислонился к стене. Закрыл глаза.       Он не мог танцевать. Не мог петь. Не мог работать. Всё, что он делал в последние двадцать четыре часа, было пропитано этим ужасным, липким чувством потери. Как будто кто-то вырезал кусок из его души и оставил зияющую дыру, которую невозможно заполнить ничем. Ни работой, ни едой, ни сном.       В дверь постучали.       — Занято.       — Это я, — голос Ни-ки. — Можно войти?       Хисын хотел сказать «нет», но что-то остановило его. Может быть, жалость. Он знал, что младший винит себя, хотя был абсолютно ни при чем. А может быть, просто потребность в человеческом присутствии.       — Входи.       Нишимура вошел и тихо прикрыл за собой дверь. Он выглядел ужасно. Весь бледный, с красными глазами и дрожащими губами. Было видно, что он не спал.       — Хен, я хочу извиниться, — начал он.       — Тебе не за что извиняться.       — Есть за что. Если бы я не согласился танцевать с Сонхун-хеном, если бы я не занимал твое место...       — Ни-ки, — Хисын открыл глаза и посмотрел на макнэ. — Ты не занимал мое место. Мое место пустовало, потому что меня не было. Ты просто помогал. Это нормально.       — Но из-за этого вы поссорились...       — Мы поссорились не из-за тебя, — перебил Хисын. — Мы поссорились из-за того, что я был дерьмовым парнем последний месяц. Из-за того, что я ставил работу выше него. Из-за того, что мы оба не умеем разговаривать друг с другом. Ты тут ни при чем.       Ни-ки молчал, переваривая услышанное. А потом сделал то, чего Хисын не ожидал: он подошел ближе и обнял его. Крепко, по-настоящему, как младший брат обнимает старшего, когда видит, что тому плохо.       — Ты не дерьмовый парень, — сказал Ни-ки, уткнувшись лицом в плечо старшего. — Ты просто устал. Вы оба устали. Но вы справитесь. Я знаю.       Хисын не ответил. Он просто стоял, позволяя макнэ обнимать себя, и чувствовал, как внутри что-то немного отпускает. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы дышать стало легче.

***

День второй после ссоры. Общежитие. Утро

      На второй день Сонхун наконец вышел из своей комнаты. Это случилось около десяти утра, когда все, кроме Хисына, уже собрались на кухне. Хисын всё еще был у себя, он просыпался поздно, потому что засыпал под утро.       Сонхун вошел в кухню, и все разговоры мгновенно стихли. Он выглядел как призрак, бледный, осунувшийся, с темными кругами под глазами и растрепанными волосами. Его левая рука была замотана бинтом, Сону вчера вечером обработал порезы.       — Доброе утро, — сказал он хриплым, чужим голосом.       — Доброе, — ответил за всех Чонвон. — Ты как?       — Жив.       Он прошел к кофе-машине, налил себе чашку и сел за стол. Ни-ки, который сидел напротив, нервно теребил край футболки. Сону и Джейк переглянулись. Джей сделал вид, что очень занят своим тостом.       — Где Хи? — спросил Сонхун, не глядя ни на кого.       — У себя, — ответил Джей. — Еще не выходил.       Сонхун кивнул и замолчал. Он сидел, обхватив чашку обеими ладонями (бинты на левой руке быстро промокли от тепла, но он, казалось, не замечал), и смотрел в одну точку на стене.       — Я хочу поговорить с ним, — сказал он наконец. — Но не знаю, имею ли право.       — Может, тебе стоит дать ему еще немного времени? — осторожно предложил Чонвон. — Он еще не готов.       — Откуда ты знаешь?       — Я говорил с ним вчера.       Сонхун поднял глаза на лидера. — Что он сказал?       Чонвон замялся. Он не хотел быть посредником в их отношениях — это было неправильно. Но и отказываться отвечать было жестоко.       — Он сказал, что не готов простить, — медленно произнес Чонвон. — Но и ненавидеть тебя не может. Он... в подвешенном состоянии. Как и ты.       — Я не в подвешенном, — возразил Сонхун глухо. — Я знаю, что чувствую. Я люблю его. И ненавижу себя за то, что сделал. Вот и всё мое состояние.       Он встал из-за стола, взял чашку и направился к выходу из кухни.       — Ты куда? — спросил Джей.       — Обратно в комнату. Не хочу попадаться ему на глаза, пока он не готов. Буду ждать.       И он ушел медленно, сгорбившись, как старик. Дверь его комнаты закрылась с тихим щелчком.       Ни-ки посмотрел на закрытую дверь и вздохнул. — Это невыносимо, — сказал он. — Видеть их такими.       — Согласен, — отозвался Сону. — Но мы ничего не можем сделать. Только ждать.

***

День четвертый после ссоры. Студия звукозаписи. 23:20

      Хисын снова сидел в студии. На этот раз не работал — просто сидел в темноте, глядя на экран компьютера, где был открыт пустой документ. Курсор мигал, ожидая текста, но текст не приходил. Все слова, которые раньше лились потоком, исчезли. Как будто кто-то перекрыл кран.       Он думал о Сонхуне. О том, как тот выглядел, когда вышел из кухни вчера (Ни-ки рассказал ему по секрету, думая, что помогает). О том, что он сказал: «Я люблю его. И ненавижу себя за то, что сделал». О том, что он ждет в своей комнате, не выходя, чтобы не попадаться Хисыну на глаза.       Это было трогательно и больно одновременно. Трогательно, потому что Сонхун уважал его потребность в пространстве. Больно, потому что Хисын не хотел, чтобы Сонхун прятался. Он хотел, чтобы всё было как раньше. Хотел, чтобы они сидели рядом на диване, и Сонхун клал голову ему на плечо, и они смотрели какое-нибудь глупое шоу по телевизору, и всё было хорошо.       Но «как раньше» больше не существовало. Был только «сейчас». Момент, в котором они находились, не зная, как двигаться дальше.       Хисын достал из кармана кулон. Он носил его с собой постоянно — в кармане джинсов, в кармане толстовки, в рюкзаке. Не мог оставить в комнате. Боялся, что если оставит, он исчезнет. Или что без кулона он сам исчезнет.       «Полумесяц. Потому что ты — мое солнце, а я буду твоей луной. Всегда рядом. Всегда».       — Ты не рядом, — прошептал Хисын, обращаясь к кулону. — Ты далеко. И я далеко. И я не знаю, как нам найти дорогу обратно.       Кулон молчал. Он был всего лишь куском серебра, холодным, твердым, неспособным ответить. Но Хисын продолжал с ним разговаривать. Потому что больше разговаривать было не с кем.

***

День седьмой после ссоры. Репетиционный зал. Вечер

      Прошла ровно неделя с того вечера, когда пара поругалась. Неделя молчания. Неделя, в течение которой они существовали как два корабля в ночи: проходили мимо друг друга, но никогда не пересекались.       Хисын настоял на том, чтобы вернуться к репетициям центральной связки. Он больше не мог сидеть у стены и смотреть, как его место занимает Ни-ки. Это было унизительно. Это было больно. Это было неправильно.       Хореограф Ким согласился — с оговоркой: — Я дам тебе шанс. Один шанс. Покажи мне, что вы с Сонхуном можете работать вместе.       И вот они стояли в центре зала, впервые за семь дней. Лицом друг к другу. Глаза в глаза. Сонхун был бледен, его руки дрожали, но он стоял прямо и смотрел на Хисына с той смесью надежды и страха, от которой у Хисына сжималось сердце.       — Готов? — спросил Хисын.       — Готов, — ответил Сонхун.       Музыка заиграла.       Они начали двигаться — медленно, неуверенно, как два человека, которые забыли, что значит танцевать вместе. Их движения были рваными, несогласованными. Сонхун опаздывал на долю такта. Хисын слишком резко брал вес. Они не смотрели друг на друга — смотрели в зеркало, на свои отражения, как будто боялись встретиться глазами.       Это было ужасно. Хуже, чем когда-либо. Хуже, чем в самом начале их дуэта, когда они только учились чувствовать друг друга.       Хореограф Ким остановил музыку на середине связки.       — Достаточно, — сказал он. В его голосе не было злости — только разочарование. — Я вижу, что вы не готовы. Хисын, возвращайся в резерв. Ни-ки, займи позицию.       Хисын стоял неподвижно, глядя на свое отражение. На свое лицо, бледное, с темными кругами под глазами. На свою шею, голую, без цепочки. На человека за своей спиной, Сонхуна, который смотрел в пол и, кажется, готов был провалиться сквозь землю.       — Нет.       Хореограф Ким обернулся. — Что?       — Я сказал: нет. Я не уйду в резерв.       — Хи, ты сам видишь, что у вас не получается. Вы не можете работать вместе в таком состоянии.       — Тогда мы будем работать над этим, — Хисын наконец повернулся и посмотрел на хореографа. Его голос был твердым, хотя внутри всё дрожало. — Мы не сдадимся после одной неудачной попытки. Дайте нам время.       — Времени нет! Камбек через пятнадцать дней!       — Тогда мы будем репетировать каждую свободную минуту. Но я не отдам свою позицию. Это мой танец. Это наша связка. И я буду танцевать ее с Сонхуном.       В зале повисла тишина. Хореограф смотрел на Хисына долгим, оценивающим взглядом. Потом перевел взгляд на Сонхуна.       — А ты что скажешь? — спросил он. — Ты готов работать с ним?       Сонхун поднял голову. Его глаза встретились с глазами Хисына в зеркале. И впервые за несколько дней он увидел там не пустоту — что-то другое. Искру. Маленькую, слабую, но настоящую.       — Да, — ответил он. — Я готов. Если он готов принять меня.       Хореограф Ким вздохнул и покачал головой. — Ладно. У вас есть неделя. Если через неделю я не увижу прогресса, связку танцует Ни-ки. Это окончательное решение.       Он хлопнул в ладоши, и репетиция продолжилась. Хисын и Сонхун встали на исходные позиции, снова лицом к лицу, глаза в глаза.       — Попробуем еще раз? — спросил Хисын.       — Попробуем, — ответил Сонхун. — Только... можно я кое-что скажу перед тем, как мы начнем?       — Говори.       Сонхун глубоко вздохнул. Его руки дрожали, но голос был твердым.       — Я не жду, что ты простишь меня, — сказал он. — Ни сейчас, ни через неделю, ни через месяц. То, что сделал, ужасно. Я знаю. Но когда мы танцуем... хочу, чтобы ты знал: каждое мое движение говорит о том, как я сожалею. Каждое касание — это просьба о прощении. Каждый взгляд — это обещание, что я больше никогда не сделаю тебе больно. Даже если ты не готов принять это, я всё равно буду говорить. Буду танцевать. Буду ждать.       Хисын смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то медленно, очень медленно начинает таять. Та самая ледяная стена, которую он выстроил за эту неделю, чтобы защититься от боли. Она не рухнула, но в ней появилась трещина. Маленькая, почти незаметная. Но достаточная, чтобы сквозь нее начал просачиваться свет.       — Я не готов простить, — сказал он. — Но готов попробовать танцевать. Давай начнем с этого.       Сонхун кивнул. В его глазах блеснули слезы, но он сдержал их. Только шмыгнул носом и встал в позицию.       Музыка заиграла.       И они начали танец. Медленно. Осторожно. Как два человека, которые учатся заново доверять друг другу. Это было далеко от идеала. Их движения всё еще были рваными, дыхание несогласованным, взгляды ускользающими. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое, почти неосязаемое.       Они снова были вместе.       Не как раньше, нет, до «раньше» было еще далеко. Но они были на пути. Длинном, трудном, извилистом пути, который вел неизвестно куда.       Но хотя бы они шли по нему вместе.

***

Коридор возле репетиционного зала. После репетиции

      Когда репетиция закончилась, и остальные участники разошлись по своим делам, Хисын и Сонхун остались в зале. Они сидели на полу, прислонившись спинами к зеркальной стене, и молчали. Между ними лежала та самая шкатулка с кулоном-полумесяцем и звеньями цепочки, которые Хисын наконец решился объединить.       — Я хочу починить ее, — сказал Хисын, глядя на шкатулку. — Цепочку. Но не сейчас. Когда мы будем готовы. Когда я буду готов.       — Я подожду, — ответил Сонхун. — Столько, сколько нужно.       — Ты всегда ждешь, — Хисын повернул голову и посмотрел на него. — Хочу, чтобы ты знал: я ценю это. Наверное, никогда не говорил тебе этого, но... ценю, что ты ждешь меня. Каждый раз. Даже когда я этого не заслуживаю.       — Ты заслуживаешь, — тихо ответил Сонхун. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего. И мне жаль, что я не дал тебе этого. Что я сорвался. Что я...       — Хватит, — мягко перебил Хисын. — На сегодня хватит извинений. Мы оба наговорили и наделали достаточно. Давай просто... посидим. Помолчим. Без слов.       Сонхун кивнул. Они сидели в тишине, глядя на свои отражения в зеркале. Два человека, измученные и уставшие, но всё еще рядом. Их плечи почти соприкасались. Почти — не соприкасались.

Но в этом «почти» теперь была надежда?