Точка невозврата

Общежитие ENHYPEN. 04:17 утра

      Хисын не спал четвертую ночь подряд.       Он лежал в своей постели, в той самой комнате, которая когда-то была их с Сонхуном общим пространством, наполненным смехом, тихими разговорами за полночь и уютным теплом двух тел под одним одеялом, а теперь стала его добровольной тюрьмой, холодной и пустой, и смотрел в потолок. Темнота вокруг была почти абсолютной, только тонкая полоска уличного света пробивалась сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на потолке бледную геометрию оконного переплета, серые линии на сером фоне, похожие на решётку. Где-то вдалеке проехала одинокая машина, и звук её двигателя растворился в тишине, оставив после себя только гулкое эхо, которое, казалось, ещё долго вибрировало в стенах, напоминая о том, что мир за пределами этой комнаты продолжает существовать.       Его тело требовало сна. Каждая клетка, каждый нерв, каждая мышца кричали об отдыхе. Мышцы ныли от усталости, они провели шесть часов в репетиционном зале вчера, отрабатывая одну и ту же связку снова и снова, снова и снова, пока хореограф Ким не сжалился и не отпустил их, видя, что Хисын едва держится на ногах. Глаза щипало и жгло, как будто в них насыпали песка. Сухого, колючего, который невозможно вымыть, сколько ни три. Голова была тяжелой, словно налитой свинцом, а в висках пульсировала тупая, ноющая боль, которая не проходила уже несколько дней, то затихая до фонового гула, то возвращаясь с новой силой, как прилив, заставляя его зажмуриваться и сжимать зубы.       Но сон не приходил. Сон бежал от него, как от проклятого.       Каждый раз, когда Хи закрывал глаза, перед ним вставала одна и та же картина. Яркая, детальная, как сцена из фильма ужасов, который он не мог выключить. Репетиционный зал. Яркий, безжалостный свет ламп, отражающийся в зеркальных стенах и создающий иллюзию бесконечного пространства. Сонхун стоит в центре зала с Ники, его руки на талии макнэ, пальцы сжимают мокрые от пота волосы на затылке, губы шепчут: «Молодец, у тебя настоящий талант». А потом резкая смена кадра, как в дурном сне. Лицо Сонхуна, искаженное яростью, той самой, которую Хисын никогда раньше не видел за все годы их знакомства и которая теперь преследовала его в кошмарах, снилась ему каждую ночь. Его кулаки, вцепившиеся в ворот футболки, костяшки побелели от напряжения, вены на руках вздулись. Его толчок, сильный, злой, полный такой ненависти, что у Ли до сих пор перехватывало дыхание при воспоминании. Его собственные руки, хватающие Пака за грудки в ответ. Ткань футболки сминается под пальцами, он чувствует жар чужого тела, слышит прерывистое дыхание. Их лица в нескольких сантиметрах друг от друга, настолько близко, что он мог бы сосчитать ресницы Сонхуна, если бы его глаза не были застланы яростью. Их крики, отражающиеся от зеркал и бьющие по ушам. И момент, когда пальцы Сонхуна сомкнулись на цепочке и рванули с отвратительным, металлическим звоном, который до сих пор стоял у Хисына в ушах, как звук лопнувшей струны, как треск разбитого стекла, как конец всего.       Они чуть не подрались. По-настоящему. С кулаками. С ударами. Ещё секунда, и это случилось бы.       От этой мысли Хисыну становилось физически плохо. Его желудок пустой, сжавшийся в тугой комок размером с грецкий орех, подкатывал к горлу при каждом воспоминании. Они — Хисын и Сонхун, два человека, которые любили друг друга до дрожи, до безумия, до готовности умереть друг за друга, которые прошли вместе через годы тренировок, через дебют, через взлёты и падения, стояли в зале и кричали друг на друга с такой ненавистью, будто были злейшими врагами. Будто не было тех бессонных ночей, когда они лежали в обнимку и шептали друг другу «я люблю тебя» в темноту, как самую сокровенную тайну. Будто не было того дня на Хангане, когда Сонхун дрожащими пальцами застёгивал цепочку на его шее и говорил: «Ты — моё солнце, а я — твоя луна. Всегда на орбите. Всегда рядом. Всегда». Будто всё это было сном, который разбился о реальность одного вечера, рассыпавшись на тысячу осколков.       А потом Сонхун порвал цепочку. Их цепочку.       Хисын открывал глаза, и картина исчезала. Но стоило ему снова закрыть их, как она возвращалась, снова и снова, бесконечным циклом, как заезженная пластинка, которую кто-то забыл выключить и которая будет играть, пока не сломается игла.       Прошло десять дней. Десять долгих, мучительных дней с того вечера. Десять дней, в течение которых они с Сонхуном существовали в странном, противоестественном состоянии: не вместе, но и не врозь. Они виделись на репетиция. Куда ж деваться, они были в одной группе, они танцевали один номер. Они даже танцевали вместе, ту самую связку, из-за которой всё началось, центральную связку, сердце номера. Но за пределами зала они не разговаривали. Не сидели рядом за ужином, раньше их места всегда были рядом, Хун слева, Хи справа, их плечи соприкасались, когда они тянулись за едой. Не смотрели друг на друга дольше, чем того требовала необходимость. Воздух между ними стал плотным, вязким, наполненным всем тем, что они не могли или не хотели сказать друг другу. Всеми «прости», всеми «я люблю тебя», всеми «я скучаю», которые застревали в горле и не находили выхода.       Хисын знал, что Сонхун ждет его. Знал, что каждую ночь тот лежит в своей постели без сна, глядя в потолок, точно так же, как он сам сейчас, и перебирает в пальцах обрывок цепочки, который остался у него после рывка. Знал, что каждое утро Сонхун выходит на кухню с надеждой увидеть его там, с надеждой, что сегодня всё изменится, что сегодня они наконец заговорят, и каждый раз уходит обратно в комнату, не дождавшись, ссутулив плечи и опустив голову. Знал, что каждое его молчание — еще один удар по человеку, который и так уже разбит вдребезги.       Но он не мог заставить себя пойти к нему. Что-то внутри сломалось в тот вечер, когда пальцы Сонхуна сомкнулись на цепочке. Что-то фундаментальное, что-то, на чём держалась вся их связь. Доверие. Чувство безопасности. Уверенность в том, что этот человек никогда, ни при каких обстоятельствах не причинит ему боль. Это «что-то» лежало теперь в маленькой шкатулке на его тумбочке, вместе с кулоном-полумесяцем и тридцатью семью серебряными звеньями, которые Ни-ки и Сонхун собрали с пола в тот вечер, ползая на коленях по паркету. Хисын иногда открывал эту шкатулку, украдкой, когда никто не видел, и смотрел на звенья: маленькие, погнутые, некоторые с засохшими капельками крови Сонхуна. И чувствовал, как внутри всё переворачивается от смеси боли, тоски и чего-то, чему он боялся дать имя. Чего-то, что было слишком похоже на надежду.       Он сел на кровати и свесил ноги на пол. Холодный ламинат обжег босые ступни, приятное, отрезвляющее ощущение. Головокружение пришло сразу, сильное, с тёмными пятнами перед глазами, которые расползались, как чернила в воде, застилая обзор. Комната поплыла, стены накренились. Он замер, вцепившись пальцами в край матраса так, что побелели костяшки, и пережидал, пока мир не перестанет вращаться. Сердце колотилось где-то в горле слишком быстро, слишком хаотично, как пойманная птица, бьющая крыльями о прутья клетки. «Снова», — подумал он с той странной смесью безразличия и тревоги, которая стала его постоянным состоянием. Это происходило теперь каждый раз, когда он резко вставал. Иногда — даже когда он просто поворачивал голову на подушке. Он знал, что это плохо. Знал умом, что где-то там, в той части мозга, которая еще функционировала нормально, не затуманенная голодом и депрессией. Частые головокружения, слабость в мышцах, дрожь в пальцах, постоянное чувство холода, которое не проходило, даже когда он натягивал две футболки и закутывался в одеяло, всё это были признаки того, что его тело истощено и находится на грани. На самой грани. Но эмоционально ему было всё равно. Даже, пожалуй, легче. Физическая слабость притупляла душевную боль, и в этом было своё извращённое утешение. Когда тело болит, душа молчит.       Он посидел так несколько минут, собираясь с силами, а потом встал и, стараясь не шуметь, вышел из комнаты. В коридоре было темно и тихо, та особенная, глубокая тишина, которая бывает только в предрассветные часы, когда даже сверчки затихают. Все спали: у остальных участников не было причин для бессонницы. Их не мучили кошмары о разорванных цепочках и разбитых отношениях. Их сердца не разрывались на части каждую ночь от невозможности быть с человеком, которого они любят, и одновременно от невозможности простить его.       Проходя мимо двери Сонхуна, Хисын на секунду замедлил шаг. Из-под двери пробивалась тонкая полоска света, тёплая, жёлтая, почти манящая. Пак тоже не спал. Хи остановился и прислушался, затаив дыхание. Не доносится ли какой-нибудь звук? Плач, тихий, сдавленный, который Сонхун пытается заглушить подушкой? Вздох, тяжёлый, полный тоски? Шорох шагов, может быть, ходит по комнате взад-вперёд, как он сам часто делал в бессонные ночи? Ему вдруг отчаянно, до боли в груди захотелось, чтобы дверь открылась. Просто открылась, и Сонхун вышел бы, увидел его, сказал хоть что-нибудь. «Привет». «Прости». «Я люблю тебя». Что угодно. Хоть одно слово.       Но за дверью было тихо. Только тишина, та самая, которая была хуже любого звука, тяжелее любого крика. Тишина, которая говорила: всё кончено.       Хисын пошёл дальше. На кухне он включил тусклый ночник над плитой, который Сону купил специально, чтобы те, кто встает ночью, не спотыкались в темноте. Жёлтый свет залил столешницу, отразился от белых стен, создавая иллюзию уюта, которого Хисын не чувствовал уже много дней. Он открыл холодильник, и холодный воздух ударил в лицо.       Внутри было полно еды. Сону, благослови его бог, всегда следил за тем, чтобы холодильник был забит до отказа. Контейнеры с домашним кимчи, Сону сам его готовил, тратил на это часы, хотя мог бы просто купить. Яйца, свежие, фермерские, которые он заказывал специально. Овощи, нарезанные и разложенные по пакетам. Остатки вчерашнего ужина, суп с тофу и водорослями, который приготовил, несмотря на усталость после репетиции, потому что «домашняя еда помогает от всего». Упаковка тофу, несколько видов банчана. Всё свежее, аккуратно разложенное по полкам. Сону даже оставил стикер на одном из контейнеров, жёлтый квадратик бумаги с надписью аккуратным, круглым почерком: «Хисын-а, это твой любимый суп. Пожалуйста, съешь хотя бы немного. Я волнуюсь. Очень. Твой младший Сону».       Хисын смотрел на еду и не чувствовал ничего. Ни голода, ни аппетита, ни желания съесть хоть что-то. Его желудок, казалось, атрофировался за последние дни, съёжился до размера напёрстка. Вчера он съел половину яблока, маленького, кислого, которое Ни-ки принёс ему и оставил на тумбочке с запиской «Хен, пожалуйста, я тебя очень прошу». Ни-ки — макнэ, младший брат, который всегда смотрел на Хисына с таким восхищением, для которого Ли был примером, непререкаемым авторитетом, самым любимым хёном, теперь оставлял ему записки с мольбами. Хисын съел половину яблока, и его стошнило через час. Позавчера несколько ложек риса, которые он буквально запихнул в себя, потому что Джей стоял над душой и отказывался уходить. Три дня назад протеиновый батончик, который Джей буквально силой заставил его проглотить, разломав на мелкие кусочки и подавая по одному. Этого было катастрофически недостаточно для взрослого человека, который проводит по шесть часов в день в репетиционном зале, но Хи не мог заставить себя съесть больше. Каждый кусок вставал поперёк горла, вызывая рвотный рефлекс. Каждая ложка казалась предательством. Как будто, принимая пищу, он принимал и реальность, в которой они с Сонхуном больше не вместе. В которой всё пошло прахом. В которой он, самый старший, самый ответственный, тот, кто должен был заботиться обо всех, сам развалился на части.       Он закрыл холодильник, так ничего и не взяв. Взял с полки любимую кружку с маленьким рисунком Бэмби, которую ему подарил Сонхун на прошлый день рождения, и потянулся к кулеру за водой. Но его пальцы дрожали так сильно, мелкой, непрекращающейся дрожью, которая появилась несколько дней назад и не проходила, сколько бы он ни сжимал кулаки, что кружка выскользнула из рук.       Она упала на кафельный пол и разбилась с резким, оглушительным звоном, который в ночной тишине прозвучал как выстрел. Осколки разлетелись по всей кухне, белые керамические кусочки, которые ещё секунду назад были целой кружкой, а теперь лежали на полу, как осколки чего-то, что невозможно собрать заново. Маленький рисунок оленя раскололся пополам: одна половинка осталась на крупном осколке у ножки стола, вторая отлетела к холодильнику и замерла там, поблескивая в свете ночника, как разбитая луна.       Хисын стоял и смотрел на осколки. На то, как его дрожащие пальцы больше не могут удержать даже кружку. Глаза защипало. Он почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, удушающее. Смесь отчаяния, гнева и бессилия, которая клокотала в горле, как лава. Но слёз не было. Они кончились ещё в первые дни. Теперь внутри была только пустота и эта дрожь, которая, казалось, никогда не прекратится.       — Чёрт, — пробормотал он, и его голос прозвучал глухо и безжизненно в пустой кухне. — Чёрт. Чёрт. Чёрт. Я даже кружку не могу удержать. Я ничего не могу. Ничего.

***

Комната Чонвона. В тот же момент

      Чонвон не спал. Он лежал в постели с ноутбуком на коленях, просматривая расписание на следующую неделю и пытаяся понять, как впихнуть в него все репетиции, записи и съёмки, учитывая, что двое из его группы едва функционируют, а один — Хисын, их самый старший хён, их опора, их душа, просто угасает на глазах. Это была задача со звёздочкой, нерешаемая, как уравнение с сотней неизвестных, которое не имеет ответа. Каждое утро он просыпался с мыслью: «Сегодня что-то изменится. Сегодня Хисын поест. Сегодня Сонхун перестанет винить себя. Сегодня всё наладится». И каждый вечер засыпал с мыслью: «Ничего не изменилось. И, кажется, уже не изменится».       За стеной, в комнате Сонхуна, горел свет. Чонвон знал это, потому что тонкая полоска пробивалась в щель под дверью, узкая, но яркая. Он знал также, что Хун не спит: слышал его шаги час назад, когда тот ходил в ванную, и тихий, сдавленный звук, похожий на рыдание, который Сонхун пытался заглушить, включив воду. Чонвон тогда закрыл глаза и сжал кулаки под одеялом, борясь с желанием пойти к нему. Но что он мог сказать? «Ты справишься»? «Время лечит»? «Он одумается»? Все эти слова были пустыми, как воздушные шары, из которых выпустили воздух. Сонхуну нужен был не Чонвон. Ему нужен был Хисын. А тот умирал в соседней комнате. Медленно, тихо, без жалоб, и никто не мог его остановить.       Внезапно с кухни донёсся резкий, громкий звук — что-то разбилось. Звон керамики о кафель, такой отчётливый в ночной тишине, что Чонвон вздрогнул и едва не уронил ноутбук с колен. Сердце пропустило удар и забилось быстрее.       Он сел на кровати и прислушался, обратившись в слух. Тишина. А потом голос. Тихий, дрожащий, но узнаваемый. Голос старшего, повторяющий одно и то же слово снова и снова, как заклинание, как мантру отчаяния: «Чёрт. Чёрт. Чёрт. Я ничего не могу. Ничего».       Ян отложил ноутбук, встал с кровати, сунул ноги в тапочки и вышел в коридор. В тот же момент открылась дверь комнаты Сонхуна, и на пороге появился он сам, бледный, взлохмаченный, с красными от недосыпа и слёз глазами, которые, казалось, не просыхали уже несколько дней. Он был одет в мятую футболку, которая висела на нём мешком. Сонхун тоже похудел за эти дни, скулы заострились, ключицы выпирали, под глазами залегли глубокие тени, хотя никто не решался сказать ему об этом.       — Ты тоже слышал? — спросил Чонвон тихо.       Хун кивнул. Его лицо было напряжено, а в глазах плескалась тревога. Та самая, которая не покидала его последние десять дней, ставшая почти частью его облика, такой же неотъемлемой, как цвет глаз или форма губ.       — Это с кухни, — сказал он, и его голос был хриплым, как будто он только что плакал или кричал, а может, и то, и другое одновременно. — Это Хисын. Что-то разбилось. С ним что-то случилось. Чонвон, с ним что-то случилось, я знаю.       — Пойдём, — Ян положил руку на плечо Сонхуна, слегка сжимая, чтобы придать ему уверенности, которой у него самого сейчас не было. — Но не вмешивайся без необходимости. Просто... посмотрим. Если он в порядке, мы уйдём.       — А если нет? — спросил Сонхун, и его голос дрогнул, выдавая тот страх, который он носил в себе все эти дни, как камень за пазухой. — Если он поранился? Если ему плохо? Если он...       — Тогда вмешаемся, — твёрдо сказал Чонвон.       Они вдвоём тихо, стараясь не шуметь, прошли по коридору к кухне, два призрака в ночи, боящиеся спугнуть тишину. Чонвон остановился у входа, не заходя внутрь, и заглянул в приоткрытую дверь. Сонхун встал рядом, его плечо почти касалось плеча Чонвона, и его дыхание было частым и неровным. Лидер чувствовал, как Сонхун дрожит мелкой, нервной дрожью, которая передавалась от плеча к плечу.       На кухне горел ночник. На полу, среди разбросанных осколков керамики, стоял Джей, в мятой футболке и пижамных штанах, с взлохмаченными волосами и встревоженным лицом. Он, видимо, тоже услышал звон и прибежал из своей комнаты, босой, даже не накинув тапочки. А перед ним стоял Хисын, бледный как полотно, с дрожащими руками и пустыми глазами, которые смотрели на осколки так, будто видели в них отражение собственной жизни. Разбитой, не подлежащей восстановлению. Его плечи были опущены, спина сгорблена, и он выглядел так, будто даже стоять ему было невыносимо трудно.       — Ты чего не спишь? — спрашивал Джей, оглядывая осколки на полу. Его голос был хриплым со сна, но в нём уже слышалась тревога.       — Кружку разбил, — голос Хисына был тихим и безжизненным, как у человека, который потерял всё, включая способность что-либо чувствовать. Он говорил медленно, с паузами, как будто каждое слово давалось ему с огромным трудом. — Руки скользкие. Не удержал. Я даже кружку не могу удержать, Джей. Я ничего не могу.       — Ты ешь? — спросил Джей, и в его голосе не было осуждения — только беспокойство, глубокое и искреннее, которое он пытался замаскировать под обычный вопрос.       — Я не голоден.       — Ты не голоден уже десять дней, — Джей подошёл ближе, осторожно обходя осколки, чтобы не порезать босые ноги. — Ты не голоден, ты не спишь, ты почти не разговариваешь с нами. Ты превращаешься в призрака, хён. В собственную тень. Раньше ты смеялся, помнишь? Твой смех было слышно на всём этаже. Раньше ты обнимал Ни-ки, когда он уставал, и говорил ему, что он молодец. Раньше ты был... ты был нашим хёном. Самым лучшим хёном. А теперь ты исчезаешь, и мы не знаем, как тебя вернуть...       Чонвон и Сонхун переглянулись. На лице Сонхуна отразилась такая боль, что Чонвону пришлось сжать его плечо сильнее, молчаливый жест поддержки, который говорил: «Я здесь». Хун смотрел на Хисына и видел то, что отказывался замечать в полной мере раньше, потому что было слишком больно: осунувшееся лицо, заострившиеся скулы, обтянутые кожей так, что проступали кости, дрожащие пальцы, пустые глаза, в которых не осталось и следа того света, который когда-то делал Хисына Хисыном, тёплого, яркого, как солнце. Его Хисын — всегда такой сильный, такой надёжный, такой полный жизни, человек, на которого равнялись все младшие участники, который мог одним словом успокоить и одним взглядом придать уверенности, угасал у него на глазах. И он ничего не мог с этим сделать. Абсолютно ничего. Потому что сам был причиной.       — Посмотри на себя, — продолжал Джей на кухне, и его голос звучал одновременно жёстко и заботливо, как у старшего брата, который ругает младшего, потому что любит его больше жизни. — Ты похудел, и я не знаю на сколько, но одежда висит на тебе мешком, как на вешалке, и это видно невооружённым глазом. У тебя круги под глазами такие, что никакой консилер не скроет, и они становятся темнее с каждым днём, как синяки. У тебя руки дрожат, ты только что разбил кружку, потому что пальцы не слушаются, и это уже третий раз за неделю, когда ты что-то роняешь. Сону говорил, что вчера ты уронил стакан, а позавчера тарелку. Ты разбиваешь вещи, Хисын, и ты разбиваешь себя. И вчера, на репетиции, у тебя закружилась голова. Я видел. Ты думал, никто не заметил, но я заметил. И Сону заметил. И Чонвон. Даже Ни-ки заметил, а ему всего двадцать, и он до сих пор верит в чудеса. Все заметили, кроме, может быть, тебя самого.       Сонхун зажмурился. Его пальцы сжали обрывок цепочки в кармане так сильно, что острые края звеньев впились в кожу, прорезая старые, ещё не зажившие порезы. Кровь выступила снова, тёплая, липкая — он не почувствовал боли. Он чувствовал только ужас, чистый, леденящий душу ужас от того, что Джей описывал Хисына, а мог бы описывать его самого. Он тоже не ел нормально десять дней, только вчера заставил себя проглотить половину тарелки холодного супа. Тоже не спал, разве что проваливался в тяжёлую дрёму под утро, от которой просыпался ещё более разбитым. Тоже терял вес с каждым днём, чувствуя, как одежда становится свободнее. И Хисын, его Хисын, его солнце, его всё, проходил через то же самое. В одиночку. Потому что Сонхун был слишком труслив, чтобы подойти к нему. Слишком виноват, чтобы просить прощения. Слишком сломлен, чтобы помочь.       — Со мной всё нормально, — упрямо повторил Хи, но его голос дрогнул на последнем слове, выдавая ложь с головой. — Просто устал. Все устают перед камбеком. Это нормально.       — Устал — это когда ты хочешь спать после долгого дня, — возразил Джей, делая ещё шаг вперёд и оказываясь почти вплотную к Хисыну. — А то, что с тобой происходит — это что-то другое. Ты себя убиваешь, Хисын. Медленно. Незаметно. Но убиваешь. Каждый день, когда ты отказываешься от еды, ты делаешь ещё один шаг к краю. Каждый день, когда ты не спишь, ты истощаешь свой организм всё больше. И самое страшное — ты, кажется, даже не хочешь, чтобы тебя остановили. Ты сдался. Наш хён, который никогда не сдавался, который прошёл через всё: через годы тренировок, через дебют, через все трудности, сдался. И мы не знаем, как тебя вернуть.       Сонхун дёрнулся вперёд, как будто хотел войти, вмешаться, схватить Хисына за плечи и заставить его поесть, накричать на него, умолять, сделать хоть что-нибудь. Ян перехватил его за локоть и покачал головой: «Не сейчас. Ты сделаешь только хуже. Он не готов. Посмотри на него, он едва стоит на ногах. Если ты войдёшь, он может рухнуть».       — Я не пытаюсь наказать его, — тихо сказал Хисын в ответ на что-то, что они пропустили. Его голос был таким тихим и сломленным, что Паку пришлось напрячь слух до предела. — Я просто... я не могу. Еда не лезет. Сон не приходит. Я пытался. Правда, пытался. Но ничего не помогает. Я открываю холодильник и смотрю на еду, и мне хочется... мне хочется просто закрыть его и уйти. Потому что каждый кусок — это как... как признание, что всё кончено. Что мы кончены. Что я конченый. Что я не справился. А я ведь старший. Я должен был заботиться обо всех. О Ни-ки, о Сону, о тебе, о Чонвоне, о Джейке. О Сонхуне. А вместо этого я разваливаюсь на части и не могу собрать себя обратно.       Джей притянул Хисына к себе, обнимая, крепко, по-братски, без слов. И в этот момент Сонхун увидел лицо Хисына, уткнувшееся в плечо Джея, с закрытыми глазами и дрожащими губами, и его собственное сердце разорвалось на части. Он стоял в коридоре, скрытый тенью, и смотрел, как его парня обнимает другой, потому что он сам потерял это право. Потерял в тот момент, когда порвал цепочку. В тот момент, когда сказал все те ужасные слова, которые нельзя забрать обратно.       — Тогда позволь нам помочь, — сказал Джей тихо, гладя Ли по спине широкими, успокаивающими движениями. — Не отталкивай нас. Мы твоя семья. Мы не дадим тебе упасть. Ты наш хён. Самый лучший. Ты учил нас никогда не сдаваться, научи же этому себя.       — Я так устал, — прошептал Хисын, и его голос был полон такой безнадёжности, такой глубокой, всепоглощающей усталости, что у Сонхуна подкосились ноги, и ему пришлось опереться о дверной косяк. — Я так невыносимо устал. Не только от голода. От всего. От этой пустоты внутри. От того, что я не знаю, как всё исправить. От того, что я скучаю по нему так сильно, что мне физически больно дышать, но я не могу заставить себя подойти к нему. Я просыпаюсь и думаю о нём. Я засыпаю и думаю о нём. И от этого никуда не деться.       Сонхун прикусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови, металлический, солёный. Хисын скучал по нему. Хисын думал о нём. Но не мог подойти. И он сам был в этом виноват. Только он. Его гордость. Его злость. Его руки, которые порвали то, что должно было быть вечным.       — Я знаю, — ответил Джей, продолжая гладить его по спине. — Но ты справишься. Мы справимся. Вместе. Ты не один. Ты никогда не был один.       Чонвон осторожно потянул Сонхуна за локоть, уводя его обратно в коридор. Когда они отошли на безопасное расстояние, Сонхун прислонился спиной к стене и закрыл лицо ладонями. Его плечи задрожали — сначала едва заметно, потом всё сильнее, как будто его тело наконец позволило себе проявить то, что он так долго сдерживал.       — Он страдает, — прошептал он сквозь ладони, и его голос был полон такого отчаяния, что Ян почувствовал, как у него самого сжимается сердце. — Из-за меня. Он голодает, не спит, и это я довёл его до такого. Я. Моя гордость. Моя злость. Мои руки, которые порвали цепочку. Я сломал его. Я сломал нас. Я сломал нашего хёна.       — Это не только твоя вина, — тихо ответил Чонвон, хотя понимал, что его слова вряд-ли помогут. — Вы оба довели друг друга. Вы оба молчали, когда нужно было говорить. Вы оба копили обиду, пока она не взорвалась. Но ты можешь помочь ему. Ты всё ещё можешь. Ты нужен ему. Даже если он сам этого не знает. Даже если он отталкивает тебя.       — Как? — Пак опустил руки и посмотрел на Чонвона. В его глазах стояли слёзы, крупные, частые, которые он даже не пытался сдерживать, а губы дрожали. — Он не хочет меня видеть. Он даже смотреть на меня не может. Как я могу помочь, если я сам — причина его боли? Если каждый раз, когда он видит меня, он вспоминает тот вечер? Вспоминает, как я схватил его, порвал цепочку?       — Ты можешь начать с себя, — сказал Чонвон твёрдо, беря его за плечи и заставляя посмотреть в глаза. — Начни есть. Начни спать. Приведи себя в порядок. Чтобы когда он будет готов говорить, ты был готов его поддержать. А не падать вместе с ним. Посмотри на себя, ты тоже истощён. Тоже едва стоишь на ногах. Если ты рухнешь следом за ним, это не поможет никому. Ни ему, ни группе, ни тебе самому. Понимаешь?       Сонхун долго молчал, глядя в пол. Потом слабо кивнул, медленно, неуверенно, но всё же кивнул.       — Я попробую, — сказал он. — Ради него.       Из кухни донёсся звук, Джей собирал осколки кружки, осторожно сметая их в совок. Сонхун знал эту кружку. Он сам подарил её Хисыну — с рисунком малыша Бэмби, вместе с цепочкой. Он помнил, как выбирал её в маленьком магазинчике в Инсадоне, как продавщица улыбнулась и сказала: «Для особенного человека?» — и как он, краснея, кивнул. Ещё одна вещь, которая была символом их любви и которая теперь разбилась.       Но осколки, в отличие от звеньев цепочки, нельзя собрать. Можно только смести в совок и выбросить.       Сонхун надеялся, что их отношения не постигнет та же участь.

***

Комната Сонхуна. Немного позже

      Сонхун вернулся в свою комнату и закрыл дверь, прислонившись к ней спиной. Он подошёл к тумбочке и взял в руки нетронутую тарелку с едой, которую Сону принёс ему ещё вчера вечером. Тихо постучал, поставил тарелку на пол у двери и ушёл, не сказав ни слова. Суп давно остыл, на поверхности застыла тонкая плёнка жира, рис засох по краям, овощи потемнели и потеряли форму. Но Хун посмотрел на еду и впервые за несколько дней почувствовал что-то похожее на голод. Не физический, а скорее, решимость. Решимость выжить. Ради Хисына. Ради их будущего, которое ещё можно было спасти.       «Начни есть. Начни спать. Приведи себя в порядок. Ради него. Ради себя...»       Он сел на кровать, взял ложку и съел первую ложку холодного супа. Было невкусно, скорее, безвкусно, как картон, как бумага, как всё, что он ел в последние дни. Желудок, отвыкший от еды, сжался, и к горлу подступила тошнота. Но Сонхун заставил себя проглотить. А потом съел ещё ложку. И ещё. И ещё. Пока тарелка не опустела наполовину. Он ел через силу, с трудом, сражаясь с собственным организмом, но ел, потому что знал, что если он сам рухнет, то уже ничем не сможет помочь Хисыну и себя же погубит. А он должен помочь. Должен быть рядом, когда Ли будет готов.       Потом лёг в постель, уставился в потолок и попытался уснуть. Сон не шёл: мысли крутились вокруг Хисына, его дрожащих рук, разбитой кружки, его слов: «Я скучаю по нему так сильно, что мне физически больно дышать». Но Сонхун продолжал лежать с закрытыми глазами, размеренно дыша, считая вдохи и выдохи, как учил его когда-то сам хён в те редкие моменты, когда младший не мог уснуть от стресса. «Вдох — раз, два, три, четыре. Выдох — раз, два, три, четыре. Медленно. Ты справишься». И в конце концов он провалился в тяжёлую, беспокойную дрёму.       Впервые за десять дней он съел что-то существенное. И впервые за десять дней заснул до рассвета.       Этого было мало. Ничтожно мало по сравнению с тем, что ему предстояло исправить. Но это было начало.       А где-то за стеной Хисын лежал без сна, глядя в потолок, и не знал, что Сонхун сейчас спит. Не знал, что Сонхун плачет по ночам в подушку, чтобы никто не услышал. Не знал, что Сонхун перестал есть почти так же, как он сам. Не знал, что Сонхун каждое утро просыпается с мыслью: «Сегодня. Я попрошу прощения сегодня», и каждый вечер засыпает с мыслью: «Я снова не смог».       Они оба не знали друг о друге самого важного. И от этого пропасть между ними становилась всё шире.

***

Утро того же дня. Кухня общежития. 08:30

      Когда остальные проснулись и собрались на кухне, Джей уже приготовил завтрак. Ничего особенного: рис, яичница, тост с авокадо, нарезанные фрукты, он постарался сделать всё максимально аппетитным, разложил еду по тарелкам, заварил свежий кофе. Он делал это каждое утро, пытался создать иллюзию нормальности, хотя все знали, что ничего нормального в их жизни сейчас не было.       Хисын сидел за столом: Джей настоял на этом, буквально взяв его за плечи и усадив на стул. Перед ним стояла тарелка с рисом и яичницей, но он к ней не притронулся. Просто смотрел на еду отсутствующим взглядом, как будто это был не завтрак, а произведение современного искусства. Такое красивое, но несъедобное. Его пальцы лежали на коленях, всё ещё слегка подрагивая, и он время от времени сжимал их в кулаки, пытаясь унять дрожь.       Сону, войдя на кухню и оценив обстановку, немедленно сел рядом с Хисыном и начал есть с преувеличенным аппетитом, надеясь подать пример. Он громко причмокивал, нахваливал яичницу, предлагал Хисыну попробовать тост с джемом. «Смотри, какой джем, клубничный, твой любимый, с цельными ягодами». Хи не реагировал. Его взгляд был прикован к столу, и он, казалось, не слышал ни слова.       Чонвон, наливая себе кофе, бросил на Джея вопросительный взгляд — «как он?» — и получил в ответ едва заметный отрицательный кивок головой. Плохо. Очень плохо. Хуже, чем вчера. Хуже, чем позавчера. Хуже с каждым днём.       Ни-ки вошёл последним, сонный, с взлохмаченными волосами, и сразу посмотрел на Хисына с той особенной смесью обожания и тревоги, с которой младшие всегда смотрят на старших, когда понимают, что их герой тоже может быть уязвим. Хисын был для Ни-ки не просто хёном. Он был примером. Он был тем, на кого младший равнялся с первых дней в компании. Он был человеком, который научил его не сдаваться. И видеть его таким, сломленным, угасшим, было для парня невыносимо.       — Хисын-хен, — тихо позвал Ни-ки, садясь напротив. — Ты сегодня будешь завтракать?       — Попозже, — ответил Ли, не глядя на него.       — Ты говорил это вчера, — вмешался Сону, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — И позавчера. И три дня назад. И пять дней назад. Когда наступит «попозже», Хисын?       — Сону-я, пожалуйста. Не начинай. Я не могу.       Сону вздохнул и замолчал. Он видел, что давление не помогает — только усугубляет, заставляет Хисына закрываться ещё больше. Но и сидеть сложа руки, глядя, как их старший хён, их любимый хён, их опора и душа, угасает на глазах, было невыносимо. Он переглянулся с Джеем, и тот едва заметно покачал головой: «Не дави».       Сонхун в то утро не вышел к завтраку. Он вообще старался не появляться на кухне, когда там был Хисын. Не потому, что не хотел его видеть, а потому что боялся сделать хуже. Каждое их случайное столкновение в коридоре, каждая неловкая пауза, каждый отведённый взгляд были для Сонхуна маленькой смертью. Он сидел в своей комнате, сжимая в ладони обрывок цепочки, и ждал, пока Хисын уйдёт. Ждал, прислушиваясь к звукам с кухни: к голосам, звону посуды, смеху Ни-ки, который сегодня звучал натянуто и неестественно, как лопнувшая струна.       Но Хисын не знал этого. Хисын видел только то, что Сонхуна нет. Что он избегает его. Что он, наверное, тоже сдался. И от этого пустота внутри становилась еще больше, ширилась, поглощая последние островки тепла.       Когда завтрак закончился, Хисын встал из-за стола, оставив тарелку почти нетронутой. Он съел, может быть, ложку риса, не больше, и отщипнул крошечный кусочек тоста, и ушел в свою комнату. Его шаги были медленными, шаркающими, как у старика. Нишимура проводил его взглядом, полным слёз, и уткнулся лицом в ладони.       — Почему он не ест? — спросил он дрожащим голосом. — Почему наш хён не ест? Он же всегда говорил нам, что нужно заботиться о себе. Что здоровье — это самое важное. Он сам нас этому учил. А теперь...       — Он болен, Ни-ки, — тихо ответил Сону, кладя руку на плечо макнэ. — Это не просто голод. Это депрессия. Клиническая. Ему нужна помощь. Но он должен сам захотеть её принять. Мы не можем заставить его.       — Но мы можем быть рядом, — добавил Джей. — И мы будем.

***

Репетиционный зал А. 13:45

      Хисын стоял в центре репетиционного зала и пытался вспомнить, когда он в последний раз ел что-то существенное.       Стены зала, залитые холодным светом ламп, давили на него со всех сторон, как будто сжимались, сужая пространство до размеров клетки. Зеркала множили его отражение. Бесконечный коридор из Хисынов, бледных, осунувшихся, с дрожащими руками и пустыми глазами. Он смотрел на себя и не узнавал. Человек в зеркале был чужаком. Измождённым, с заострившимися скулами, обтянутыми кожей так, что проступали кости, и глубокими тенями под глазами, которые не исчезали даже после редких часов беспокойного сна. Футболка, которая ещё месяц назад сидела плотно, облегая тело, теперь болталась на плечах, а джинсы пришлось подтянуть ремнём на две лишние дырки, и всё равно они немного сползали.       Он потрогал запястье, кость выступала острее, чем раньше, почти прорезая кожу, как лезвие ножа. Ключицы, которые всегда были заметны, теперь выпирали так, что Сону вчера невольно задержал на них взгляд и быстро отвёл глаза, ничего не сказав — только сглотнул и вышел из комнаты. Хисын заметил, что стал мёрзнуть, постоянно, даже в тёплом зале, даже когда все остальные были в футболках и жаловались на духоту, ему хотелось надеть толстовку, две толстовки, закутаться в одеяло и никогда не вылезать. Сегодня он надел две футболки, одну поверх другой, но всё равно чувствовал холод, проникающий под кожу и оседающий где-то в костях. Холод, который шёл изнутри.       В другом конце зала Сонхун разминался у станка. Ли видел его отражение в зеркале. Видел, как тот наклоняется вперёд, касаясь пальцами пола, как его лопатки проступают под тонкой тканью футболки, как напрягаются мышцы спины. Сонхун тоже похудел. Его движения, обычно такие плавные и точные, стали немного дёргаными. Под глазами залегли такие же глубокие тени, как у Хисына. На левой руке всё ещё белели пластыри, порезы от звеньев цепочки заживали медленно, потому что организму не хватало ресурсов. Пак сегодня заменил их на свежие, но Хисын видел, как он морщился, наклеивая их, видимо, раны всё ещё болели, ныли, напоминали о себе при каждом движении.       Хисын заметил всё это и почувствовал укол тревоги. Где-то глубоко, под слоями боли и обиды, там, где ещё теплилась любовь. Та самая любовь, которая никуда не делась, как бы он ни пытался её похоронить. Ему хотелось подойти. Спросить, как Сонхун себя чувствует. Взять его за руку, осторожно, чтобы не задеть порезы. Заставить его поесть. Но он не имел на это права. Он сам отказался от этого права, когда отвернулся от Сонхуна в первый день после ссоры. Когда сказал все те ужасные слова. Когда ушёл, оставив его одного на коленях среди рассыпанных звеньев.       Сонхун, в свою очередь, следил за Хисыном в отражении зеркала. Он видел, как тот пошатнулся, входя в зал, едва заметно, но заметил, потому что его глаза всегда находили Хи в любой толпе. Видел, как его пальцы дрожали, когда он завязывал шнурки на кроссовках, Хисыну пришлось начать заново, потому что пальцы не слушались, не могли ухватить шнурок, как будто разучились выполнять простейшие действия.       Они оба страдали. Оба угасали. Но ни один не решался сделать первый шаг.

***

      — Хисын, Сонхун — центральная связка! — скомандовал хореограф Ким, хлопнув в ладоши. Его голос звучал резко, требовательно, но в нём слышалась и усталость — глубокая, накопившаяся за недели. Он тоже видел, что происходит с двумя его лучшими танцорами, видел, как они превращаются в собственные тени, и не знал, что с этим делать. Он был хореографом, а не психологом. — Сначала, с восьмого такта! Я хочу видеть полную отдачу. До камбека двенадцать дней, времени на раскачку нет. Соберитесь. Оба.       Хисын встал в позицию. Его ноги слегка дрожали, но он надеялся, что это незаметно. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле — слишком быстро, слишком хаотично, — и сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Не помогло. Перед глазами всё равно плавали тёмные пятна — те самые, которые появлялись теперь каждый раз, когда он напрягался.       Сонхун занял место позади него. Хисын почувствовал тепло его тела — Сонхун стоял ближе, чем требовала хореография, как будто инстинктивно хотел защитить, удержать, прикрыть собой, — услышал его дыхание, чуть более частое, чем обычно, и на секунду ему захотелось прислониться спиной к его груди. Просто стоять и чувствовать, что он не один. Почувствовать его сердцебиение. Его тепло. Его присутствие. Но он не сделал этого. Гордость — или то, что от неё осталось, жалкие осколки, — не позволила.       Их глаза встретились в зеркале — на долю секунды. Хисын увидел в глазах Сонхуна тревогу — глубокую, неприкрытую, почти паническую. Сонхун смотрел на него не как партнёр на партнёра, а как человек, который видит, что кто-то, кого он любит, медленно умирает у него на глазах. Его губы чуть приоткрылись, как будто он хотел что-то сказать, но промолчал. Хисын увидел, как его кадык дёрнулся — он проглотил слова. Проглотил «прости». Проглотил «я люблю тебя». Проглотил всё, что могло бы их спасти.       Хисын отвёл взгляд.       Музыка заиграла.       Они начали двигаться. Первые несколько тактов прошли нормально. Тело Хисына, натренированное годами практики, помнило каждое па, каждое движение, каждый поворот головы. Но к середине связки что-то изменилось. Движения, которые обычно давались легко, стали требовать усилий, как будто он двигался не по гладкому паркету, а сквозь толщу воды, и каждый шаг отдавался болью в ногах. Мышцы, которые обычно слушались беспрекословно, начали сопротивляться, как будто в них не осталось сил.       Хи чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, слишком быстро, слишком хаотично, как пойманная птица. Перед глазами поплыли тёмные пятна: сначала маленькие, как мошки, потом больше, сливающиеся в одно сплошное облако. Пол под ногами качнулся, хотя на самом деле он был абсолютно ровным. Зеркала поплыли, отражения исказились, Сонхун в зеркале стал размытым, как будто Хисын смотрел на него сквозь воду.       — Стоп! — голос хореографа прозвучал откуда-то издалека, как сквозь толстый слой ваты. — Хисын, ты опаздываешь на полтакта. Ты меня слышишь? Ты бледный как смерть.       — Ни в чём, — ответил Хисын, и его собственный голос показался ему чужим, глухим, далёким, не принадлежащим ему. — Я в порядке. Давайте ещё раз.       — Ты не в порядке, — возразил Сонхун, делая шаг вперёд и выходя из своей позиции. Это были первые слова, которые он сказал Хисыну за пределами необходимого минимума за последние три дня. Его голос дрожал, но в нём была решимость. — Ты бледный как бумага. У тебя губы синие. И руки дрожат, я вижу, даже отсюда вижу, с другого конца зала. Давай сделаем перерыв. Пожалуйста. Хотя бы пять минут. Хотя бы ради меня.       — Я сказал, что всё в порядке! — резко ответил Хисын, и его голос сорвался почти на крик. В зале повисла напряжённая тишина, такая глубокая, что было слышно, как гудят лампы под потолком. — Я не просил тебя обо мне заботиться. Не начинай. Просто танцуй.       Сонхун отшатнулся, как от пощёчины. Его лицо, и без того бледное в последние дни, стало белым как мел. Он выглядел так, будто Хисын ударил его. Не физически, словами, но от этого не менее больно. Его глаза наполнились слезами, которые он отчаянно пытался сдержать, а губы задрожали. Пальцы, всё ещё заклеенные пластырем, сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы на коже. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, возможно, извиниться, возможно, возразить, возможно, просто выкрикнуть от боли, но передумал и просто кивнул, отводя глаза.       Хореограф Ким вздохнул и потёр переносицу. Он видел, что между этими двумя происходит что-то серьёзное, что-то, что выходит далеко за пределы профессиональных разногласий. Но он также знал, что до камбека осталось меньше двух недель, и у него не было роскоши разбираться в личных драмах.       — Ладно. Ещё раз. С начала восьмого такта. И на этот раз с чувством. Хисын, соберись. Сонхун, не отвлекайся.       Музыка заиграла снова.       Они прошли связку ещё раз. И ещё раз. И ещё. Хисын двигался на автомате, не чувствуя ни своего тела, ни ритма, ни партнёра. Его сознание сузилось до одной точки. Просто не упасть, просто дотянуть до конца, просто выжить. Всё остальное перестало иметь значение.       Сонхун танцевал как во сне. Его тело двигалось правильно: мышцы помнили хореографию — взгляд был пустым, а касания механическими. Каждый раз, когда он прикасался к Хисыну, брал его за талию, поддерживал за плечо, вёл в повороте, пальцы дрожали. Он чувствовал, каким хрупким стал старший. Чувствовал его рёбра, выступающие под тканью футболки, их можно было пересчитать, все до одного. Чувствовал его дрожь, постоянную, мелкую, как вибрация. Чувствовал его слабость. И ничего не мог сделать. Абсолютно ничего.       На третьем прогоне Хисын споткнулся на ровном месте. Просто зацепился носком кроссовка за паркет и чуть не упал. Спасло только то, что Хун инстинктивно подхватил его за локоть. Его пальцы сжались на руке Хисына, крепко, надёжно, как раньше, как в те времена, когда они были единым целым.       — Аккуратнее, — сказал Сонхун тихо, почти шёпотом, чтобы слышал только Хисын. В его голосе была забота, настоящая, глубокая, которую он не мог скрыть, как ни старался.       Хисын выдернул руку из его хватки. Прикосновение обожгло, не физически, но эмоционально. Слишком много воспоминаний было связано с этими пальцами. Слишком много боли.       — Я в порядке, — повторил в сотый раз.       Но он не был в порядке. И все это знали.       На четвёртом прогоне всё пошло не так окончательно.       Связка была сложной. Поддержка, где Сонхун должен был поймать Хисына за талию и удержать его вес на вытянутых руках, пока тот выполняет медленный, драматичный наклон назад, запрокидывая голову и открывая горло — жест абсолютного доверия. Это был момент, ради которого хореограф Ким и поставил этот дуэт. Они делали это сотни раз. Тысячи раз. Но сегодня тело Хи не справлялось.       Мышцы, истощённые многодневным голоданием, отказались слушаться в самый критический момент. Когда Сонхун подхватил за талию, его пальцы сомкнулись на рёбрах, которые выступали острее, чем должны были, и Сонхун почувствовал это, почувствовал, каким хрупким стал Хисын, и его сердце сжалось от ужаса, Хисын не смог удержать напряжение в корпусе. Его спина подогнулась, голова запрокинулась слишком резко, и баланс, который они выстраивали месяцами, рухнул в одно мгновение.       — Хисын! — крикнул Пак, пытаясь удержать его, но было уже поздно.       Ли выскользнул из его рук, как вода, как песок, как всё, что Сонхун пытался удержать в последние дни, и рухнул на пол. Удар был глухим, тяжёлым, страшным, его плечо приняло на себя весь вес тела, и по залу разнёсся звук, от которого у всех присутствующих кровь застыла в жилах. К звуку падения примешался ещё один тихий, но отчётливый хруст. Кость. Что-то сломалось.       А потом — тишина. Глубокая, звенящая, наполненная только эхом этого хруста.       Хисын лежал на полу, раскинув руки, и не двигался. Его глаза были открыты, но смотрели в потолок невидящим взглядом, остекленевшим, пустым, как у сломанной куклы. Его грудь вздымалась и опускалась слишком быстро, слишком поверхностно, как будто он не мог набрать достаточно воздуха. Кожа, и без того бледная в последние дни, теперь стала почти прозрачной, с голубоватым оттенком вокруг губ. А плечо, правое плечо, на которое он упал, лежало под неестественным углом. Так не должно...       — Хисын! — Сонхун упал на колени рядом с ним, хватая его за руку. Его голос сорвался в истерический крик, высокий и пронзительный. — Хисын, посмотри на меня! Что случилось?! Где болит?! Пожалуйста, посмотри на меня! Пожалуйста!..       Хи не отвечал. Его губы шевелились — слабо, едва заметно — не производили ни звука. Только тихое, сиплое дыхание вырывалось из груди. Веки дрожали, как будто он пытался сфокусировать взгляд, но не мог. Его зрачки были расширены и не реагировали на свет.       А потом его глаза закатились, и он потерял сознание.       — Врача! — закричал Хун так громко, что его голос сорвался в визг, отразившись от зеркальных стен. — Вызовите врача! Быстро! У него плечо сломано! Я слышал хруст! Быстро! Пожалуйста!       В зале началась паника. Джей бросился к двери, выкрикивая что-то в телефон, его пальцы тряслись так сильно, что он дважды промахивался мимо кнопок, прежде чем смог набрать номер экстренной службы. Чонвон и Ни-ки склонились над Хисыном, пытаясь привести его в чувство. Сону побежал за водой и мокрым полотенцем, по дороге чуть не врезавшись в дверной косяк. Джейк стоял в стороне, прижав руки ко рту, и его лицо было белым как мел, он выглядел так, будто сам вот-вот потеряет сознание.       Сонхун держал Хисына за здоровую руку, ту самую руку, которая ещё минуту назад танцевала, а теперь безвольно лежала на холодном полу, и молился. Впервые за много лет молился, сам не зная кому, просто повторяя снова и снова: «Пожалуйста, пусть он будет в порядке. Пожалуйста, пусть он очнётся. Пожалуйста, я сделаю всё, что угодно. Я отдам всё. Я перестану танцевать. Я уйду из группы. Я отдам свою руку, если нужно. Только пусть он будет жив. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста».       — Это я виноват, — прошептал он, ни к кому не обращаясь. Его слёзы капали на безжизненную руку Хисына, оставляя тёмные пятнышки на бледной коже. — Это всё из-за меня. Если бы я не оттолкнул его тогда... если бы мы не поссорились... если бы я не порвал цепочку... это я. Я довёл его до этого. Я сломал его. Я сломал нашего хёна.       — Заткнись, — резко оборвал его Джей, возвращаясь от двери. Его лицо было бледным, но голос твёрдым. — Сейчас не время для самоупрёков. Врачи едут. Помоги мне перевернуть его на бок. И не трогай плечо.       Они вдвоём — Джей и Сонхун осторожно, стараясь не задеть пострадавшее плечо, перевернули Хисына на здоровый бок. Его голова безвольно откинулась, и Сонхун, поймав её, почувствовал, какая она лёгкая, неестественно лёгкая, как будто из Хи выкачали всю жизнь.       — Почему он такой лёгкий? — прошептал он. — Он никогда не был таким лёгким. Что с ним случилось?       — Он не ел, — коротко ответил Джей. — Уже почти две недели. Почти ничего.