Реквием

Феликс никогда по-настоящему не понимал, что такое горе. Потеря всегда была чем-то далёким, абстрактным — неудобством, которое случается с другими людьми. Он считал, что неуязвим для этого чувства, что он слишком отстранён от привычных вещей. Но теперь, когда он стоит на коленях среди руин библиотеки, когда пыль покрывает его кожу, а последние крупицы жертвы ускользают сквозь его дрожащие пальцы, он понимает, что такое настоящее горе. Оно душит. Это тишина, которая становится невыносимой, тяжесть утраты, которая давит на грудь, пока не начинает болеть. Это ощущение, что воздух стал тяжелее, как будто сама вселенная скорбит о том, что было утрачено. Это когда он смотрит на пустое место, где должна была быть она, и понимает — по-настоящему понимает, — что никогда больше не заполнит его собой. В тот момент, когда обрушился потолок, он выкрикнул ее имя. Феликс бросился вперёд, вытянув руки, но не смог ухватиться ни за что, кроме воздуха и пыли. А потом мир рухнул. Когда пыль осела и реальность вернулась, он стал пробираться сквозь завалы, впиваясь пальцами в обломки, тяжело и прерывисто дыша. Он ничего не нашёл. Ни голоса, ни тепла, ни присутствия. Только тишина. Талисман исчез. Сила, способная повернуть время вспять, исправить то, что было сломано, разбито вдребезги и обратилось в пыль, исчезла. На этот раз перезапуска не будет. Второго шанса не будет. Феликс прерывисто выдыхает, его горло сжимается. — Ты не должна была этого делать. Но Эллайн сделала. Она предпочла его себе, хотя он умолял этого не делать. И теперь ее нет, а он остался один, погребённый под обломками будущего, которое она для него создала, — будущего, в котором он жил, а Элла — нет. Вселенная жестоко посмеялась, забрав девушку вместо него. — Нет, нет, нет... — слова слетают с его губ шёпотом, почти заглушаемые ветром. Его пальцы дрожат, когда он сжимает в руке клоки ее одежды — единственное, что осталось от Эллайн в этом мире. У него перехватывает дыхание, перед глазами все плывет. Она потратила целую жизнь на то, чтобы спасти его. Пожертвовала всем, чтобы бороться с судьбой, проложить путь к его жизни. И в конце концов он ее потерял. Ирония ситуации душит его. — Почему? — Его голос срывается, в нем слышится надломленность. — Почему ты не послушалась? Он говорил ей. Умолял. Просил перестать перематывать время, перестать бороться с тем, чему суждено было случиться. Он смирился. Он был готов. Но не Эллайн. Феликс зажмуривается, крепче сжимая в руках потрепанную ткань. Он знает ответ. Он витает в воздухе, в пыли, где когда-то лежал ее талисман, в решениях, которые она принимала снова и снова. Эллайн любила его так сильно, что бросила вызов самой судьбе. Из его груди вырывается глубокий прерывистый вздох, но он не облегчает боль, сдавливающую грудь. Его охватывает оцепенение, которое наваливается на него удушающим грузом. Что ему теперь делать? Жить? Продолжать жить в том будущем, ради которого она умерла? Это похоже на насмешку. В тишине раздаются отдаленные голоса — шаги. Они идут. Кто-то скоро его найдет. Кто-то увидит, что от него осталось. Феликс не двигается. Он не может. Его пальцы сжимают ткань, лоб упирается в колени, тело дрожит от чего-то безмолвного, чего-то надломленного, чего-то такого, что больше никто никогда не увидит. В его голове пусто. В сердце — пустота. На глазах выступают слезы. Впервые в жизни Феликс понял, что такое скорбь. И впервые в жизни он был по-настоящему один.