Двое незнакомцев, бредущих в снегу

Они шли по кровавому следу, оставленному мутантами. Найти его было нетрудно: Ноблесс обладал властью над кровью, жизнью и смертью, а его связанный, искусный охотник и следопыт, жаждал доказать свою значимость. Последний отчет, отправленный объединенными отрядами Мергас и Роярд год назад из глубин Восточных Карпат, был получен неким Дюмой из клана Мергас. Мутанты, созданные в союзе человека и благородного. Среди нас предатели. Пришлите подкрепление. И всё же, область исчезновения была огромной. Рыцари могли находиться где угодно в этом лабиринте долин и лесов. Перед тем как они покинули Лукедонию, Франкенштейн обратился с прошением: — Позвольте мне найти ваших пропавших людей. Выпустите меня с этого острова, и я принесу вам головы виновных. Позвольте мне доказать вам мою преданность. Он сказал «преданность», а не «невиновность». Когда в мире людей вновь начали исчезать благородные, первым, на кого пало подозрение, был Франкенштейн. Сам же он почти не защищался. Более того, он принимал эти обвинения, раздувая их каждый раз, когда ему бросали вызов, и провоцируя благородных на открытые столкновения. Он был громогласен и не ведал стыда. Он ничего не отрицал. После всего, что о нем было сказано, Франкенштейн с готовностью воплотил в себе то существо, что когда-то преследовало Лукедонию; он без труда вновь стал человеком, который охотится на благородных. Его нынешняя миссия была ровно такой же — он не видел разницы. Но для Райзела разница была. Тот Франкенштейн, что когда-то нашел Лукедонию и ступил на её землю, не был тем же Франкенштейном, что теперь покинул её берега. Теперь Франкенштейн охотится на благородных ради Райзела. Он убивает мутантов во имя Райзела. Он проявляет сострадание по милости Райзела. Всё, что он когда-либо скажет или сделает, навсегда — в глазах Лукедонии и её предков, пребывающих в вечном сне, — будет связывать его с Райзелом. Каждое его бремя, каждое сожаление, каждая вина — всё это отныне принадлежит и Райзелу тоже. Истина об их контракте могла бы мгновенно очистить Франкенштейна от всех грехов. Ноблесс вынес именно такое решение. Но Франкенштейн взмолился к нему. «Давайте не будем опрометчиво раскрывать наши карты, Мастер», — просил он, взывая к нему. Втайне, чтобы их никто не подслушал. «Я хочу принадлежать самому себе ещё немного. Позволите ли вы мне это?»

***

Ночью, когда Райзел входит в гостевую пристройку — крошечную комнатку-хижину, — он застает Франкенштейна ссутулившимся в углу; рядом примостилась зажженная свеча. По стенам мечутся блики, прерывая танец огромных теней, пока Франкенштейн сосредоточенно работает, глядя в маленькое бронзовое зеркало. Он держит нож у самого лица. Франкенштейн вздрагивает. — О… это вы. Я… я имел в виду — я хотел сказать… — Франкенштейн вскакивает. Он поднимается так порывисто, что задевает коленом низкую скамью, и предметы личной гигиены, которые мистер Стоика раздобыл для него, разлетаются по всему полу. Делая вид, будто ничего не заметил, он откашливается и коротко кланяется. — Прошу прощения. Вы застали меня в неподходящий момент. — Он прикрывает ладонью лицо, скрывая ту половину щеки, которую еще не успел побрить. Райзел смотрит на него с сочувствием. Он наклоняется, чтобы поднять упавший гребень, но Франкенштейн буквально перемахивает через скамью, увлекая её за собой, лишь бы успеть перехватить вещь раньше, чем это сделает Райзел. С каким-то изнуряющим рвением он подбирает каждый из упавших предметов и бросает их на место. — Извините. Я не думал, что вы решите удалиться на покой так скоро. Я… я еще не успел здесь прибраться, — говорит он так, словно сам не является здесь гостем. Несмотря на слова, его лицо пылает от смущения. Райзел понимает, что лицо Франкенштейна краснеет и в лютый холод, и в моменты сильного волнения. До этого они днями ночевали в снегу и лесах: Франкенштейн сидел на корточках у костра, а Райзел устраивался рядом на мокром поваленном бревне; Франкенштейн голыми руками ловил рябчиков и сдирал с них кожу прямо у него на глазах, заливая всё кровью. Но стоило им вновь оказаться в доме с поскрипывающими половицами, ковром и низкой крышей, как в силу вступил иной свод правил. И теперь Франкенштейн был донельзя удручен тем, что не привел комнату — и себя самого — в подобающий вид. — Это неважно. — Райзел целенаправленно прошёл в другой конец комнаты. — Вижу, я помешал тебе. — Я… нет… — начал Франкенштейн, но его протесты затихли. Франкенштейн вернулся к бритью опасной бритвой. Райзел заворожённо наблюдал. Франкенштейн уже привык к своему зрителю и продолжал так, словно его никто не прерывал. Когда он убрал руку от левой щеки, то смахнул выступившую полоску крови. Он порезался, когда Райзел напугал его. К тому времени, как он снова сел, ранка уже затянулась, но он окунул пальцы в ведро с водой, чтобы смыть кровь. Райзел знал, что ему не следует так пристально смотреть — любое существо ненавидит, когда его изучают, словно под лупой, — но не мог ничего с собой поделать. — Могу я задать тебе вопрос? — Прошу прощения? — Франкенштейн взглянул в зеркало, видя Райзела позади себя. Их взгляды встретились в отражении. Но затем Франкенштейн опустил глаза. Эту черту Райзел связывал с низкородными — их взгляд смещается вниз, словно обожжённый или приструнённый; они всегда следят за тем, чтобы их взоры не пересекались. Даже Главы Кланов при встрече с ним исполняют этот осторожный танец. Он видел это и у преступников: если они не посмотрят вниз сами, Райзел заставит. Это была черта, которой Франкенштейн не знал, когда только прибыл в его особняк; прежде чем заглянуть ему в разум, Райзел заглянул ему в глаза — прямые и гордые — и сразу понял: он не из этих земель. — Могу я задать тебе вопрос? — повторил Райзел. Франкенштейн в последний раз провёл бритвой по подбородку и вытер лицо тканью. — Сэр, вам не нужно ни о чём меня спрашивать. — Он повернулся к нему. — Я во всём подчиняюсь вам. Его лицо теперь было гладким, что подчёркивало волевую челюсть и острый подбородок. Гребень, который он привык носить в кармане, он потерял в одной из стычек с мутантами и до этого самого момента так и не смог причесаться как следует. Свет свечи озарял его приятные черты, медово-белокурые волосы. Он выглядел совсем молодым. Райзел пропустил его слова мимо ушей. — Как ты мог порезаться обычной бритвой? На лице Франкенштейна в быстрой последовательности сменяются как минимум шесть разных эмоций, пока он пытается осмыслить и переосмыслить слова Райзела, который медленно подбирается к сути. — …Я видел, как ты сражаешься с Главами Кланов. Я видел, как ты убиваешь мутантов, не получая ни единой царапины на своём теле. — О… — брови Франкенштейна взлетают вверх; его плечи немного опускаются, словно в облегчении. — Всё просто. Моя сила даёт мне определённую степень защиты: когда я призываю её к кончикам пальцев, она окутывает всё моё тело. Когда я готов к бою, я обладаю известной прочностью. Но моё тело от природы не так неуязвимо, как тело благородного. Когда я не использую эту силу, когда я нахожусь в состоянии покоя или праздности… Франкенштейн резко обрывает себя. Райзел замечает это, но никак не реагирует. Взгляд Франкенштейна мутнеет, становится расчётливым — он понимает, что сболтнул лишнего. Но попытка взять слова назад сейчас лишь ещё сильнее выдаст его. Он не мог скрыть сожаления, но лучшей маскировкой оставалась его неизменная официальность — вежливая, но вместе с тем отстранённая и суровая. Ошибка совершена, пути назад нет. — …Когда я не использую силу, — произносит Франкенштейн, — я ничем не отличаюсь от людей. С этими словами он пересекает комнату и направляется к покрытому пылью сундуку, где чета Стоика хранит запасные простыни и одежду. Франкенштейн довольно улыбается, роясь в сундуке и принимаясь застилать постель. Он набрасывает первую простыню, с усердием стряхивая слой пыли и жестом прося Райзела отойти. — Не беспокойтесь. То, что вы запечатали мою силу, не означает, что я стану нерадиво исполнять свои обязанности. Я справлюсь с любым из ваших врагов, не нарушая ваших приказов. Райзел слушал, и в нем нарастала тревога. Франкенштейн продолжал говорить, твердя снова и снова: — Я могу одолеть благородного и в этом облике. Я сражался со многими в Лукедонии. Столько желающих жаждали испытать свою силу против моей... Я годами выживал без Темного Копья. Вы видели меня в деле. Я могу справиться, не принимая этот... неприглядный вид. Я... я даже могу бросить вызов Рагару в таком состоянии! К тому моменту, как он дошел до последнего утверждения, оба они понимали: это ложь. Наглая, неприкрытая ложь. Франкенштейн поспешил закончить застилать постель. Затем, нежным и очаровательным голосом — тем самым, что он использовал за ужином, — он произнес: — Я подумал, не попросить ли миссис Стоика воспользоваться чайником. Возможно, я буду полезен и заварю вам чай сегодня вечером? Франкенштейн любезно улыбнулся. Но эта улыбка была выверенной и натянутой: лишь вежливый жест, а не истинное проявление радости. Более того, шокированное молчание Райзела он расценил как отказ. — Нет? Они не будут против. Они очень благодарны вам за спасение. Именно это признание вывело Райзела из оцепенения. Его брови сошлись на переносице от внутреннего напряжения. — Это ты остановил повозку. — Нет. Это было ваше решение, — он резко обернулся, указывая на кровать. В этот момент Райзел осознал, что кровать в комнате всего одна. Франкенштейн соорудил себе подобие лежанки в самом дальнем углу комнаты. Впрочем, «дальнем» — понятие относительное; комнатушка была совсем крошечной. Франкенштейн улыбнулся: — Позвольте мне помочь вам приготовиться ко сну.

***

Однажды Райзел стоял у окна, как делал это всегда, и вдруг осознал с внезапной ясностью, похожей на пробуждение от сна: прошло десять лет. Это было странное наблюдение. Совершенно новый опыт для бессмертного существа, чья способность существовать или перестать быть никак не связана с бегом времени, и которому, следовательно, нет нужды быть его хранителем. Но тогда он заметил это — так же отчетливо и очевидно, как и всё остальное: прошло десять лет с тех пор, как Франкенштейн, маскируясь, носил одежду Райзела и дерзко улыбался, даже не подозревая, насколько ясно Райзел видел его притворство. Прошли месяцы с тех пор, как Франкенштейн подавал ему чай с той же улыбкой, не зная, что Райзел уже разгадал состав напитка, но всё равно выпил его. Эти годы не казались долгими, хотя для человечества они приходят неумолимо — для людей время движется быстрее. В конце концов, ему никогда не приходилось об этом заботиться.

***

После того как Франкенштейн развязал шейный платок Райзела, снял с него верхний пиджак и разуул, чтобы натянуть на его ноги лишнюю пару одолженных у мистера Стоики носков (заметив при этом, как холодно было бы без них), он вдруг выпалил: — Я не знал, что вы говорите по-гречески. Райзел моргнул. Взгляд Франкенштейна метался по комнате, останавливаясь то тут, то там — где угодно, только не на Райзеле. Казалось, его решимость балансирует на острие ножа, опасно раскачиваясь, пока, наконец, сдержанность не покинула его. Он с такой силой вцепился в собственные колени, что костяшки пальцев хрустнули. Как и всегда, когда они оставались наедине, он говорил на лукедонском. — Откуда вам известен греческий? Вы ведь никогда раньше не покидали остров. Вы никогда здесь не были. Но с семьей Стоика вы говорили на безупречном греческом. Райзел был удивлен этой вспышке. Франкенштейн поежился под его взглядом. Его брови сошлись на переносице; он замер, словно прислушиваясь к эху собственных слов в наступившей тишине. Райзел пытался собраться с мыслями, но Франкенштейн снова сам прервал затянувшуюся паузу. — Нет. Забудьте. Простите, что спросил. Вы не обязаны мне ничего объяснять. — Он вдохнул и поднялся. — Пожалуйста, забудьте об этом. — Франкенштейн. — Звук собственного имени в устах Райзела мгновенно заставил того замереть. Райзел пояснил: — Как благородный, я могу постигать образы разума и усваивать язык, который этот разум использует для самовыражения. — Значит… — нерешительно произнес Франкенштейн. — Значит, вы прочитали их мысли? Так всё и было? Теперь настала очередь Райзела отвести взгляд. — …Нет. — Снова их окутала тишина, но Райзел заставил себя продолжить: — Я читал твои. — Вы… Вы читали мои мысли за ужином? Когда… когда я разговаривал с миссис Стоика? — В его голосе послышалась несвойственная ему дрожь. Райзел покачал головой. Свеча, боровшаяся за жизнь на последних каплях воска, заставляла его тень причудливо извиваться по стене. Наконец фитиль догорел. Свет погас. — Нет. Но я делал это ранее. В прошлом. — Вы всегда читаете мои мысли? — спросил Франкенштейн в темноте. — Нет. — Это ложь? — Мне незачем тебе лгать. — …Простите мою дерзость. — У тебя есть право спрашивать, — произносит Райзел. — А мой долг — отвечать. Франкенштейн хмыкает, словно знал ответ Райзела еще до того, как тот прозвучал. — Могу ли я сделать для вас что-нибудь еще? — Нет. — В таком случае вам стоит отдохнуть, Мастер. — Франкенштейн поднимается. — Вы не спали несколько дней, — добавляет он нерешительно, хотя и знает, что Райзел не нуждается в регулярном сне. — Со мной сегодня всё будет в порядке. Вам не нужно приглядывать за мной. Не так уж часто нам доводится отдыхать под крышей, будучи в горах. Завтра мы уходим с первым светом. Я продолжу поиски ваших пропавших людей. Пожалуйста, поспите как можно дольше. Райзел кивает. Но какое-то время он проводит у маленького окна, наблюдая за неподвижным снегом. Он никогда не видел ничего подобного, пока не оказался здесь. В Лукедонии никогда не идет снег. Франкенштейн ходит по комнате, расставляя коробки, безделушки или ветошь в идеальной симметрии. Когда у него заканчиваются предметы, которые можно положить параллельно друг другу, он принимается складывать в сундук запасные простыни и одежду семьи Стоика. Большинство из них принадлежали мистеру Стоике, когда тот был молод. Некоторые похожи на наряды для кукол миссис Стоики. Крошечные рукавички и вязаные рубашки. Лишь когда Райзел ложится в постель, Франкенштейн тоже удаляется на покой. Он забирается в свою лежанку прямо в костюме и брюках. Единственное, что он снимает, — это галстук, черную шелково-атласную ленту, которую он тщательно расправляет рядом с собой по прямой линии. Ему требуется несколько попыток, прежде чем он остается доволен положением вещей. — Спокойной ночи, сэр. — Спокойной ночи, Франкенштейн. — Спокойной ночи, — произносит он тише, — Мастер. Но никто из них не смыкает глаз. Райзел слышит, как Франкенштейн ворочается на своей лежанке, то и дело поправляя колючее одеяло, которое он взял себе, оставив Райзелу мягкое хлопковое. Он всё ворочается и ворочается.

***

— …Мастер, — шепчет Франкенштейн в час ночи. — …Вы часто читаете мои мысли? — Нет. Наступает пауза. — Почему? — Почему…? — Я имею в виду — почему вам этого не делать? — произносит он тоном светской беседы. Слышится шорох простыней: Франкенштейн ворочается на своей лежанке, плотнее кутаясь в одеяло. Он шмыгает носом. — Контракт делает меня более открытым для вас. — Это так, — соглашается Райзел. — Но я не стану лезть к тебе в душу. — И на то есть причина? — настаивает Франкенштейн. — …Так не принято у людей, — наконец говорит Райзел. — Это нарушение их личного пространства. Для человека, не обладающего властью над собственным разумом, не каждая мысль предназначена для того, чтобы её высказывать. Это их право — распоряжаться собой. Выбирать, какими предстать перед миром. Для благородного это естественно, мы обладаем силой скрывать сокровенные мысли. Но у людей всё иначе. Он говорит это, хотя знает, что Франкенштейн — исключение из этой логики: тот обрёл власть над разумом и воздвиг собственные ментальные щиты. Видно, что Франкенштейн не удовлетворен таким ответом. Но он решает больше не давить; он воспринял сдержанность Райзела как нежелание продолжать расспросы. Франкенштейн вскользь замечает, каким приятным был ужин и как хорошо оказаться рядом с угольным обогревателем, а затем снова желает ему спокойной ночи. Но теперь уже Райзел ворочается в своей постели. Он мечется под одеялом, не в силах думать ни о чём другом, кроме этого вопроса. Гадая, что же тот скрывает. Спустя время, после долгого молчания, он сдаётся. — Раньше я читал твои мысли. Только поверхностные, потому что глубокое погружение выдает вторжение. Я не хотел напугать тебя, лишь стремился понять. Узнать, всё ли у тебя в порядке. Однажды ты налил мне свежезаваренный чай, и когда я взял чашку, я неосторожно ослабил хватку, и она разбилась об пол. Ты посмотрел на меня и подумал: «Боже, я хочу убраться отсюда». Франкенштейн ворочается на лежанке. — «Я хочу убраться из этого дома. Быть далеко, очень далеко от тебя. Никогда больше не смотреть тебе в глаза. Боже, дай мне уйти отсюда», — продекламировал Райзел, словно заученное стихотворение. Словно строчки из книги. — …Я не в обиде. Думаю, будь я на твоем месте. Будь я кем-то другим… это чувство… было бы взаимным. Франкенштейн резко вскакивает. Он сел рывком, будто лопнувшая пружина, и даже в темноте Райзел видел, что его голова повернута в его сторону, а глаза широко распахнуты. Но он лишь на мгновение замер в прохладе комнаты, прежде чем снова лечь и натянуть остывшее одеяло. Вверх и вниз. — Тебе не обязательно возвращаться в тот дом, — внезапно добавил Райзел. Он словно не мог остановиться. Слова потекли из него потоком облегчения. Ему хотелось выплеснуть это сейчас, извергнуть это из себя, каким бы ужасным оно ни было. — Тебе не нужно возвращаться. Я — благородный, ты — человек. Твой род здесь, среди людей. У тебя больше общего с Софией и Лукой Стоикой, чем когда-либо будет со мной. Ты можешь остаться здесь, если это сделает тебя счастливым. Франкенштейн не ответил. Райзел повернулся в его сторону, осмелившись взглянуть. Его нечеловеческие глаза вспыхнули красным. Тьму прорезал смех. Франкенштейн фыркнул, затем его смешок перерос в смех, а тот — в откровенный хохот. Он прижал ладонь ко рту, заглушая звуки; Райзелу показалось, что тот даже засунул край одеяла между губ, когда смех стал совсем слабым и искаженным. — Остаться здесь, Мастер? — выговорил Франкенштейн. — Остаться здесь и что делать? Жить в этой лачуге, на ферме у черта на куличках? Гнуть спину на поле мистера и миссис Стоика? Стать их сыночком? Франкенштейн снова рассмеялся. Смех был резким, издевательским. Затем он затих, словно закипавшая вода, которую сняли с огня, — пока в комнате не воцарились тишина и покой. — …Мастер? — Да, Франкенштейн. — Простите меня. — Все в порядке, — ответил Райзел. — Ты можешь смеяться. После этого они уснули. В три часа утра Райзел так и не шевельнул ни единым мускулом с тех пор, как лег. Он лежал совершенно неподвижно, вытянув руки по швам и глядя в соломенный потолок. Райзел всё еще не спал. И благодаря своим чувствам он знал, что Франкенштейн тоже не сомкнул глаз. Часами они оба лежали там, словно два бревна. Два тела, чьи мысли были бесконечно далеки друг от друга. — Франкенштейн. Глаза Франкенштейна распахнулись. — Да, Мастер? — Он громко зашуршал одеялом, словно с трудом заставляя себя подняться. — Что я могу для вас сделать? — Ничего. Отдыхай. Комнату наполнило замешательство. Франкенштейн открывал и закрывал рот, не зная, как поступить. Он был готов вскочить, подойти к нему, сделать хоть что-нибудь, но воспринял слова Райзела как приказ. Он лежал в тревожном ожидании, не смея пошевелиться. Райзел же разглядывал потолок, подмечая паутину и странные пятна на нем. На одной из балок, подпиравших крышу, покоилась дохлая летучая мышь — совсем сухая и сморщенная. Он гадал, как она попала внутрь. Как давно она там. И сколько еще пройдет времени, прежде чем она рассыплется в прах. — Я хочу задать тебе вопрос. Франкенштейн смутился еще сильнее, на этот раз с оттенком недоверия. Он уже говорил Райзелу: хозяева не спрашивают — они требуют. Тем не менее, он отозвался непривычно высоким голосом: — Конечно. Прошу вас. — Что ты думаешь о людях? — спросил Райзел. Франкенштейн был совершенно застигнут врасплох. — Почему вы спрашиваете? Райзел и сам не был уверен. — Я просто хочу услышать твое мнение. — Горло Райзела сжалось. — …Я ничего о тебе не знаю. — Я прожил под вашим крылом десять лет. — Именно так. Франкенштейн ответил спокойно: — Разве вы не слышали тех историй обо мне? Это всё, о чем думают благородные. Райзел не шевелился. Но он повернул голову, силясь разглядеть Франкенштейна. Тот лежал спиной к нему, лицом к стене. — Слышал. — Они презирают меня? — Да. — Вы верите этим историям? — Я не верю. — А стоило бы, — заметил Франкенштейн. — Всё это правда. Его голос звучал легко, непринужденно — тем же тоном он советовал бы Райзелу взять еще одно фруктовое пирожное: они, мол, вкусные. Франкенштейн не признавался в чем-то — он просто констатировал факт как нечто само собой разумеющееся, расправив плечи и вздернув подбородок. Райзел понял, что разговор окончен. Пять минут спустя простыни снова зашуршали. — Я не собирался помогать тем людям, — проговорил Франкенштейн. Будто на исповеди. — Я знаю, — ответил Райзел. В его голосе не было эмоций: ни одобрения, ни осуждения. Всё было так, как есть. Он знал. Франкенштейн больше не произнес ни слова.

***

Спустя какое-то время Райзел проснулся. Всё еще было темно и тихо. Ему всегда нравилось спокойствие этого часа: умиротворенная тишина, сонное погружение ночного неба в индиго, звезды, проступающие по одной, словно одеяло, наброшенное на землю. Отсутствие света, но не жизни. Снаружи во тьме бесшумно скользят совы, охотясь на своих территориях; птицы согревают гнезда, а ночные существа бродят в снегу, сливаясь с ним, точно зимние призраки. Мир движется по иному замыслу, но столь же неизменно. Каждая минута устремляется к часу, часы — к дням; за каждым днем следует ночь — бесконечный порядок, свивающийся в тавтологию, вечное колесо, за вращением которого он наблюдал веками. Постоянный спутник. Тошнотворная истина. Это то, что останется ему, когда он вернется в Лукедонию, когда с готовностью уйдет обратно в свой стоический особняк, снова один. В блаженном уединении. Он думал, что ему нравится одиночество, нравится тьма. Возможно, так и было, потому что иначе он никогда не жил. В соседней комнате за тонкими стенами спят Стоика, погруженные в глубокий сон. Райзел чувствует ритм их сердец, ровный, как дыхание; их разум продолжает трудиться, даже если он и не собирается в него проникать. Они видят сны. Он гадает, о чем они. Что их сознание вызывает из потаенных глубин, из ничего; о чем они думают, даже когда ни о чем не думают. Какие дикие видения изводят их или ласкают. Он надеется, что это добрые сны. Он знает, что для Франкенштейна они добрыми не бывают; никогда не бывают. Ночь — время бодрствовать у окна, слушать биение сердца Франкенштейна, прокручивать в голове всё то, что тот говорил ему свободно, тайно, зная, что Райзел никому не расскажет. Он часто остается с ним наедине. Наедине с его словами, когда Франкенштейн затихает. «Я не знал, что вы говорите по-гречески. Не беспокойтесь. Нет, это было ваше решение. Я справлюсь с любым из ваших врагов. Позвольте мне доказать Вам мою преданность. Остаться здесь, Мастер? Остаться здесь и что делать? Быть сыном четы Стоика? Вы верите этим историям? Мастер? А стоило бы. Я не собирался их спасать». Где-то в комнате лежит брошенная ткань, стоит ведро с использованной водой. В них — молекулы крови Франкенштейна: то, что Райзел может безошибочно распознать без всяких раздумий, вычленить из целой реки. Именно эту кровь, запах которой наполнял эту комнату, он принял в свое тело, сплетя узы крепче любых цепей. Ночь перестала быть прежней с тех пор, как он начал проводить дни с Франкенштейном: теперь это уже не тихая гавань, не просто один из многих циклов. Глубоко внутри него зреет чувство, он ощущает его костями, оно совершенно непроизвольно. Порой ему кажется, что с ним что-то не так — словно в тех историях, которые никогда не сходятся до конца. Возможно, он ошибается. Возможно, он болен — так, как болеют люди. Но сейчас это чувство вскидывает голову, поднимается по груди, выше грудины, к самому горлу, угрожая задушить его. Той же глухой ночью ему страшно. Он ждет, застыв, точно зверь за этими стенами, припорошенный белым снегом, чтобы скрыться от хищников, и желает лишь одного — чтобы всё это кончилось. Чтобы снова настал день. Чтобы он не знал, почему Франкенштейн никогда не сможет больше смотреть ему в глаза; чтобы не знал, почему Франкенштейн мечтает уйти и никогда не возвращаться. Он всё желает и желает… Райзел воображает Франкенштейна в саду. Его проворные руки пропалывают сорняки, подрезают жесткие корни со вспышкой фиолетового пламени. «Отвратительно», — говорит он шпинату. «Я сообщу вам об урожае», — говорит он Райзелу. Жил-был врач. Жил-был мясник. Когда тот поднимает взгляд, Райзел отворачивается. Когда он подходит ближе, Райзел закрывает глаза. Франкенштейн продолжает двигаться в своем стремительном темпе, продолжает полоть сад, сажать клубнику, снова и снова. Райзел не видит его лица. И Райзел думает, что не хочет видеть. Может быть, так лучше — ничего не знать о Франкенштейне, стоять к нему спиной, пока тот остается лишь бесплотной тенью. Тогда Райзел может воображать, что тот — кто угодно. Может, мистер Стоика прав: он не хочет знать правды. Может быть, Райзел боится, как последний трус, что у Франкенштейна сгнило лицо. Внезапно Франкенштейн оборачивается.

***

Райзел проснулся, задыхаясь; сердце колотилось в груди, словно дробь копыт, а руки были подняты, чтобы защититься — закрыть глаза. Он заставил себя успокоиться, прийти в себя… Ему… снился сон. Сон о ночи. О чете Стоика. О чужих снах. Он повернул голову, чувствуя знакомый гул спящих душ. Снаружи всё ещё было темно, хотя тихо шёл снег. Стоика всё так же спали за стеной. Белфрам отдыхала в своём стойле. Кровь Франкенштейна всё ещё едва уловимо наполняла комнату — этот след мог различить лишь Райзел. Он прижал ладони к лицу, надавливая на веки. Он знал, что это ненормально: благородным не снятся сны, особенно тем, кто обладает полным контролем над разумом, как он. Физические симптомы паники ненормальны для того, чья душа — истинная суть, а тело лишь внешняя оболочка. Это было что-то человеческое, что перешло к нему после заключения контракта. Что-то чужеродное. Райзел сглотнул, отгоняя эти мысли, и повернулся, чтобы — он замер. Он смотрел прямо перед собой, не в силах отвести взгляд. Медленно, по мере того как волнение утихало, он собирался с духом. Райзел обернулся, чтобы посмотреть на Франкенштейна. Лежанка была пуста. Простыни аккуратно сложены, свернуты и лежат на низкой скамье. Ленты не было. Франкенштейн тоже исчез.