Двое незнакомцев, бредущих в снегу

С того места, где они стояли, повозка среди снегов казалась не больше садовой тачки. Черное пятно в застывшем белом море. Снежная гладь отражала холодное солнце так ярко, что слепила, напоминая бескрайнюю равнину из гладкого фарфора; наконец, Франкенштейн, не в силах больше выносить этого блеска, закрыл глаза. Глухо рыкнув, он швырнул последнего из группы мутантов в лужу его собственной бурой крови. Открыв глаза, он не стал оглядываться, а просто вернулся к делу — выслеживанию того, что пустился наутек. Кровавый след пятнал снег — кричаще алый, он словно молил о том, чтобы по нему пошли. Франкенштейн не позволит ему скрыться. Но Райзел видит повозку. Она прорезает две глубокие борозды там, где нет никакой тропы. На ней — опасно накренившаяся груда дров, увязанная так плотно, словно это бесценный груз. Мужчина и женщина, люди уже преклонных лет, стоят по обе стороны от повозки, налегая на неё всем телом. Райзел заворожен. Подобно Сизифу, вечно и неустанно толкающему валун в гору, они борются с неодолимым сопротивлением стихии. Спустя время женщина перестает толкать, и её ладони бессильно ложатся на бедра. Мужчина не замечает, что его спутница остановилась; он продолжает тянуть. Затем женщина срывается с места — бежит — она бросается к волу, хватает поводья и тянет сама. Райзел осознает мгновением позже неё: повозка пошла под уклон. Колеса медленно вращаются против часовой стрелки — они движутся, но движутся назад. Мужчина не знает этого, но его вот-вот раздавит. Женщина не знает этого, но повозка увлечет её за собой. — Франкенштейн. — Да, сэр? — Франкенштейн за его спиной весь подбирается, немедленно прекращая свое занятие. — …Да, Мастер, — поправляет он сам себя. — Помоги им. Франкенштейн поднимает взгляд. На мгновение им овладевает замешательство, пробегает искра сомнения, несогласия. — Как пожелаете. Внизу вскрикивает мужчина. Женщина и вол вторят ему. Прежде чем катящиеся назад колеса успевают задавить человека, Франкенштейн оказывается между ним и повозкой. Едва уловимое движение. Он упирается одной рукой в заднюю часть повозки, затем — обеими. Он широко расставляет ноги и наваливается плечом, словно желая соблюсти видимость усилий. В конце концов, обычные люди не способны остановить полную дров повозку, катящуюся под уклон, лишь одной рукой. Но пока Франкенштейн удерживает повозку, вол начинает биться. Он протяжно мычит и взбрыкивает, внезапно ухитряясь вырваться на волю, а затем опасно проносится мимо женщины, устремляясь вверх по склону, всё дальше и дальше в снега. Франкенштейн связан по рукам и ногам. Оказаться на виду — значит быть загнанным в угол: он мог бы с легкостью затащить повозку на склон и остановить вола, но он не может рисковать разоблачением. Ему приходится и дальше притворяться, будто вес повозки давит на него, пока старик подбегает к нему, стискивает зубы и упирается дряхлыми костями в дерево в попытке облегчить его ношу. Однако каждое мгновение, потраченное на притворную борьбу с повозкой, дает женщине лишнее время, чтобы бежать за волом — а тот несется прямиком к груде отрубленных голов мутантов, подле которой стоит Райзел. У Райзела нет выбора. Он выход ит из тени.

***

— Уф, ну, последний рывок, ещё разок! — Ну же, муженек. Негоже позволять ему затмить тебя! — На счёт «три», — начинает Франкенштейн. — …Три, — быстро произносит он, и повозка чудесным образом высвобождается из рытвины. Мужчина запрокидывает голову и хохочет. Он смеется так неистово, что с его бороды поднимается снежная пыль, а его спутница подходит, замахиваясь кулаком, чтобы ударить его в плечо. Но удар едва ощутим: движение нарочито размашистое, а само касание — долгое. Это не проявление гнева — совсем наоборот; это своего рода пантомима. — Эй, ты, довольно. Поблагодари молодого человека, а не стой и не смейся над его шуткой. Франкенштейн стряхивает снег с брюк. Он быстро возвращает на место вола, который теперь успокоился, и закрепляет упряжь. Его губы сжаты в тонкую напряженную линию. Вол нервно поскуливает. Франкенштейн отступает от него. — Ты видел, как этот высокий статный красавец усмирил Бел? Ума не приложу, что её так напугало, она обычно не такая пугливая. — Прежде чем Райзел успевает осознать её намерения, седеющая женщина берет его ладони в свои и крепко их сжимает. — Как же вам удалось её успокоить? У вас талант, сэр. Дамы у нас в деревненазвали бы вас кем-то вроде заклинателя волов. — Она широко улыбается. — Мы — Стоика. София Стоика. Человек, которому помог ваш крепкий спутник — мой муж, Лука Стоика. А вол, которого вы так ласково усмирили — это Белфрам. — Прошу вас, вы должны позволить нам отблагодарить вас. Без вашей помощи я бы лишилась и повозки, и дров, и Бел. — И своего мужа. — Лука, не драматизируй.. Франкенштейн быстро обрывает их. — Благодарность ни к чему. Мы просто проходили мимо, и нам нужно быть в одном месте. Мы должны поспешить, чтобы успеть до заката. Каждое его слово — ложь. Она легко скользит в извиняющемся тоне Франкенштейна. — Но вы обязаны остаться на ужин! Мы в долгу перед вами. Сама судьба привела вас сюда. Куда же вы направляетесь? До заката осталось всего несколько часов, а до следующей деревни — целый день пути. Каждое возражение — словно наглухо закрытая дверь. Франкенштейн любезно улыбается, но, кажется, всё впустую. Райзел впервые наблюдает за тем, как острый язык Франкенштейна ему изменяет. — Примите мою благодарность, но мы не станем вас обременять. — Вы не навязываетесь. Мы сами предлагаем. — Пред лицом Господа наш долг — помогать ближним, не стоит и поминать об этом. — И если вы думаете, что пред лицом Господа мы позволим двум гостям идти в такой холод — подумайте ещё раз. — Мадам, прошу вас, нам пора в путь. — Господин, вы обижаете мою жену, отвергая её предложение. — Мы никак не можем… — Молодой человек, я настаиваю. Они продолжали обмениваться этими иносказаниями, ведя вежливый спарринг, принятый в приличном обществе. Франкенштейн посмотрел на Райзела; на его лбу выступил пот, а в глазах, пока он говорил, читалось странное выражение. Когда он сказал, что благодарность не нужна, Франкенштейн не кривил душой. Он вовсе не собирался помогать этим людям. Повозка могла соскользнуть. Женщина могла закричать. Мужчина мог упасть со склона и быть раздавленным собственной телегой — это не тронуло бы его. Он прекрасно осознавал, каковы ставки в их вылазке: их не должны видеть. Их не должны слышать. Им следовало держаться подальше от населенных деревень, от россыпи деревень — достаточно малых, чтобы каждый человек знал соседа в лицо; это была запутанная, вечно пульсирующая паутина связей, где слухи распространяются подобно лесному пожару даже в такие лютые зимы. При виде людей им следовало держаться от них как можно дальше, подобно тому как отталкиваются друг от друга одинаковые полюса магнитов. Чужеродный вид учинит погром в закрытом террариуме. Они условились об этом заранее, заключили негласное соглашение. Прошло слишком мало времени, чтобы имя Франкенштейна окончательно стерлось из коллективной памяти этого внешнего мира, и каждое мгновение пребывания на виду на этой дороге заставляло его инстинкты вопить от негодования. Он хотел вернуться к мутантам, с которыми еще не закончил. Он хотел продолжить выслеживать отпечатки в лесу. Он хотел убить того, кто сбежал. Чего стоила повозка дров для таких, как он? Чем была безвременная кончина одной пары в снегах по сравнению с их миссией? Каплей воды в колодце. Неизбежным фактом жизни. — Я готовлю вкуснейшую чорбу де буртэ. Это… это суп из требухи. Уверяю, это не так ужасно, как звучит. На самом деле требуха — не самое главное, важен сам бульон. Кости варятся уже несколько часов, мне осталось только добавить морковь, болгарский перец, петрушку… Райзел пробыл в компании этих людей меньше часа, но они уже начали замечать его странность. Его инаковость. То, как он был незнаком с их супом из требухи — и то, как им самим не хватало этой самой требухи. Франкенштейна беспокоило то, каким Райзел предстает в их глазах. Даже сейчас он то и дело бросал на него мимолетные взгляды, оценивая обстановку. Благородный среди людей всегда будет бросаться в глаза, словно некое физическое несовершенство, изъян, способный вызвать лишь гнев. Их новые человеческие знакомые держались поближе к Райзелу, ведомые интуицией. София и Лука Стоика на ходу плотнее запахивали одежду; их дыхание превращалось в пар, пока они говорили и смеялись; они шмыгали носами и спотыкались в снегу. Даже Франкенштейн растирал ладони, пытаясь согреться. Райзел не знал, было ли это притворством. Сам же Райзел, неспособный по-настоящему чувствовать холод, не выказывал ни малейшего беспокойства. Сколько бы они ни шли, его дыхание оставалось ровным, шаг не замедлялся, а лицо не розовело. Франкенштейн прикрывал руками свое раскрасневшееся лицо, покрытое первой щетиной; он медленно и осторожно выдыхал, стараясь удержать тепло. — Благодарю вас. Но… мы никак не можем войти в ваш дом… без подарков, — Франкенштейн продолжал свой натиск. — Подарки? — О, помилуйте. Благородные-предатели разорили селения вдоль этой горной гряды. Эти люди не понаслышке знают о существах, подобных Райзелу. Мутантов они называют гулями, а Благородных — вампирами. Райзел замечает кресты, припрятанные в складках мехового пальто миссис Стоика. Чётки, многократно обернутые вокруг запястий мистера Стоика. В мешке, притороченном к волу, необъяснимым образом лежит чеснок. Райзел знает, какое иное применение могут найти дрова в этой повозке. Всё это — меры предосторожности, средства защиты; они носят эти вещи на себе так же привычно, как пальто в холод; для них это разумные, необходимые инструменты. Райзел знал это, знал всё это — и всё же поддался порыву. Тогда он был заворожен. Он видел не просто повозку или вола, но самих людей. Он вглядывается в округлое лицо Софии Стоика, в глубокие морщинки в уголках её рта, когда она говорит о сушеном сладком перце, который добавит в суп, о хлебе вприкуску — «может, он и черствый, но всё ещё хорош, обещаю». Он не понимает ни слова из того, что она говорит. «Будет тепло, у нас открытый очаг, жаровни, обещаю». Он не имеет ни малейшего представления о вещах, о которых она вещает. Он не может постичь, как она может так легко раздавать обещания. Но он всё равно продолжает смотреть. Райзел никогда не встречал другого человека. Не в эту эпоху. Он не видел людей с тех самых пор, что миновали тысячелетия назад, когда двери Лукедонии ещё были открыты, когда его народ строил мосты к материку, создавал связи с его обитателями… связи, которые он разрывал одну за другой, раз за разом. Словно обрывал лепестки у цветов, вырывал траву из земли, пока узы не оказывались разрушены, отсечены. Было нечто ужасающее в том, как эти разорванные пары тянулись друг к другу, словно надеясь каким-то образом вновь стать единым целым. Было нечто ужасающее в том, чтобы наблюдать за борьбой мужа и жены. Наблюдать, как они катят валуны в гору. Он поддался. И когда София Стоика кладет руку на поясницу Франкенштейна, приглашая его в их маленький коттедж в уютной деревне, Франкенштейн сглатывает и смотрит на Райзела, словно рыба, выброшенная на берег. Оказавшийся в западне. Насекомое в паутине. Пойманный. Его глаза расширены от тревоги; кажется, он, как и Райзел, понятия не имел, как существует цивилизованное общество за пределами Лукедонии. Франкенштейн не видел другого человека уже десять лет. — Всего одну тарелку супа, — предлагает миссис Стоика. Она смотрит на темнеющее небо. Райзел мгновенно понимает причину её неистовости, ту отчаянную борьбу, которую она ведет против Франкенштейна. Страх пропитывает воздух, подобно дуновению гнили. Она боится за них. За этих незнакомцев на глухом перевале. — …Всего одну ночь. Франкенштейн переводит взгляд на Райзела. Он произносит вслух: — Вам решать, сэр. Все глаза обращаются к Райзелу. Одной-единственной фразой Франкенштейн выдал своё подчинение. Это шокирует супругов Стоика так же сильно, как и самого Райзела. Все замерли в ожидании его решения. Райзел кивает в знак согласия. Франкенштейн впервые смотрит миссис Стоика прямо в лицо. — …В таком случае, лишь одну ночь, добрая госпожа. — Kala NEA! — провозглашает мистер Стоика и оставляет Белфрам, чтобы проводить Райзела внутрь. — Но, господа, мы всё ещё не знаем ваших имен. — Какая оплошность с моей стороны, — говорит Франкенштейн. — Я — Фредерик. Позвольте представить вам… моего нанимателя. — Он указывает на Райзела обеими руками, низко склонив голову. — Его Светлость, праведный и милосердный сэр Райзел. На этот раз воздух наполнил внезапный всплеск эмоций Франкенштейна. Это был тяжелый вздох. Расслабление мышц; признание поражения или же капитуляция. Он с самого начала хотел принять их предложение. Но он чувствовал стыд за это желание. Даже несмотря на то, что решение принял Райзел. Деревня Бран — это перевалочный пункт на извилистом перевале Быргэу, что пролегает вдоль границ Трансильвании, Молдавии и Буковины. Расположенный высоко в туманных Карпатах, он был одной из тех малых крестьянских общин, находившихся под властью различных румынских лордов, которые предпочитали никогда не наведываться в эти края, если была такая возможность. Весной и летом перевал изобилует дичью и птичьим пением, это благодатный край для сбора грибов, но зимой он превращается в тюрьму. Окруженный снежными бастионами и замерзшими реками, зажатый среди холмов, поросших высокими стройными хвойными лесами, Бран почти полностью отрезан от соседних деревень. В зимние месяцы никто не может ни покинуть Бран, ни попасть в него. Связь и возможность передвижения полностью прерываются; в густом снегу невозможно проехать на экипаже, и даже лошадь не выдержала бы путешествия к цитадели в таких условиях. Высоко в горах воздух разрежен, и у чужаков, не привыкших к высоте, возникают трудности с дыханием. За те несколько часов, что Стоика отсутствовали, края двери их коттеджа уже успели примерзнуть к земле. Франкенштейн быстро разбирается с этим парой точных ударов топором Луки. Пробившись сквозь заваленную снегом дверь, они один за другим заходят внутрь, а затем Франкенштейн вместе с мистером Стоика, преодолевая сопротивление снега, с силой захлопывают дверь перед лицом разбушевавшейся стихии. Райзела окутывает запах готовящейся еды. Теплый пар дымкой поднимается из соседней комнаты. Это аппетитный, домашний аромат. На одно острое мгновение ему кажется, что он вернулся в особняк, а Франкенштейн — на кухне. Миссис Стоика спешит к плите, а мистер Стойка прямиком направляется к камину, чтобы подбросить дров. Спустя некоторое время Франкенштейн, ко всеобщему удивлению, следует за Софией, и Райзел слышит, как они вполголоса переговариваются над котлом. — Господин Фредерик, нет! — Ни один гость не помогает хозяевам на кухне. — Прошу вас, считайте это платой за кров и стол. — Ни в коем случае, это моя благодарность за ваше геройство. — Нет, то был лишь долг, который я обязан был исполнить. — Нет… — Миссис Стоика… Взгляд Райзела блуждал по комнате, жадно впитывая обстановку. Коттедж семьи Стоика был совсем крошечным: будь Франкенштейн хоть немного выше, он упирался бы головой в потолок. Но здесь было уютно, и даже Райзел мог это оценить. Его заворожили расписные яйца на полках и маленькие фигурки людей. Должно быть, святые. Внимание Райзела остановилось на кресте над камином. Крупном и тщательно начищенном. — Вы ведь православный, не так ли? — спросил мистер Стоика. Райзел не понял сути вопроса. Но мистер Стоика лишь усмехнулся, заметив недоумение на его лице. — Ваша серьга. Вот почему я спрашиваю. — Он слегка приподнял руку, указывая на неё. — Ничего такого. Просто отрадно видеть. Сочтите меня подозрительным, господин, но Бел — отличная судья характеров. И ваш спутник ей не больно-то понравился. Совсем нет. Я всё не мог понять, отчего Соф была столь настойчива, пока не увидел вас. Райзел бессознательно коснулся пальцем серьги. Это был лукедонский крест. Эмблема Лорда. Такой же символ красуется на Рагнароке Лорда, покрытый позолотой. Что ж, это было символично: крест Райзела связывал его с его Лордом, крест семьи Стоика — с их Богом. Мистер Стоика понимающе вздохнул. — Гули и стригои боятся креста. Вы мудро поступаете, что носите его, — мягко промолвил он. Некоторое время Райзел пребывал в молчании, пока его внимание не привлекла одна из фигурок. Мужчина, держащий женщину за плечи и склонившийся к ней так, словно просил её обернуться. Однако руки женщины были приподняты, а лицо отвернуто в сторону. Они не были похожи на святых. Райзел не знал, кто они. — Фигурки приглянулись, верно? — отозвался мистер Стоика со своей табуретки. Он возился у огня и даже не поднял головы. — Это старая народная легенда. И весьма зловещая. Желаете послушать? Райзел сел. — Пожалуйста. Мистер Стоика улыбнулся, глядя в пламя. — Жили-были молодые муж и жена, и любили они друг друга очень, очень сильно. Но однажды женщине повстречалась гадюка и ужалила её прямо в грудь. Жена умерла от яда и сошла в мир теней, куда отправляются души всех смертных. Муж, вернувшись домой и найдя жену бездыханной на полу, был вне себя от горя. И тогда он совершил то, на что ни у одного человека не хватало смелости. Он сам спустился в подземное царство, где встретил Мрачного Жнеца. Он потребовал вернуть ему жену. Смерть, проявив щедрость, заключила с ним сделку: он может найти и забрать свою жену, может даже вернуть её в мир живых и спасти её; однако, если он сделает это, он никогда, ни единого раза не должен смотреть ей в лицо. Муж согласился. Он отыскал супругу и привел её обратно в их дом, где зажили они поистине чудесной жизнью, радуясь каждому дню и ночи и празднуя рождение многих детей. Но однажды мужем овладело любопытство. Он не смог сдержаться. И он повернулся, чтобы взглянуть на свою жену. Жена его, родившая ему троих детей, оказалась гнилой с лица. На месте глаз — черные дыры. Челюсть отсутствует. А кожа кишит личинками. Мистер Стоика подбросил в огонь еще одно полено, сосредоточенно хмуря брови. Райзел ждал. Мистер Стоика обернулся, заметив сосредоточенное выражение на его лице. — …О, вот и всё. Конец. — …Но что сталось с мужем и женой? — обеспокоенно спросил Райзел. — Не знаю. На этом история обрывается. Её лицо сгнило. — Он хмыкнул и хлопнул в ладоши. — Полагаю, мораль тут в том, что не стоит совать нос не в свои дела. Не задавай вопросов, если не хочешь услышать ответ. Порой лучше пребывать в неведении. Что-то в этом роде. — Мистер Стоика негромко хмыкнул. — О, сэр, ну и вид у вас. Я ведь говорил, что сказка зловещая, не так ли?! Мрачность истории его ничуть не задевала. Но Райзела это озадачивало: если человек заключил сделку, зачем же ему её нарушать? Почему он обязан был смотреть на жену? Если муж действительно любил свою супругу, почему её облик должен был отвратить его? Разве это имело значение? Было, однако, и кое-что ещё — нечто, беспокойно свербящее в самых потаенных уголках сознания Райзела, неумолимо вздымающееся, подобно волнам… эта история была ему знакома. Словно… дежавю. Слышал ли он её прежде? Знает ли он эту легенду? После недолгих раздумий Райзел вздохнул и переключился на другие мысли. Должно быть, это просто ошибка; он не мог слышать эту историю раньше. Она — человеческая, а он — нет. Всё очень просто. Вскоре появились Франкенштейн и миссис Стоика, таща огромный котел супа — самый большой из всех, что Райзел когда-либо видел. Даже Франкенштейн выглядел гордым — а ведь он и сам был отменным поваром. Мистер Стоика накрыл на стол и проводил Райзела к месту, где все они собрались для трапезы.

***

— Погодите! Погодите, мистер Фредерик! Мы еще не сотворили молитву, — миссис Стоика похлопала ладонью по столу. — Посмотрим. Поблагодарим нашего Господа за добрых незнакомцев, что избавили нас сегодня от многих бед... — Она улыбнулась Райзелу. — И за друзей, с которыми мы можем это разделить. Миссис Стоика повернулась к мужу и с нежностью сжала его плечо. — Я благодарна за то, что жива. Мистер Стоика посмотрел прямо на Франкенштейна, который в этот миг решил проявить необычайный интерес к своей ложке. — Я благодарен за рассудительность моей жены. Благодарен за то, что гули не сожрали ни одного из нас с начала зимы! Ха-ха! Мистер Стоика повернулся к Райзелу, и Франкенштейн тут же перестал сверлить взглядом приборы. — Ах, мой наниматель… Райзел поднял руку. Голос Франкенштейна застрял у него в горле. Он замолк так внезапно, словно его поразил какой-то недуг. Но это был долг, который Райзел мог исполнить — ритуал выражения благодарности. Это он понимал. Он вступил в общую беседу впервые за вечер: — Я благодарен за встречу с вами. Франкенштейн выглядел потрясенным. Затем выражение его лица изменилось, брови сошлись к переносице; он опустил взгляд, словно в немом укоре самому себе, и отвернулся. — О, сэр. Райзел. Это очень мило. — Аминь, господин Райзел. Настала очередь Франкенштейна. Франкенштейн потирал большим пальцем ложку, лежавшую на столе. Он сглотнул. — …Я благодарен за этот вкусный суп. Чета Стоика выждала еще немного. Но Райзел понимал: на этом всё. — Аминь, — закончил Франкенштейн. — Аминь. — Аминь и на это, мистер Фредерик. Все принялись разливать еду по тарелкам. Заметив, что Райзел так и не притронулся к трапезе, Франкенштейн заменил его пустую миску своей, уже наполненной, и начал всё сначала. Он отломил для него большой кусок хлеба. Намазал его маслом. А затем обмакнул его в суп. — Разве я не сдержала обещание, сэр? — миссис Стоика наклонилась к нему. — Разве суп не хорош? — Обещание сдержано, — произнес Райзел в перерыве между маленькими кусочками хлеба. — Он горячий и сытный. В нем много всякого. Ничего подобного я прежде не пробовал. — Еще бы, Сэр. Чорба де буртэ моей жены — лучшая во всем Баргау. — Ей не помешало бы несколько изысков, — вставил Франкенштейн и отхлебнул из своей миски так, словно дегустировал изысканное вино. — На вкус моего нанимателя она немного пересолена. — Сэр Райзел, неужели это правда?! — Всё в порядке. — О, ну разумеется, Сэр ответит именно так. Он же сэр! Соф, он обязан хвалить твой суп. — Ну, и чья же это вина? Твоя лесть меня совсем испортила, Лука. «Лучшая в Баргау»… Ты хоть знаешь, насколько велик Баргау? — Ваше слово не нарушено, — повторил Райзел, и Франкенштейн, сидевший рядом, казалось, подавил легкую усмешку. — Уверяю вас. Пока они ели, шел разговор. Супруги уже убедились, что Райзел и Франкенштейн — люди странные, даже более чем: их застали в пути среди глубоких снегов без багажа и провизии. Вскоре беседа коснулась цели их путешествия — Стоика спросили, куда они направляются, откуда прибыли и кто они такие. Но на этот раз Франкенштейн ответил без промедления: — Мой наниматель, сэр Райзел — дворянин из самых восточных окраин Византии. Вот почему его обычаи могут казаться столь необычными, и я прошу вашего понимания. — О, это не имеет значения, — отозвался мистер Стоика. — Лишь бы вы не были венграми. Ха-ха! — Лука! — прикрикнула миссис Стоика. Она прошептала ему, но достаточно громко, чтобы слышали все: — Наши гости не хотят слушать о войне. — А что насчет вас, молодой человек? Франкенштейн аккуратно сложил салфетку, не подав и виду, что услышал вопрос. Все взгляды за столом по-прежнему были устремлены на него. — Я? — переспросил Франкенштейн. Так, словно в этих краях было не принято интересоваться делами подчиненных. — Да, вы. — …Я издалека. Я из… — Райзел почти видел, как в голове Франкенштейна заскрежетали шестеренки, — с самых низовий Дуная. — О, так мистер Фредерик из латинян? — Да, — натянуто подтвердил Франкенштейн. — А, ни за что бы не догадался! Вскоре кто-то вспомнил, что в доме есть медовуха, и, осушив один кубок, Франкенштейн заметно оживился. Супруги Стоика принялись рассказывать, как торговец волами обманом заставил их купить Белфрам и как это обернулось скрытым благословением, ведь они всем сердцем привязались к животному. Они вспоминали последние празднества, на которых танцевали; мистер Стоика даже спел песню, которая, по его словам, в тот день часами оглашала окрестности. В какой-то момент миссис Стоика вскочила, чтобы достать расписные яйца и похвастаться ими. Смахивая пыль, она случайно столкнула одно с полки и вскрикнула — но, к счастью, Франкенштейн среагировал мгновенно и поймал его. — Какие ловкие руки, мистер Фредерик! С вами ни мужья, ни яйца не пропадут! А теперь идемте, взгляните на мои сокровища. Это еще с прошлого года: красные, желтые и самая малость синего. Ну, что скажете? Что скажете? — Я… не думаю, что моё мнение имеет большое значение, миссис Стоика. — Глупости. Раз у вас нашлось время критиковать мой суп и кухню, то вы просто обязаны иметь мнение о моих расписных яйцах. — Вам нужно больше синего. Вот это мне нравится — искусно расписано. И симметрия соблюдена. — Я так и знала! Пока они увлеченно беседовали, губы Франкенштейна то и дело кривились в улыбке: с каждым разом она давалась ему всё легче и выглядела всё искреннее. Когда он вступал в разговор, его голос звучал непринужденно. Райзел же благодушно беседовал с мистером Стоика. — Так много времени прошло с тех пор, как у нас были гости, — произнес мистер Стоика, глядя на обоих спутников и на самого Райзела с одинаковой теплотой.— Давно никто не заглядывал. Наша деревня становилась всё меньше, и меньше, и меньше. Так было не всегда, сэр Райзел. Когда-то здесь кипела жизнь, всё цвело, было много женщин и детей. Танцы, предания… Райзел слушал. — …Звучит чудесно. Я был бы рад посетить это место в те времена. — Он вздохнул, не отрывая взгляда от добрых глаз мистера Стоики. — Почему же они ушли? — Почему? Ха-ха… — Мистер Стоика на мгновение прикусил губу, внезапно посерьезнев. — Мы народ суеверный, сэр Райзел. У нас была легенда, и все мы верили в её правдивость. Райзел подался вперед. Обычно этот жест делает Франкенштейн, когда считает, что Райзел еще не закончил свою мысль; это знак признания: он слушает. Он готов внимать. — О, вам она не понравится, — мистер Стоика издал горловой звук и хлопнул ладонью по столу. — Если вам не пришлись по душе «Муж и жена», то и эту историю вы точно не оцените. Она глупая и всё в таком духе. — Вы можете говорить что угодно, — произнес Райзел. — Я не сочту это глупостью. Мистер Стоика добродушно хмыкнул. — Что ж. Ладно. Жил-был однажды врач. Он был хорошим врачом, честно лечил своих пациентов. Но однажды его больной оказался на пороге смерти, и лекарь был бессилен… И он поведал историю. Она была немного иной, слегка искаженной. Но боги сказали: в конце концов все люди должны умереть. Однако высокомерный врач всё равно не желал с этим мириться. И тогда дьявол сказал: «Я дарую тебе бессмертие». Райзел уже не был уверен, что из этого правда — важно ли врачу вообще победить смерть? Заботят ли его умирающие пациенты? Он пытался рассуждать здраво, пытался вслушиваться в рассказ, но всё сливалось в фоновый белый шум. Единственное, что Райзел слышал — вой ветра за окном, шорох снежных вихрей, бьющихся в дверь, пульсацию крови в жилах хозяев, копошение крыс под половицами… кровь внутри них… и он осознал, с запозданием, что это — признак нарастающей паники. Райзел перевел взгляд на Франкенштейна, в смутном ожидании ища на его лице признаки шока или возмущения. Но Франкенштейн смеялся вместе с миссис Стоика. Он не слушал. Он беззаботно смеялся, пока хозяйка показывала ему свою вышивку. — А это узор, который я начала к празднику следующего года. — Хм. Весьма искусная работа, — Франкенштейн достал свой монокль. Миссис Стоика приподняла ткань поудобнее, и Франкенштейн принялся разглядывать её едва ли не вплотную. — Двусторонняя. Невероятное мастерство. Многое из того, что говорят о Франкенштейне, либо недосказано, либо приукрашено, либо вовсе ложно. Теперь это лишь вязь из слухов — скорее предание, чем истина. Подобно фигурам на полотне миссис Стоика, Франкенштейн превратился в переплетение стежков, на которое — к добру ли, к худу — и люди, и благородные проецируют собственные убеждения и фантазии. Франкенштейн становится именно тем, кем они хотят его видеть. Изо всех вопросов, что чета Стоика задала Франкенштейну, изо всего, что он на ходу выдумал в ответ — «Откуда вы родом?», «Каково ваше прошлое?» — Райзел осознал, что не знает ответа ни на один из них. Он не имел ни малейшего понятия, что такое Дунай или кто такой латинянин, — знал лишь то, что Франкенштейн ответил так же, как и всегда. Уводя в сторону. Пока Франкенштейн вновь смеялся в окружении людей, без труда вплетаясь в их беседы, их обычаи и повадки, их суждения и опасения, Райзел наблюдал. И теперь его взгляд был устремлен лишь на Франкенштейна. Он не мог оторвать взгляда. Словно человек, которого неодолимо влечет к благородному при их первой встрече; точно так же, как чету Стоика поначалу влекло к Райзелу. Райзел осознал — и осознание это казалось почти нелепым — что Франкенштейн для него такой же чужак, как и супруги Стоика. — Как вам удается этот крестообразный стежок? — размышлял вслух Франкенштейн, когда легкое дуновение сквозняка бросило вышивку ему в лицо. Он отстранился. — Как вы добиваетесь такого… столь безупречного исполнения? — Мистер Фредерик, — отозвалась миссис Стоика с восторгом, — неужели вам нравится шитье? — Я, э-э… — мускул у губ Франкенштейна дрогнул. — Я портной. — Сэр Райзел нанимает вас в качестве портного? — …Помимо прочего, да. Я шью его одежды. — Что ж, мистер Фредерик. По рукам. Вы расскажете мне о тех «изысках» для супа, о которых упоминали раньше. А я открою вам семейный секрет этой вышивки. — Договорились, миссис Стоика. — Договорились. Франкенштейн аккуратно сложил вышивку, и они еще немного поговорили о других блюдах, которые оба умели готовить. Миссис Стоика от души смеялась. Но Райзел чувствовал, как к голове подступает жар. Их эмоции зашкаливали, выплескиваясь на него; голос миссис Стоика становился всё громче, и вечер принял иной оборот, когда её следующая речь стала слегка невнятной. Она, с лицом, раскрасневшимся от выпитого, положила руку на плечо Франкенштейна и тепло произнесла: — Я бы хотела, чтобы у меня был такой сын, как вы. Если бы мы могли… если бы у нас… если бы у нас могли быть дети, если бы у нас был сын — он был бы сейчас вашего возраста… Улыбка исчезла с лица Франкенштейна. Мистер Стоика с протяжным, шумным скрежетом подтянул к себе через весь стол остатки медовухи. — Не слушай хозяйку. Она выпила на пару кубков больше, чем стоило, — проговорил он, наливая Франкенштейну последний кубок. — Сынок.