Двое незнакомцев, бредущих в снегу

Он слышал, как они звали через пролив — там, далеко, в своих домах и постелях, в чужих краях; они рыдали, и души их тянулись вслед за благородными, возвращавшимися на остров. Обречённые люди, которые ещё не утратили силу, чтобы взывать о помощи. Они звали. Благородные слушали, но никто не оглянулся. Райзела там не было — он был на острове; расправив крылья, он собирал кровь тысячи еретиков. Он вырывал жизнь из жил мятежников, словно птица, пьющая нектар. Некоторые из них были предателями, повернувшимися спиной к своему Лорду, но другие просто были верны кому-то другому. Неважно кому: Ноблесс вынес им приговор. И всё же они кричали, как дети. Позже Лорд пересказал ему всё. Он рассказал, как ступил на материк, чтобы лично оценить масштаб разрушений. Он поведал о том, как благородные обустраивали там свои жизни, за проливом, в своих домах и постелях, в чужих краях, которые они называли домом. Он рассказал о сломанных мечах, разбросанных словно листья, о мутантах в огромных ямах, об обезглавленных телах и странных погребальных обрядах, призванных помешать мертвецам восстать. Чесночные венки, отгоняющие зло. Деревянные колья, которые вбивают в грудь. Молитвы против сглаза. Война, опустошившая те земли, коснулась и их маленького острова. Они стояли на краю полуострова, наблюдая, как последние лучи солнца ускользают за горы, и Лорд сказал ему: — Уверен, так будет лучше. Почти уверен. На все сто. Супер-пупер. Ага. Он говорил так напористо, так твердо, словно сам отчаянно хотел в этом убедиться. — Разве контракты не порождают страсть, страсть — одержимость, а одержимость — жажду власти? — Лорд посмотрел на него тихо и искренне, зная, что Райзел никому не расскажет. — Ну… Опаньки. — А как же те, кто был согласен? — спросил Райзел. — Те, кто сам выбрал быть связанным? Лорд улыбнулся. — Если один из нас станет тираном, каяться придётся всем. Если мы не можем коснуться их, не обжегшись, то не стоит и пытаться. Это цена силы. Это — Noblesse Oblige. Лорд обернулся, его глаза вспыхнули алым, а давление в воздухе начало нарастать, подобно невидимому глазу бури, пока не явился Рагнарок — мягко, словно вздох. Перед ними высился великий мост, веками стоявший незыблемо — колосс, соединяющий два мира. Тогда он всё ещё был прекрасен: серебро и хром, готические шпили, отражающие заходящее солнце. — Они будут править собой сами, Кадис Этрама ди Райзел. Мы им не нужны. Лорд обрушил Рагнарок на великий мост, разрубая его надвое и вырывая Лукедонию из мира людей. Одним махом чары и аура, удерживавшие Лукедонию в фиксированной точке реальности, были уничтожены. Лукедония мгновенно исчезла из материального мира, перейдя в релятивистский режим: она была там — и не там. Везде и нигде. Она оказалась в суперпозиции состояний, непознаваемая; лишь наблюдая за Лукедонией, можно заставить её принять одно-единственное состояние. Пусть и ненадолго. В далёком будущем один человеческий физик проведёт знаменитый мысленный эксперимент о коте в коробке. Мёртвом и живом одновременно. Но сейчас Райзел лишь смотрит, как мерцает Лукедония, как мерцает материк. Целая нация исчезла. Только тогда, когда молот уже обрушился, Райзел пересилил свою нерешительность и жадно спросил его: — Каково это — быть с человеком? Чувствовать их сердцебиение. Видеть сны, как они? Чувствовать то же, что и они? Как они это выносят? Лорд нежно посмотрел на него. — Понятия не имею. Позже, когда Райзел охраняет сон Франкенштейна, стоя над его погруженным в беспамятство телом и наблюдая, как его грудь вздымается и опускается — всё быстрее и быстрее; он прижимает руку к собственной груди, к этой своей физической имитации, чувствуя, как колотится сердце, как легкие работают на пределе, как никогда прежде, заглатывая воздух огромными глотками, словно он — новорожденный, делающий свой первый вдох. Как он это выносит? Как он это делает?

***

Холодный ветер хлещет по деревьям, проносясь между тесно прижатыми друг к другу домами и заборами; он издает тихий свист, который звучит одновременно и близко, и далеко. Словно шепот под ухом или далекий крик. Снег падает хлопьями, и снежинки остаются там, где касаются его черного лукедонского одеяния. Райзел идет по заснеженной тропе, минуя несколько домов и амбар, где в общем загоне вместе с другими животными неспокойно ворочается Белфрам. Райзел идет и думает. Значит, вот так здесь живут люди. В кедровых домах под соломенными крышами, в хижинах, сгрудившихся вместе, с длинными полосами общинных земель, на которых они вместе трудятся со сменой сезонов. Хотя дома невелики, в небо струится дымок — это горят камины. Где есть человечество, там есть свет и тепло. Райзел проходит мимо каменного колодца, маленькой мельницы. Рядом с ней — деревенская часовня, а неподалеку кладбище, заметное лишь по верхушкам черных надгробий, выступающих из-под снега. Где есть человечество, там есть любовь и память о ближнем — даже после смерти. Грунтовая дорога, ведущая из Брана, скрыта под многодюймовым слоем снега; следы, оставленные вчера семьей Стоика, Белфрам, Райзелом и Франкенштейном, исчезли. Кругом лишь ровные белые равнины. Кажется, будто никто никогда не приходил сюда в гости и не ступал по этой тропе. Когда Стоика проснутся днем, всё будет выглядеть так, словно у них в доме никогда и не было постояльцев. Они, подобно ночным ворам, заберут с собой даже память… Райзел смотрит на холмы. Лес, по которому он бродил последние несколько недель, находя прибежище в его спасительных тенях, теперь высится перед ним, точно незнакомец. И все же Райзел направляется именно туда. На склоне виднеется цепочка новых следов, удивительно легких. Райзел ступает в снег, и тот тает, физически отталкиваемый его аурой. Он спешит туда, где они оставили вчерашних мутантов, — но их нет на месте. Райзел опускается на колено, осматривая свежеразрытую землю. Франкенштейн потрудился на славу. Он избавился от тел. Он предпочел похоронить их, а не сжигать, заботясь о том, чтобы не переполошить обитателей соседней деревни. Здесь два холмика, скрывающие засыпанные ямы: один для тел, другой для голов. Видно, что это потребовало огромных усилий. Но больше всего Райзела поражают — по какой-то неведомой причине — большие плоские камни у подножия насыпей. Камни выровнены и очищены, словно их обтесали и подготовили, прежде чем установить как надгробия. В этом финале было нечто иное, чем во всех предыдущих. Даже для мутантов, здесь, высоко в холодных горах, Франкенштейн устроил человеческое погребение. Освященную могилу. Райзел идет дальше по тропе, но следы Франкенштейна уже наполовину замело снегом. Кроме леса, Райзел не представляет, куда тот мог уйти. Он бредет наугад, отводя ветви и отталкивая плотный снег; он продвигается медленно. Спустя время следы Франкенштейна исчезают окончательно. Райзел оглядывается: деревья здесь стоят гуще, а ветер откуда-то издалека свистит всё яростнее. Всё, что он видит — белый снег и бесконечные деревья, тянущиеся во все стороны. Франкенштейн может быть где угодно. Он может найти его, и довольно легко, но для этого придется прибегнуть к их связи. Райзел не уверен, хочет ли он этого. Это не чтение мыслей или обмен образами между благородными — эти узы ведут прямиком к душе Франкенштейна, и открыться им — значит подставить Франкенштейна под прямой удар своего собственного существа. Он видел, что произошло с ним в момент заключения контракта. Насколько ошеломляющим это было. И всё же отчаяние нарастает. С каждым мгновением, потраченным на раздумья, Франкенштейн оказывается на шаг дальше. У него нет иллюзий относительно собственных способностей; с того момента, как они покинули Лукедонию, бремя лидерства перешло от Райзела к Франкенштейну. Именно Франкенштейн вел их весь этот путь. Именно Франкенштейн выслеживал мутантов. Именно он руководил расследованием. Без Франкенштейна Райзел — лишь лист на ветру, хрупкий и сбившийся с пути; иностранец, потерянный и неприкаянный. Если Франкенштейн уйдет в Карпаты один, Райзел никогда его больше не найдет. Дыхание Райзела учащается. Его челюсть дрожит, но не от холода. Он чувствует себя несостоятельным, бесполезным. Страх — это не та эмоция, что должна существовать в Ноблесс. Шаг Райзела тоже ускоряется, он продирается сквозь слякоть и снег, отводя узловатые ветви, чтобы проложить путь. Но всё бесполезно. Он лишь всё глубже впадает в смятение. В этом нет смысла. С тем же успехом он мог бы толкать в гору рассохшуюся телегу. Или катить камень на вершину. Райзел делает вдох. Делает выдох. Его дыхание невидимо в воздухе. Его глаза вспыхивают, и он открывает связь.

***

— руки пульсируют, сила гудит в них, и это, признаться, приносит почти упоение; чувствуешь мощь, когда кости с приятным хрустом ломаются о камень, и еще больше — когда они начинают дергаться, суча конечностями, точно беспомощные, опрокинутые на спину насекомые — слепые метания, бесполезная тактика — тупица, идиот — он извивается, пасть широко скалится, обнажая слишком много зубов — прыжок — уходит! Не в этот раз — через заросли, наперерез — рука снова на его горле — попался как идиот, боже, какой же ты тупой, никчемный придурок, который... — Кто здесь? — Кто-то слушает? Что происходит. Колени слабеют. — Кто... Кто ты такой? — Чужая сила нарастает, обволакивает — тело реагирует на вторжение — внутри всё горит — чувство... оскверненности... Вон! — реагирует инстинктивно — бьется, как беспомощный перевернутый жук, раздирает собственную грудь — УБИРАЙСЯ, УБИРАЙСЯ — выпускает мутанта — не может иначе — безвольно разжимает руки и отшатывается — такая дезориентация... такая мощь... Это Вы? Мастер? Это Вы? — мутант бросается вперед — Мастер? — удар в голову, он теряет равновесие — в падении — сдирая кожу с половины лица начисто—

***

Потребовалось всего несколько драгоценных минут, чтобы на предельной скорости добежать до места, где чуть ниже по склону находился Франкенштейн. Контакт был мимолётным, но этого хватило. Райзел легко последовал по связующей их нити и вскоре настиг Франкенштейна на небольшой просеке впереди. Приблизившись, он увидел, что деревья повалены мощным выбросом силы, а снег частично подтаял. Пятна крови испещрили землю. Райзел вошел на просеку. Он услышал Франкенштейна прежде, чем увидел его. — …не находишь? Я восхищаюсь твоими сородичами там, внизу, знаешь ли. Ни один из вас не сдал своего создателя. Очень отважно. Или же никто из вас просто понятия не имеет, кто стоит на вершине вашей пищевой цепочки. Тогда это просто непроходимая тупость. Раздался звук бульканья. Звуки борьбы. — Представь себе. Вверить свою жизнь какому-то ничтожеству, которого ты в глаза не видел. Если бы я собирался лизать сапоги благородному, я бы сначала разузнал, из какой кожи они сделаны. Убедился бы, что это в моем вкусе. Послышался тошнотворный хруст — это череп ударился о камень. — Я… я же говорил тебе… я ничего не знаю! — прорычал мутант. Его голос не был таким искаженным или скрипучим, как у остальных; он звучал на удивление чётко. — Я просто… я просто извозчик! Я на жизнь зарабатывал тем, что водил лошадей! — Поправочка. Ты зарабатывал этим на жизнь. — Нет! Нет, нет, послушай. Послушай. Я просто… я из деревни Банффи. Меня укусил мутант… и я стал таким. Я не хотел этого. Я не хотел становиться монстром. Мне пришлось бросить дом. Я потерял… всё. Я всего лишь третье поколение, я… я ничего не знаю! Райзел вышел на небольшую поляну. Она была окружена свежесломанными деревьями, на земле виднелись следы когтей и быстро замерзающая кровь. Франкенштейн держал за шею того самого мутанта, что сбежал накануне. Мутант балансировал на цыпочках, стараясь не смотреть на него. — Смотри на меня, — прорычал Франкенштейн. Мутант повиновался. — …По пути сюда я проходил Банффи. Банффи заброшен. Знаешь, почему? Глаза мутанта метнулись в сторону — его поймали на лжи. — Я не знаю… В памяти Райзела всплыли пустые остовы домов, проваленные крыши и черное, обугленное, заледенелое дерево: Банффи, среди руин, в которых он когда-то отдыхал. По инициативе Франкенштейна они провели там одну ночь. Тот разломал стены дома на дрова. Использовал бронзовый церковный колокол вместо котла для готовки. Райзел не знал названия этого места. Он не знал, что Франкенштейн — знал. Франкенштейн рывком вздернул мутанта с камня и тут же с силой приложил обратно. Тот лишь сдавленно захлебнулся воздухом. — Ты не знаешь? — переспросил он. — Что ж, не утруждайся. Потому что я — знаю. Я знаю, что произошло… — Глаза Франкенштейна опасно сузились, а хватка на горле стала еще крепче. — Полагаю, ты укусил человека. Затем этот человек укусил другого. Тот — следующего, и так далее, пока мне не пришлось похоронить за своей спиной все Банффи целиком, не так ли? — Я… я так хочу пить! — прохрипел мутант в отчаянии. — Я… я умру без крови… ты понятия не имеешь, какой голод я чувствую… как всё пересохло внутри… я умру. Франкенштейн проигнорировал его слова. — Тебе удалось сохранить рассудок, и все же ты рыскал вокруг, кусая людей… словно пес, готовый броситься на каждую встречную ногу. Неужели твой хозяин не обучил тебя манерам? Мутант вцепился когтями в руки Франкенштейна, но тот вновь поднял его и обрушил оземь с тошнотворным глухим ударом. — П-пошел ты… Я никогда не предам хозяина. — И чем же твой драгоценный хозяин ценнее тех мутантов? Мутант тяжело дышал. Его рот был полон острых, зазубренных, изменивших форму зубов. Он повел носом, вытягивая шею и внезапно дернувшись. Франкенштейн вздрогнул, но хватку не ослабил. Даже на таком расстоянии Райзел каждой клеточкой своего существа ощущал, как кровь Франкенштейна течет по его скрытой от глаз стороне лица, сбегая тонкими струйками. Глаза мутанта расширились. Он глубоко вдохнул, издав стон, похожий на блаженство — на экстаз. Он жадно подался к Франкенштейну, задыхаясь: — Ты… человек? — Поторапливайся. Пока он не пришел, — продолжил Франкенштейн. — Кто твой создатель? Мутант едва мог сосредоточиться, возбужденный запахом крови, заливающей всё вокруг. — Я думал, ты благородный. — Кровь ввела его в такое неистовство, что Райзел почувствовал, как нечто иное шевельнулось внутри существа. — Франкенштейн, — позвал Райзел, выходя из тени. — Это не мутант, — его голос едва пересек пространство, но в сознании Франкенштейна он отозвался чистым колокольным звоном. — Он — прямой контрактор. Контрактор задрожал, уставившись на Франкенштейна своими испорченными желтыми глазами. — Ты… ты — это он. — Мастер, — Франкенштейн оглянулся. Он повернулся расчетливо, демонстрируя лишь правую сторону лица — чистую и неповрежденную. Лишь у самого края виднелась полоска багрового воспаления. — Доброе утро, — услужливо произнес он. — Я буду в вашем распоряжении через мгновение. Контрактор, чьи глаза стали размером с монеты, мгновенно пришел в себя. — Мастер?.. Франкенштейн осознал свою оплошность. Гнев вспыхнул в нем, полосуя сознание подобно языкам пламени; он сорвал контрактора с камня, напрягая мышцы рук, чтобы вновь обрушить его на острые выступы скал. Он собирался убить его. Однако последний наконец обрел силу, черпая ее из мощи благородного, сокрытой глубоко внутри. Он отбросил Франкенштейна невероятным по силе ударом, рыча и почти нетерпеливо кивая. — Хозяин Сэм! — выкрикнул контрактор, задирая голову и обращаясь к пустоте. — Хозяин, это Марку! Он здесь, хозяин, тот, кто вам нужен. Франкенштейн здесь! — неистовствовал он. — Он с благородным… с благородным, которого называет своим Мастером! Франкенштейн бросился в атаку. Но мутант оскалился — его взгляд метнулся к Райзелу — и он направил удар в его сторону. Райзел поднял руку. Но он так ничего и не предпринял, потому что Франкенштейн, сменив направление, всем весом врезался в землю; он метнулся вперед и в последний миг отразил атаку своей собственной силой, выгнув тело, чтобы принять удар на себя. Он не раздумывал — лишь реагировал. Бежал, чтобы стать щитом. Рука Райзела так и застыла в воздухе, парализованная видом спины Франкенштейна перед ним. Его губы приоткрылись в немом изумлении. Однако контратака сработала: пурпурная аура сумела подавить красную. Она выжигала землю, пока весь снег не превратился в горячий туман. Затем всплеск силы благородного окутал контрактора; тот торжествующе оскалился в сиянии энергии, прежде чем исчезнуть в потоке алого света. Франкенштейн прыгнул в самую гущу, мечась из стороны в сторону; он кружил на месте, а его взгляд неистово рыскал вверх и вниз в поисках. Осознав, что тот ушел, сбежал, Франкенштейн сплюнул кровь и издал яростный вопль.

***

Чашка разбилась об пол. Франкенштейн подумал: «Боже, я хочу убраться отсюда». И он сбежал. Прочь от особняка. Прочь от соснового леса. Далеко-далеко, на другую сторону острова — к Дворцу Лорда. Райзел часто задавался вопросом, что именно Лорд сказал ему тогда, потому что, когда Франкенштейн в следующий раз пришел к нему с чашкой свежезаваренного чая, в нос ударил запах крови. — У чая другой вкус, — произнес Райзел. — Да? Ах, это новый сорт… — отозвался Франкенштейн. — Франкенштейн, — начал Райзел, и само его присутствие, казалось, обнажило каждую частицу души слуги, — мы вступаем в кровный контракт. Ты согласен? Франкенштейн вцепился в чашку изо всех сил, в ужасе от мысли, что может выпустить ее из рук. Он не чувствовал ладоней. Пальцы онемели. Еще мгновение — и возможность заключить контракт будет упущена. У них был только этот миг. Любое колебание со стороны Франкенштейна оборвало бы всё здесь и сейчас. Но Франкенштейн не колебался. Он опустился на колени. — Да, Мастер. Сила Райзела пробудилась, и начался обмен. Мощь Ноблесс хлынула в тело Франкенштейна, и тот полностью вверил себя ей, открываясь жадно, добровольно, всё больше и больше, впуская его: «Да, да, я хочу этого, я согласен, прошу, пожалуйста, Мастер, я хочу остаться подле вас». Но по мере того как процесс продолжался, мысли Франкенштейна становились бессвязными. «Хочу… да… ваш… остаться». В легендах сделка с фейри приносила как наслаждение, так и безумие. Человек и благородный были существами разного порядка, их сознания были устроены диаметрально противоположно, и человеческий разум не был предназначен для столь интимного контакта с разумом благородного; он не был создан, чтобы выдерживать внезапную ментальную связь. Икару не суждено было коснуться солнца. В былые времена обычные благородные, искусные в контроле разума, беспрепятственно и без особого бремени заключали контракты с людьми, но Райзел не был обычным благородным. Он был — Ноблесс. Ноблесс был морем, в котором тонули сбившиеся с пути странники. Ноблесс был штормом, поглощавшим проклятых. Он был самым могущественным среди всех в Лукедонии; он не подчинялся Лорду, являясь его противовесом, — и он только что коснулся разума и души Франкенштейна. И Франкенштейн. Франкенштейн не был обычным человеком. Он разобрал себя по частям, частица за частицей, и перестроил, став сильнее, быстрее и выносливее, чтобы защитить свой народ от подобных Райзелу. Целая жизнь была потрачена на изменение себя ради защиты от ментальных сил, которым он теперь добровольно сдался; целая жизнь модификаций, которые теперь сделали его гиперчувствительным к любому прикосновению к разуму, к любому касанию связи с благородным, к любым врагам, желающим навязать ему свою волю и покорить его. Мысли Франкенштейна померкли, захлестнутые мощным потоком сущности Райзела. В следующее мгновение его модифицированное тело отреагировало именно так, как он его запрограммировал: оно восприняло хлынувшую мощь и ауру как вторжение и отвергло их. Франкенштейн рухнул ниц, и его тело забилось в конвульсиях. Темное Копье восстало, как он и тренировал его на случай подобной ситуации, и дало отпор: тысячи, сотни тысяч, миллион людей и мутантов, которым навязали ту же участь, отчаянно пытались вырваться, убраться прочь от него. Руки Франкенштейна, расслабленные и широко раскинутые, бились о пол ладонями вверх, пока его била и била дрожь. Его глаза были открыты, но в мыслях царила пустота. Райзел ощутил то, в чем Ноблесс никогда не испытывал нужды: резкий укол ужаса. Лорд все это время был мудр — контракты, бесспорно, таили в себе опасность для людей, даже если заключались по доброй воле. Райзел бросился к нему, подхватывая Франкенштейна и придерживая его шею, пока того сотрясала дрожь. Он уже однажды пробудил его и не мог сделать это дважды — по крайней мере, так скоро. Он пытался остановиться, сдержаться, взять себя в руки, не касаться… но было слишком поздно. Райзелу не составило ни малейшего труда погасить силу Франкенштейна, его аура подавила чужую, а душа усмирила миллионы душ Темного Копья. Там, где есть люди, он будет бежать, словно одноименные полюса магнитов. Чужеродная сила сеет хаос в замкнутом мире. Тело Франкенштейна отчаянно сопротивлялось. Инстинкты, которые он взращивал в себе годами, пробудились, давая достойный отпор, подобно предсмертной агонии. Но это было попросту невозможно. Он мог пытаться сопротивляться, но был не в силах остановить действие контракта, как не в силах помешать ночи смениться днем. Когда его кровь оказалась на губах Райзела, всё стало пугающе просто. Постепенно Франкенштейн пришел в себя. — Мастер… — прошептал он в изнеможении. Он зажмурился, словно от ожога. — Все кончено? Райзел лишь склонил голову. — Да. Все кончено. Теперь они были связаны. Франкенштейн стал человеком, погруженным в пучину моря. Смертным, охваченным вечным штормом. Его кровь и плоть были в распоряжении Райзела. Как он сможет это вынести? Как он вообще сможет выносить его присутствие?

***

— Франкенштейн. Франкенштейн стоял лицом к каменной стене, упершись в нее руками; его плечи едва заметно вздымались и опускались. — Франкенштейн… — Он знает о нас, — его плечи замерли, и дыхание вернулось в привычный ритм. Однако голос был далек от спокойного: он дрожал и звучал на октаву выше. — Мастер… Сэр… — произносил Франкенштейн, обращаясь к стене. — Я был… я был дезориентирован, я свалял дурака… я наговорил лишнего… то, что я сказал, было ошибкой. — Он ничего не знает. — Он знает, что вы связали свою жизнь с моей! — наконец вскричал Франкенштейн. Он ударил кулаком по камню, и тот треснул, разойдясь спиралью паутины. — Я не могу оставить его в живых. Мы не можем оставить его в живых. Мне нужно найти этого предавшего нас паразита и прикончить его прямо сейчас. — Франкенштейн, — произнес Райзел. — Успокойся. Плечи Франкенштейна задеревенели. Он судорожно втягивал и выдыхал воздух; кулаки разжались, ладони бессильно поникли, и он скорее привалился к стене, чем опирался на нее. Он снова воспринял слова Райзела как приказ и настойчиво пытался усмирить свой нрав. — …Прошу прощения, что вам пришлось лицезреть столь неприятную сцену, — произнес Франкенштейн, обращаясь к стоящему за спиной Райзелу, как только взял себя в руки. — Я должен был справиться с этим сам. Я способен одолеть одного контрактора, клянусь вам, Мастер. Обычно я… — Но он еще не вполне пришел в себя, потому что продолжал тихо лепетать, запинаясь и бормоча под нос. Райзел давно подметил одну особенность: Франкенштейн дает обещания только тогда, когда впадает в отчаяние. — Я просто… я потерял контроль на мгновение, он застал меня врасплох, если бы вы не пришли, я… — Его оправдания жалко оборвались. Франкенштейн подался вперед, словно в поклоне, и прижался лбом к стене. Раздался негромкий, но отчетливый глухой удар. — …Я не должен искать оправданий. Я подвел вас. Прошу прощения. Но Райзела не интересовали его попытки выторговать прощение. — Повернись ко мне. Франкенштейн слегка приподнял голову. — Что? — Повернись ко мне лицом. Франкенштейн помедлил. — …Прошу вас. Мне нужно еще немного времени. — Я попросил тебя повернуться. — Прошу вас, Мастер, — вежливо отозвался Франкенштейн, — еще всего одно мгновение. — Нет, — отрезал Райзел, участвуя в этом странном таинстве, в этом соблюдении правил светского приличия. — Повернись. Франкенштейн вступил в спор: — Я — зрелище не из приятных. — Мне это неважно. — Слуга не может предстать перед своим Мастером в таком виде. — Слуга не должен ослушиваться своего Мастера, — Райзел сглотнул, но продолжал стоять на своем. — Я приказал тебе повернуться. И все же Франкенштейн помедлил еще секунду. Он казался сокрушенным, будто его поймали на лжи. Но затем он отпустил свое раздражение, буквально придушил собственную гордость и повернулся. Правая сторона его лица была невредима — юная и приятная, как и всегда. Левая же сторона, с которой все еще капала кровь, была лишена кожи. Четыре длинные рваные раны змеились от шеи к самому лбу, словно его растерзали когтями. Обнаженная плоть доходила до самой челюсти, напоминая кусок разделанного сырого мяса. Зрелище было ужасающим, и это, должно быть, отразилось на лице Райзела, потому что Франкенштейн неловко переступил с ноги на ногу. Его руки замерли в воздухе, будто он подавлял инстинктивное желание прикрыться. Он держался так, словно это был всего лишь случайный порез при бритье. И хотя каждая частица его существа сейчас была нацелена на защиту своего разума, забаррикадирована изнутри, его эмоции отравляли воздух вокруг Райзела подобно зловонному дыму. Франкенштейн был унижен, и Райзел буквально захлебывался в этом чувстве. Тем не менее, Райзел продолжал смотреть. Он закончил за Франкенштейна его прерванную мысль: — Если бы я не пришел, ты бы без труда обезвредил контрактора. Ты бы никогда не получил этих ран, — Райзел устало вздохнул. — Это я сотворил с тобой. — Что? — Франкенштейн резко вскинул глаза. — Нет. — Я застал тебя врасплох, — в устах людей это назвали бы значительным преуменьшением. — И ты скован. По моему приказу. Это причинило тебе боль. Вина лежит на мне. Я должен просить прощения. — Нет! Мастер! — Франкенштейн затряс своим изуродованным, обнажившим мышцы лицом. На сей раз его протесты не утихли. — Я сам несу ответственность за свои действия. И я исцелюсь! Мне просто нужно время, чтобы прийти в себя. — Тогда не говори больше ни слова, — прошептал Райзел. — Исцеляйся. Франкенштейн пошатнулся, словно слова Райзела ранили его сильнее, чем полученные увечья. Он стоял неподвижно, пока до Райзела не дошло: Франкенштейн ждет его ухода. Ждет, чтобы остаться один в этой маленькой лужице собственной крови, капающей к его ногам; чтобы заставить себя исцелиться с запредельной скоростью и не показываться на глаза Мастеру, пока снова не станет безупречным. Но Райзел не уходил. Тогда Франкенштейн повел его вглубь леса — туда, где они оба могли скрыться от места недавней схватки. Франкенштейн срубил два одинаковых бревна и положил их на некотором расстоянии друг от друга, строго симметрично. Затем он наколол еще щепок и собрал их в охапку. Вспышка его силы разожгла костер. Языки пламени, рванувшиеся вверх, горели пурпуром. Спустя полминуты они затрещали и сменили цвет на оранжевый. Пока Франкенштейн работал, раны на его лице начали затягиваться. Новая кожа стремительно нарастала поверх обнаженной красноты. — Вы голодны? — подал голос Франкенштейн. — О чем это я, — тут же одернул он сам себя, — конечно же, нет. Но не желаете ли вы чего-нибудь отведать? Он снова ушел, углубляясь в лесную чащу, пока его светлая голова не превратилась в крошечное пятнышко вдали, а затем и вовсе исчезла. Райзел сидел у огня, прислушиваясь к прерывистому треску поленьев. Он ждал хруста снега, который возвестит о возвращении Франкенштейна. Для того, кто провел большую часть жизни в одиночестве, этот краткий миг уединения почему-то отозвался чем-то похожим на истерику. Как это неподобающе. Словно юнец, едва разменявший вторую сотню лет, он поддается безрассудным порывам. Райзел внутренне закипал, глядя на огонь. Эти чувства, эти изъяны в его естестве были столь чужеродны. Он пытался вспомнить, случалось ли ему за всё время своего существования чувствовать страх. Знать, что такое сожаление. Вина. Террор. Всему этому не должно быть места в душе Ноблесс. Удел Ноблесс — вершить суд и дарить вечный сон. Смерть и уединение всегда были ему более верными спутниками, чем любой рыцарь или подданный, и ни разу в их компании он не ощущал подобных эмоциональных провалов. Он вспомнил Лорда — непоколебимого в своих указах, улыбающегося на краю утеса. Чего здесь бояться? О чем сожалеть? Но Райзел смотрел в пустоту перед собой, на свежие, четкие отпечатки следов на снегу, и против воли чувствовал, как внутри поднимается этот непроизвольный левиафан. Он был столь же беспомощен, как и в тот миг, когда очнулся в одиночестве в этом человеческом мире. Франкенштейн ушел в снега… И всё мгновенно перестало быть реальным. Подобно Лукедонии в тумане, то появляющейся, то исчезающей в сполохах относительности, всё, что связывало его с Франкенштейном, прекращало существовать в тот момент, когда Франкенштейн отсутствовал. Франкенштейн в саду, чашки красного чая, клубника, гвоздики, яростные конвульсии, заброшенная деревня, мертвые мутанты, теплый коттедж — всё это было лишь бесплотными призраками, едва различимыми тенями. Потому что никто в мире не знал этой правды, только он и Франкенштейн; они были хранителями одних и тех же тайн, и это знание было запечатано. Когда Франкенштейна нет рядом, эта правда становится подобна… свежевыпавшему снегу, аккуратно застеленным простыням в гостевой спальне дома Стоика, самой Лукедонии. Райзел не расскажет. Так же, как Франкенштейн никогда не обмолвится об их контракте: за пределами их сознаний его не существует. Каждый из них заберет это в могилу. Он мельком увидел свое лицо. Франкенштейн скрылся в снегах. Райзел никогда не сможет найти его снова. Хвойные деревья вздрогнули, несколько снегирей сорвались в небо, щебеча, когда чаща внезапно расступилась. Франкенштейн отряхнул снег с брюк, держа в руках тушки двух кроликов. — Надеюсь, вы не слишком долго ждали. Мне пришлось отойти подальше, чтобы найти дичь.

***

Райзел наблюдал за тем, как Франкенштейн снимает шкуру и потрошит кроликов. Тот работал споро: свежевал, резал и чистил уверенными, отточенными движениями, пока эта однообразная работа не вытеснила все прочие мысли из его головы. Должно быть, прошло немало времени с тех пор, как Франкенштейну приходилось заниматься подобным — в особняке он привык пользоваться кухней, подсобками и всеми благами цивилизации. И все же Райзел смотрел на него с интересом. Он следил за тем, как ловко трудятся эти руки. Райзел знал: эти руки отняли жизни многих благородных. Он видел, как эти самые руки наносили удары, рвали плоть и душили. Всего час назад они вцепились в горло контрактора, из всех сил пытаясь выдавить из него жизнь… И все же сейчас Франкенштейн выглядел куда более окрыленным; он испытывал гораздо большую гордость, готовя еду для Райзела, чем убивая мутантов и врагов. Лицо Франкенштейна заживало. Однако пятна волокнистой красноты всё еще оставались: воспаленные, сочащиеся язвы. — Не беспокойтесь, Мастер, — произнес Франкенштейн, насадив кроликов на вертел. — Как только мы отдохнем, я выслежу того предателя. Это тот самый, которому я позволил уйти вчера. Стоит убить его — и тайна умрет вместе с ним. Никто ничего не узнает, — в его заверении чувствовалась огромная сила. — Вы были правы. — Его глаза сузились, и в свете костра еще не зажившая сторона лица зловеще блеснула. — Он действительно контрактор. — Он человек. Франкенштейн посмотрел на него. Его брови вопросительно взметнулись вверх. — Он человек, заключивший контракт с благородным, — пояснил Райзел. — Он не предатель Лукедонии. Франкенштейн на мгновение задумался, обдумывая эти слова. — Но он всё равно предатель, — отрезал он, констатируя это как факт. — Он предатель своего рода. Они сидели в тишине, пока готовилась еда. Вскоре раны Франкенштейна затянулись окончательно, не оставив и следа, будто к нему ничто и не прикасалось. Снег, ненадолго утихший, повалил снова, но теперь ветер бился о пламя костра, и хлопья падали порывами. Франкенштейн снова начал выдыхать облачка пара. Под белесым небом от холода его ресницы покрылись инеем. Райзел задавался вопросом, не придется ли им искать укрытие, если разразится новая буря. Спустя какое-то время Франкенштейн внезапно спросил: — Вам нравится мое лицо, Мастер? Райзел сморгнул снег с ресниц. Он не был уверен, риторический ли это вопрос. — Бритье молодит меня на несколько лет, не так ли? — …В самом деле, — согласился Райзел. Он выдержал паузу и добавил: — Твоя внешность радует глаз. Франкенштейн издал звук — нечто среднее между вздохом и смешком. — Благодарю за это признание. Значит, вам приятно лицезреть это лицо, я полагаю… — Затем он продолжил, и его голос стал ниже, опаснее: — Это лицо, что так радует ваш взор… обмануло больше людей, чем вы можете себе представить. — Он прерывисто выдохнул. — Радовало бы оно вас по-прежнему, стань оно морщинистым и обвисшим, подобно мешковине? Если бы седина вцепилась в корни волос, словно плесень? Райзел представил это. Представил образ глубокого старика. — Пусть эта внешность не вводит вас в заблуждение, Мастер. Я старик. Я ровесник четы Стоика. Более того, я готов поспорить, что старше их обоих. Но Райзел уже не слышал его. Если он ровесник Софии и Луки Стоика… значит, Франкенштейн… молод. Он невероятно, пугающе молод. Райзел всегда знал, что Франкенштейн стареет не так, как обычные люди, и срок его жизни продлен — но он и понятия не имел, что тот не прожил даже полного человеческого века. Он был младенцем, когда начались вспышки мутаций. Он был юн, когда прибыл в Лукедонию, один, окруженный врагами. Он был совсем молодым, когда преклонил колено. Райзел не мог даже вообразить собственную жизнь в столь нежном возрасте, в котором пребывали Стоика — для него это было бы забытым детством, стертым воспоминанием. Франкенштейн не достиг даже половины возраста совершеннолетия по меркам благородных. Но, конечно. Он ведь не был благородным. Иней кружился в воздухе, кристаллизуясь на кончиках волос Райзела, на его ресницах и воротнике. Ветер усилился, и атмосферный вой перерос в неистовый шум, хлеставший по лицу, когда Франкенштейн, сидящий рядом, произнес очень тихо: — …Вы ведь знали, что я вернусь тогда, верно? Губы Райзела дрогнули. Его мир резко сфокусировался на Франкенштейне. Тот выглядел точно так же, как в день их первой встречи. — Я собирался лишь убрать тела, найти сбежавшего мутанта и попытаться выйти на след пропавших благородных. Только и всего. Райзел кивнул. Франкенштейн пренебрежительно отвернулся к огню. — Ах, как опрометчиво с моей стороны спрашивать об этом. Разумеется, вы знали. Я не смог бы сбежать, даже если бы попытался… как вы мне и продемонстрировали.

***

— Что Лорд сказал тебе, когда ты посетил его дворец? — спросил Райзел. Франкенштейн незаметно сплюнул кроличью кость себе за спину. — П-простите? — вымолвил он. — Вы знали, что Лорд желал моей аудиенции. Франкенштейн откусил еще кусок. Он доел быстро — его кролик был совсем щуплым — и принялся просеивать снег сквозь пальцы. Большую часть добычи он оставил Райзелу, даже если тот и не испытывал физического голода. — Вы… согласились позволить мне увидеться с ним, — напомнил он мягко, словно память Райзела часто его подводила, но в его голосе проскользнули оборонительные нотки. Райзел откусил маленький кусочек крольчатины, прежде чем тоже отложить свою порцию в сторону. — Лорд высокого мнения о тебе. Франкенштейн посмотрел на него так же, как обычно смотрел на образцы в своей лаборатории, но тут же подавил этот порыв и снова выпрямился. В его горле зародился смешок. — Он? Высокого мнения? Скорее уж я интересую его как любопытная диковинка. Франкенштейн, казалось, пришел в ярость от этой мысли, но Райзел покачал головой. — Он говорил со мной о тебе. Он верит, что ты — доказательство того, чего человечество достигнет в будущем. Твоя изобретательность и находчивость поразили его так, как ничья иная. Райзел снова откусил немного еды. Франкенштейн молчал. Он пристально наблюдал за Райзелом, забыв даже отвести взгляд. Он ловил каждое слово, с нетерпением ожидая продолжения. — Он говорил со мной наедине. Он верит, что ты — предвестник великих перемен. И что твои люди последуют по твоему пути к еще большим свершениям, — пересказывал Райзел. — Когда-то люди почитали благородных как богов. В моей юности поклонение благородным было обычным делом. Теперь же мы — персонажи легенд. Фейри, демоны, вампиры, стригои. Возможно, в будущем эта реальность изменится еще сильнее. Ты видишь нас такими, какие мы есть. Возможно, ты поможешь людям приблизиться к нашей силе. Возможно, это станет мостом между нашими народами. Я думаю, именно этого желал Лорд. — Вы… думаете? — слабо переспросил Франкенштейн. — Никто не может претендовать на знание того, каким Лорд видит этот мир. Его предсказания часто сбываются. Лорд… — …Мудр. Я понял, — фыркнул Франкенштейн. Сожаление наполнило воздух, подобно петрикору — тяжелой, тягучей влагой. — Я имею в виду… почему вы говорите мне это? — Франкенштейн поморщился — снова неверный выбор слов. Он затеребил пальцы, перебирая в уме фразы в поисках смиренного ответа, явно усиленно размышляя, но вместо того чтобы уйти в светскую беседу, вежливые пустяки, безопасные пустяки, он решился на маленькую правду: — Не думаю, что когда-либо слышал от вас столь длинную речь. Но Райзел лишь серьезно посмотрел на него: — Лорд может защитить тебя и понять. Он может помочь тебе и поддержать беседу. — …Мастер, к чему вы клоните? — Ты можешь остаться с ним в Лукедонии, — миролюбиво произнес Райзел. Всегда безупречное лицо Франкенштейна исказилось в редком для него выражении шока. Райзел ясно изложил свою позицию: — Если не здесь, в мире людей, то в Лукедонии — если тебе необходимо туда вернуться — ты можешь остаться у Лорда. Разумеется, у тебя будет свобода передвижения и действий, моё полное благословение на всё, что ты пожелаешь. Франкенштейн замялся, потеряв дар речи. — Я… Лорд… — Разве Лорд не гостеприимен? — Он… ну, конечно, он… — Разве он не приятный собеседник? — Да, язык у него подвешен исключительно хорошо, но… — Тогда пусть он станет твоим покровителем. Жизнь во дворце с Лордом принесет тебе больше удовлетворения. — Нет! — Франкенштейн вскочил на ноги, едва не выплевывая слова. — Нет, я этого не сделаю! Мне плевать, насколько велик и прекрасен ваш пустозвон-Лорд, сколько чепухи он способен сплести своими медовыми речами и даже если бы он сам изобрел воздух — в этой комнате есть один разгуливающий слон, Мастер, которого нельзя не заметить: он мне не Лорд! — Его светлые волосы метались из стороны в сторону, разлетаясь, пока он яростно жестикулировал. — Он просто какой-то пустой монарх, восседающий на своем великом троне и взирающий на людей как на неуправляемый эксперимент! Он думает, что я по воде хожу только потому, что осмелился сражаться с его предательскими прихвостнями, будто это повод для восхищения… Да я просто единственный чертов человек, который смог сделать это и выжить! Таракан обладает теми же качествами! От Франкенштейна исходило почти физическое отвращение, но Райзел был слишком поражен его словами — и дело было не в их тоне или громкости. Он впервые слышал, как Франкенштейн открыто и свободно назвал себя человеком. — Он хочет, чтобы все люди превзошли свои пределы? Хочет, чтобы все стали сильными и могли защищаться от благородных? Стали равными? А что, если не все люди могут выйти за рамки своих ограничений? Мы не можем все быть сильными. Мы не можем все быть… мной. Почему мы все должны сражаться, бесконечно, ради силы? Эта сила нам не природна. Она опасна для нас. Она причиняет боль! — Франкенштейн продолжал говорить. Он метался вокруг костра, обходя бревна, пока не рухнул на место так же внезапно, как и вскочил, обхватив шею руками, словно силясь удержаться. — Мне плевать, сколько благородных преклоняются перед ним и землей, по которой он ходит; плевать, сколько людей мнят его богом — он не мой Лорд. Он послал своих прихвостней избить меня. Он мне не Лорд. Вы — мой Лорд! Вы! — Франкенштейн посмотрел Райзелу прямо в глаза. — И я скорее предпочту, чтобы вы заковали меня в цепи в своей обители, оставили гнить и голодать, чтобы выпотрошили меня и водрузили чучелом над камином в вашей гостиной, чем буду подарен ему. С внезапной, намеренной силой Франкенштейн повалился вперед, соскользнув с бревна на колени. Он схватил безжизненную руку Райзела, поднес ее к лицу и неистово прижал серебряное кольцо Мастера к своим губам. Он замер так на некоторое время, выглядя почти безумным. Когда он, наконец, отстраняется, то произносит на лукедонском: — Молю, Мастер, дайте мне еще один шанс. *Затем, уже на греческом: — Мой Лорд, я стал бы служить Вам всем существом моим. Его дыхание оседает паром на пальцах Райзела; он частит, словно произносит заклинание: — Молю Вас, мой Лорд, яви мне милость Свою еще раз; верность моя оплачена сполна издавна; негоже Вам оставлять подданного Своего во власти столь гнусного, ранящего сердце вероломства; да сгинет оно! Я Ваш и только Ваш, и ныне ниц я склоняюсь; мой Лорд, воля Ваша движет плотью моей, каприз Ваш повелевает душой моей; и место моё здесь — у ног моего Лорда, моего Мастера, Кадиса Этрамы ди Райзела… Франкенштейн смотрит на него; сердце его бьется о ребра, словно в клетке, готовое вырваться из груди и передать свой ритм Райзелу. — …Аминь. Рука Франкенштейна была теплой на ощупь. Он сжимал ладонь Райзела так крепко, что тот подумал: будь он человеком, кости бы не выдержали. Больше Франкенштейн не проронил ни слова. Он лишь ждал решения. — …Я принимаю твою волю, — бесстрастно ответил Райзел. Франкенштейн выдохнул. Медленно его взгляд опустился на их сцепленные руки. — Лорд, — произнес он на безупречном языке Лукедонии. — Ваши руки. Они холодные. Франкенштейн обхватил пальцы Райзела своими. Но Райзел уже вытянул из них всё тепло — он и сам был холоден. Тогда Франкенштейн поманил его за собой, направляя его руки к угасающему костру. Он помогал Райзелу удерживать их над огнем, словно боялся, что без него тот не сумеет согреться.

***

Снежные вихри сливались в горизонтальную пелену, неистово летя вперед, пока мир не стал плотным и ослепляющим. Когда в прошлый раз буря была столь сурова, Франкенштейн поспешил найти укрытие и разжечь огонь. Но их костер уже догорел, а Франкенштейн и не думал прекращать поиски. Он осматривал местность, прикрывая глаза рукой от ветра. — Мой Лорд. Мы быстрее найдем того контрактора, если разделимся и охватим большую территорию. Я не боюсь, что он уйдет. Надвигается шторм, и бежать ему некуда. Стоит нам обнаружить хоть какое-то убежище на этом склоне — и мы найдем нашего беглеца. И Райзел побрел сквозь сугробы, вглубь склонов. Он старался ни о чем не думать, просто скитаясь, пока остатки тепла испарялись из его тела. Но мысли его стали столь же беспокойными, как и сама буря. Страх и сожаление, сомнения и нерешительность — неужели Ноблесс не должен испытывать подобных чувств? Или же Райзелу просто не нравится так себя чувствовать? Теперь эти мысли гноились в нем, словно открытые раны. Посмотрите на него — он жаждет передышки. Разве стали бы смерть и уединение бросаться — нестись — вслепую и очертя голову, чтобы принять удар вместо него? Снег кружился. Райзел наблюдал за тем, как танцующие хлопья порхают и мечутся, падая под углом в рассеянном свете… Свет. Райзел двинулся дальше, ускоряя шаг, пока не прорвался сквозь ледяную мглу. Впереди, совсем рядом, он увидел небольшую бревенчатую хижину. Должно быть, там горела свеча, или тлел очаг, как у Стоика, или стояла жаровня с углем, освещавшая дом изнутри. Ибо там, где есть люди, всегда теплится свет. Он потянулся сознанием, сканируя территорию. Лишь одна душа внутри хижины. Мужчина. Райзел нашел его. Но стоило Райзелу развернуться, намереваясь дождаться Франкенштейна, как он наступил на что-то твердое, издавшее хруст. Первое, что он увидел — блеск серебра. Нож. А затем — белые замерзшие пальцы, плотно обхватившие рукоять. Человеческое тело, погребенное в снегу. ‼️Из-за того что комментарий после главы ограничен количеством символов все примечания оставляю в конце главы‼️ Примечания автора: Думаю, Франкен называл Рая «Мой Лорд» только в ранних фанатских переводах от egscans, прежде чем все окончательно перешли на более точный вариант «Мастер». Однако в свое время я так неистовствовал по поводу этой, казалось бы, незначительной и случайной смены обращения, что даже рассуждал о том, почему он поступил именно так. Не кажется ли вам, что Франкенштейн здесь совсем не тянет? По идее, он должен был с легкостью одолеть одного человеческого контрактора! Но всё дело в том, что Франкен только что получил печать — впервые в жизни, после того как он почти всё время провел на пике своей мощи, сражаясь с Рагаром ради развлечения. В основной временной линии канона Франкен в скованном печатью состоянии всерьез не может победить трансформированного Такео. Даже трансформированная Мэри представляла для него определенную опасность. Печать накладывает экстремально жесткий лимит на его реальную силу, и это его самый первый опыт работы в таких условиях. Он ожидал, что с ходу вернется к охоте на благородных, как десять лет назад… но вместо этого обнаружил, что его возможности сильно урезаны. А ведь он уже надавал Раю столько обещаний… Глоссарий: Fidelity — верность, преданность. Fie — восклицание, выражающее неодобрение или презрение (аналог «Прочь!», «Тьфу!» или более резкого «Черт возьми!»). Hither — сюда, в это место. Perfidy — вероломство, предательство, коварство. Prithee — «прошу тебя», мольба или просьба. Prostrate — падать ниц, склоняться к полу в глубоком поклоне. Примечания переводчика: Вот. Вот этот фрагмент над которым я работала особенно долго и тщательно. Этот участок - вызов для меня, так как английский я все ещё изучаю и я никогда прежде не сталкивалась с архаизмами, на английском звучит очень красиво. Моей целью было передать этот момент на русском сохранив глубину и оттенок молитвы в словах Франкенштейна. Показать, что в порыве выразить Райзелу свою лояльность и преданность Франкенштейн окончательно теряет голову, делая свое обращение к Мастеру молитвой к нему как к своему Богу. Он буквально признает в Райзеле своего Бога. Ведь в английском обращение "Lord" также является обращением к Богу. Этот двойной подтекст делал перевод этого участка крайне сложным для меня, очень сложно сохранить такие языковые параллели (английский четвертый язык, который я изучаю и эта хрень абсолютно с каждым языком, даже из одной языковой группы 🫩) и нельзя было это обойти иначе как через примечание. Как и упоминала ранее, примечание я отредактирую после получения ответа от автора. Я все правильно поняла, с той только разницей, что фанатичное поведение Франкена имеет под собой еще подоплеку присущую обращению рыцаря к своему сюзерену. Франкенштейн в своей преданности хотел сказать так много, что это по итогу это переросло в некое подобие молитвы.