Кайфоград

В самолёте Лада смотрела в окно. Иллюминатор был маленьким, холодным, а за ним — бесконечное серое небо, которое, казалось, давило на душу. Самолёт уже вырулил на взлётную полосу, двигатели гудели, где-то в салоне плакал ребёнок, стюардессы с дежурными улыбками проверяли ремни. Обычный полёт. Обычный день. Для кого-то. Лада сидела, уставившись в стекло, и не моргала. Ей казалось, что если она сейчас закроет глаза — то увидит его. Его лицо, его улыбку, его руки, которые обнимали её ещё несколько минут назад. Она трогала губы, помня его последний поцелуй — горячий, отчаянный, почти болезненный. И не могла поверить, что это было. Что он сказал это. При всех. Не боясь. Не прячась. Даша сидела рядом и держала её за руку. Не сжимала, не трясла — просто держала, чувствуя, как холодные пальцы подруги медленно согреваются. Она ничего не говорила. Не спрашивала «как ты», не лезла с советами, не пыталась развеселить. Потому что знала — сейчас не время для слов. Лада должна прийти в себя сама. Самолёт взлетел. Спина прилипла к спинке кресла, сердце ушло в пятки. Скорость — больше сотни километров в час — давила в грудь, мешала дышать, но Лада не закрывала глаза. Она смотрела на иллюминатор, за которым Милан становился всё меньше, превращался в точку, в пятно, в воспоминание. Слёзы снова подступили к горлу, но она сглотнула их вместе с остатками прощания. Самолёт набрал высоту, двигатели загудели ровнее, шасси убрались, и в салоне загорелась табличка «можно отстегнуть ремни». Щелчок — и тишина. Лада расстегнула ремень, потёрла затекшую поясницу, поправила воротник кофты. И тогда Даша заметила. Её взгляд упал на шею подруги, на тонкую серебряную цепочку, которая мягко блестела под светом салонных ламп. — Ого, — выдохнула Даша, наклоняясь ближе. — Это что за конфетка у тебя там? Лада машинально коснулась кулона — маленькой звезды с рубином в центре. Пальцы нагрелись от металла, и она вспомнила его руки, его голос, его «это тебе». — Подарок, — коротко ответила она. — Вижу, — усмехнулась Даша, но глаза её оставались серьёзными. — И от кого ж? Не от Малинина случайно? Лада кивнула, не в силах врать. Даша присвистнула, откинулась на спинку кресла, покачала головой. — Ух ё. А он, я смотрю, не бедный, этот твой фигурист. — Она наклонилась ближе, разглядывая украшение. — Слушай, Клюква, чисто по-дружески — сколько нужно сосать, чтобы такое получить, а? Повисла тишина на секунду. И Лада вдруг рассмеялась. Не сдержанно, не краешком губ, а громко, от души, так, что сидящий впереди пассажир обернулся. Она смеялась и не могла остановиться — не потому, что было смешно, а потому что внутри наконец-то что-то лопнуло, отпустило, дало выход всему, что накопилось. — Нисколько, — выдохнула она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Нисколько, дура ты. Даша тихо хмыкнула, глядя на то, как Лада перебирает пальцами кулон — маленькую звезду с рубином, которая теперь будет греть её даже в самые холодные вечера. — Жалко пацана, — протянула Даша, откидываясь на спинку кресла и притворно вздыхая. — Даже без минета остался. Вот так уходишь — и никакой тебе романтики. Лада только усмехнулась, не отрывая взгляда от иллюминатора, где за толстым стеклом догорали огни чужой земли. Но усмешка её была не грустной — в ней чувствовалась та самая, прежняя, колючая нотка, которую Даша так любила. — Ну, зато кое-что другое получил, — сказала Лада, поворачиваясь к подруге. В её глазах плясали искорки — уставшие, но живые. — Меня. Во всех смыслах. Даша сначала округлила глаза, потом медленно выдохнула и закатила их к потолку. Самолёт летел, а время тянулось медленно, будто назло. Часы на экране кресла отсчитывали минуты, но Ладе казалось, что прошла вечность с тех пор, как они взлетели. За окном давно стемнело, только иногда внизу проплывали редкие огоньки — города, которые она никогда не узнает. Гул двигателей убаюкивал, но спать не хотелось. Она смотрела на звёзды, которые стали такими же близкими, как тот кулон на её шее. Даша уснула почти сразу после взлёта — уткнулась носом в плечо Лады, накрылась пледом и отключилась. Её дыхание было ровным, спокойным, и Лада завидовала этой способности — выключаться, не думать, не помнить. Сама она прокручивала в голове последние дни снова и снова, как заезженную пластинку. Каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Она достала наушники, включила музыку — ту самую, что играла когда они танцевали. Слова смешивались с гулом двигателей, и это странное сочетание успокаивало. Она закрыла глаза и увидела его лицо — не в темноте, а перед собой, настолько ярко, что могла бы протянуть руку и коснуться. В какой-то момент стюардесса принесла ужин — пластиковые контейнеры с безвкусной пастой и резиновым салатом. Лада поковыряла вилкой, отодвинула, выпила воды. Есть не хотелось. Хотелось только одного — чтобы этот полёт закончился. Или никогда не заканчивался. Даша проснулась через пару часов, потянулась, зевнула. — Сколько ещё? — Час, — ответила Лада, глядя на экран. — Или полтора. Я сбилась. — Долго, — вздохнула Даша, поправила плед и снова уткнулась в плечо подруги. — Ты только не грусти. — Не грущу. — Врёшь. — Вру, — согласилась Лада. Они ещё немного поговорили — ни о чём. О том, как они будут жить дальше, как Ладе нужно сдавать экзамены, как Даша собирается на лето к морю. Обычный девичий треп, который не касался самого главного. Но главное висело в воздухе — невысказанное, как тучи перед дождём. Перед посадкой Лада подошла к окну — маленькому иллюминатору, за которым уже начинало темнеть. Облака расступились, и внизу показалась земля. Не Италия, не Милан — другая, родная, холодная, но своя. Питер встречал её серым небом и мелким дождём, который барабанил по пластику самолёта, как дрожь по коже. Шасси ударились о бетон, самолёт тряхнуло, и Лада услышала, как где-то в салоне зааплодировали — обычный ритуал для тех, кто боится летать. Даша тоже похлопала, улыбнувшись подруге. Лада не аплодировала. Она смотрела в окно, где на взлётной полосе блестели лужи, и чувствовала, как сердце медленно возвращается на место. Они вышли в холодный питерский воздух. Лада вдохнула полной грудью и закашлялась — не привыкла после итальянского тепла. Даша подхватила её под руку. — Приехали, — сказала она тихо. — Приехали, — повторила Лада, сжимая ручку чемодана. Они пошли к выходу из аэропорта, где их никто не встречал — не было родственников, друзей или такси. Только двое и холодный ветер, который дул с залива и сулил долгую дорогу домой. Лада достала телефон, включила его впервые за несколько часов: десятки уведомлений, сообщения от Ильи, от ребят, куча пропущенных от куратора. Она открыла чат с ним. Последнее сообщение: —Я люблю тебя, Клюква. Скажешь, когда сядешь. Она набрала коротко:

Приземлились. Живы. Скучаю —

Отправила, убрала телефон в карман и пошла к выходу, чувствуя, как кулон касается ключиц при каждом шаге. И это было похоже на обещание. Что скоро. Что они увидятся. Что всё это не зря. Дальше была обычная жизнь. Та самая, которая течёт серой рекой между событиями, которые хочется запомнить. Лада вернулась в свою однушку, разобрала чемодан, разложила сувениры на полке. Кулон не снимала. Даже в душе, даже ночью, когда металл холодил кожу и напоминал, что это было на самом деле. Илья писал каждый день. Иногда — утром, иногда — глубокой ночью, когда у него заканчивалась тренировка, а у неё — бесконечные лекции. Они скидывали мемы, голосовыми, фотографиями еды, которую приготовили. Лада училась готовить пасту — получалось не очень, но он говорил, что «съел бы с удовольствием». Она не верила, но было приятно. Даша приходила почти каждый вечер. Они сидели на полу в комнате Лады, пили дешёвое вино и обсуждали будущее. Даша рассказывала про свои новые знакомства, про то, как ей написал тот самый итальянец. Лада слушала вполуха, иногда улыбалась, иногда смотрела в телефон, где горел его последний смайлик. Время тянулось медленно. Лада сдала экзамены, закрыла сессию, устроилась на подработку в кофейню — ту самую, куда ходила почти каждые выходные. Хозяин, дядька с усами, узнал её, удивился и взял без собеседования. Лада усмехнулась такому раскладу событий и надела фартук и принялась учиться варить кофе. Илья готовился к новому сезону. Тренировки стали жёстче, он почти не выходил на связь днём. Но вечером — обязательно. Короткое «как ты?», и она отвечала, даже если устала так, что глаза слипались. Иногда они говорили по видео — он сидел на кровати в своей комнате, она на своей. Расстояние между ними было огромным, но экран телефона делал его почти невидимым. *** — Даша, что ты всё время в телефоне? — возмущалась Лада, пытаясь раскатать тесто для пиццы. Мука летела во все стороны, руки были липкими, настроение — не самым спокойным. Она старалась сосредоточиться на готовке — впервые в жизни, — но подруга, сидящая на табурете с телефоном в руках, явно была не здесь. Пальцы Даши бегали по экрану, губы шевелились, будто она кому-то что-то доказывала. — Да твой пишет, — бросила Даша небрежно, даже не поднимая головы. У Лады округлились глаза. Она оставила тесто, которое тут же начало расползаться по столу, вытерла ладони о фартук — тот самый который весь в муке и подошла к подруге. Наклонилась, заглядывая в экран через плечо. Сверху горело имя Ильи, и внизу — переписка — Ну что там? — спросила Лада, напрягаясь. — Ну... — протянула Даша. — Ничего такого. Лада прищурилась, выхватила телефон. Прочитала последние сообщения снизу вверх. —Даш, ты же обещала.

Ну меня Лада убьёт.—

— Да что я там не видел. Лада почувствовала, как её лицо заливает краской — от подбородка до самых корней волос. Медленно, очень медленно она подняла голову и посмотрела на Дашу. Та сжалась, будто ждала удара. В глазах подруги читалось что-то среднее между раскаянием и «ну а что такого». — Ну и что за обещание? — спросила Лада, скрещивая руки на груди и сверля подругу взглядом. Даша отвела глаза, потом снова посмотрела на неё, вздохнула, видимо, решив, что скрывать уже нечего. — За хорошее поведение, — сказала она невинным голосом, но уголки губ предательски дрожали. Лада приподняла бровь — ту самую, левую, которая всегда появлялась на её лице, когда она готовилась задавать неудобные вопросы. Даша, поняв, что просто так не отделается, заёрзала на табурете и начала рассказывать, про тот вечер, как они сидели и пили вино, а потом Лада в свою очередь пошла искать ребят, ведь в рюкзаке была добавка. Про то как Илья увидел те самые горячие видео у Клюквы в телефоне и как Даша начала дразнить его тем что у нее их больше и погорячее. Лада смотрела на подругу. Внутри всё кипело — от смеха, от стыда, от этого дурацкого положения, в котором она оказалась. Её парень и её лучшая подруга торгуют её полуголыми видео, как на барахолке. Она не выдержала — тихо засмеялась, потом громче, потом уже не могла остановиться. Даша сначала смотрела с опаской, потом тоже улыбнулась, а потом они хохотали обе, на кухне, в муке, в этом вечном хаосе. — Ладно, — сказала Лада, вытирая выступившие слёзы и возвращаясь к столу. — Да скинь, ничего страшного. Даша выдохнула так, будто её помиловали. — Точно? — Точно, — Лада взялась за скалку. — А то он мне сам потом начнет писать с этим вопросом. Лучше уж ты. Даша тут же ожила, схватила телефон, открыла чат с Ильёй. Её пальцы летали по экрану, как у пианистки. Лада краем глаза наблюдала, но не вмешивалась. Даша начала записывать кружок. — Царь, дал добро! — громко объявила Даша, поворачивая экран сначала на Ладу, потом к себе. Заливистый смех заполнил маленькую кухню. — Так что щас скину. Она выбрала два видео. Не все, не те, что были самыми откровенными, а так — для разогрева. Чтобы он помнил, зачем просил. Чтобы не расслаблялся. Почему два? Ну, жирно ему будет сразу всё. Для начала пусть столько будет. — Отправила, — сказала Даша, откладывая телефон с таким видом, будто только что совершила важное государственное дело. Лада смотрела на неё, не зная, смеяться или возмущаться. Телефон вильнул на столе. Илья ответил почти сразу, будто ждал у экрана: — Ну наконец-то. Привет, любимая Лада прочитала сообщение, почувствовала, как щёки заливаются краской — и взяла телефон в руки. Пальцы дрожали от смеха и неловкости, но она нажала на запись голосового. — Да, привет, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно проскальзывала та самая игривая нотка, которую он так любил. — Да мы тут решили итальянскую пиццу заебашить. С докторской колбасой. Так что я тут тоже вся в делах. Она замолчала на секунду, усмехнулась и добавила тише, почти шёпотом, но так, чтобы он точно услышал: — Ну, короче, как понимаю, сейчас от тебя сообщения не ждать в ближайший час? Даша за спиной тихо заржала, прикрывая рот рукой. Лада толкнула её локтем, но сама едва сдерживала улыбку. Отправила голосовое. Сообщение от Ильи пришло почти сразу — будто он сидел и ждал, не отрываясь от экрана. — Не, я глянул глазком. Буквально на пару минут. Так что писать буду. По этому давай, удачи вам с вашей пиццей Лада прочитала, перечитала, потом прочитала ещё раз. «Глянул глазком», — повторила она про себя и не выдержала — рассмеялась. Громко, свободно, как тогда, в Милане, на крыше. — Что там? — Даша потянулась к телефону, но Лада спрятала его за спину. — Неважно. — Да ладно, я и так знаю. Он там, наверное, счастливый ходит. — Ходит? — переспросила Лада. — Он лежит, скорее всего. Они переглянулись и снова засмеялись, и этот смех смешивался с запахом муки и дрожжей, с питерским вечером за окном, с ожиданием пиццы, которая вряд ли получится итальянской. Но это было неважно. Важно было то, что он там, за экраном, улыбается, читая её сообщения. Что они здесь — вместе, пусть и на расстоянии. Что жизнь продолжается. И пицца. И докторская колбаса. И любовь, которая не требует громких слов — только короткие сообщения, голосовые и этот дурацкий, тёплый «привет, любимая». *** Илья готовился к новому сезону. Чемпионат мира приближался, и он чувствовал, как внутри разгорается тот самый огонь, который, казалось, погас после Олимпиады. Восьмое место — не просто цифра, а шрам, который не заживал до сих пор. Он хотел отыграться. Доказать. Себе в первую очередь. Снова и снова он катал одни и те же программы. С утра до ночи, пока ноги не начинали гудеть, а голова — кружиться от бесконечных прыжков. Лёд стал его домом, его убежищем, его исповедальней. Он разговаривал с ним, спорил, ругался, благодарил. Каждое падение — как удар, каждый подъём — как шаг к победе. Четверной аксель, который подвёл его на Олимпиаде, теперь снился ему по ночам. Не кошмаром — навязчивой мелодией, которую нужно было доиграть до конца. Он прыгал его снова и снова. Иногда — чисто. Чаще — с помарками. Но он не сдавался. Тренер молчал, только иногда качал головой, но Илья знал — это одобрение. Молчаливое, тяжёлое, как вес штанги. В перерывах он смотрел видео с Олимпиады. Свои падения, свой провал, свои глаза после выступления — пустые, потерянные. А потом — её лицо. Лада, которая стояла за кулисами и смотрела на него. Не с жалостью. С чем-то другим — с верой. Он закрывал телефон, выдыхал и шёл на лёд снова. Лада скучала. Это было не тоскливое, выматывающее чувство, которое не даёт спать по ночам, а что-то другое — тихое, тягучее, как вечер за окном. Она привыкла к его голосу, к его сообщениям «доброе утро», которые приходили, когда в Питере уже наступал вечер. Временная разница — восемь часов — растягивала дни, делала их длиннее, а ожидание — острее. Она знала его расписание почти наизусть. Утром — тренировка, потом обед, потом ещё одна тренировка, потом отдых, потом сон. В окошках между этими «потом» они успевали перекинуться парой фраз, отправить голосовое, поставить смайлик. Лада научилась ловить моменты. Иногда — успевала. Чаще — нет. Но она не жаловалась. Не спрашивала, почему он не отвечает часами. Не требовала внимания, когда знала — он на льду, он падает, он встаёт, он борется. Она просто была рядом. Молча. На расстоянии. Через экран телефона, через тысячи километров, через эту дурацкую разницу, которая крала у них минуты. На работе, между сменами, она смотрела его старые видео. Не те, что с Олимпиады, где он падал, а те, где он прыгал чисто, летал над льдом, улыбался в камеру. Она знала каждую программу, каждый прыжок, каждый выезд. Знала, как он дышит перед четверным акселем, как сжимает кулаки после приземления, как смотрит вверх, будто благодарит кого-то невидимого. И она благодарила. Того же невидимого, кто дал ей эти несколько недель в Милане. Кто свел их вместе. Кто заставил её поверить, что чудеса случаются. Даша иногда заглядывала в гости, приносила пиво, садилась на пол и спрашивала: — Он звонил? — Нет, — отвечала Лада. — Тренировка. — Скучаешь? — Скучаю. — А он? — Тоже. Говорит. Даша вздыхала, откидывалась на подушки и смотрела в потолок. — Тяжело вам. — Нормально, — пожимала плечами Лада. — Главное, что не одни. И это было правдой. Она не была одна. Даже когда он молчал, даже когда на экране не загоралось зелёное «онлайн», даже когда разница в восемь часов превращалась в стену. Она чувствовала его — тёплым, живым, настоящим. И этого было достаточно. Однажды ночью, когда Лада уже почти спала, телефон завибрировал. Она открыла глаза, посмотрела на экран — Илья. Видеозвонок. — Ты чего не спишь? — спросила она, протирая глаза. — Не могу, — ответил он, и она увидела на его лице ту самую усталость, которую он так старательно прятал. — Что случилось? — Ничего. Просто… захотел услышать твой голос. Лада улыбнулась, поправила волосы, хотя он не мог видеть её толком в темноте. — Я здесь, — сказала она. — Говори. Он говорил — о тренировке, о прыжках, о страхе, который не уходит. О том, что боится снова не справиться. Она слушала, не перебивая, и в какой-то момент сказала: — Ты справишься. Я знаю. — Откуда? — спросил он. — Потому что ты — Малинин. А Малинины не сдаются. Он улыбнулся — той улыбкой, которая была только для неё, и Лада почувствовала, как внутри разливается тепло. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответила она. Они ещё немного поговорили, а потом он выключил звонок, потому что завтра рано вставать. Лада смотрела на потолок, на звёзды за окном, на те самые, что когда-то показывал он. И думала: «Всё будет хорошо. У него всё получится. У нас всё получится». И она почти не сомневалась. Этой весной, в конце марта, чемпионат мира по фигурному катанию 2026 года проходил в Праге . Илья готовился к нему как к своему главному выступлению после олимпийского кошмара. Он прилетел в Чехию за несколько дней до старта — собранный, молчаливый, с горящими глазами. Лада провожала его через экран телефона, желала удачи, и он кивал, но в его взгляде было что-то такое, от чего у неё сжималось сердце. Соревнования начались с короткой программы. Илья откатал её чисто, мощно, с тем самым вызовом, который она так любила. Четверной флип, тройной аксель, каскад четверной лутц — тройной тулуп — всё было на месте . Он лидировал после первого дня, и в зале, где собрались тысячи зрителей, повисло напряжение. Все ждали произвольную. Ждали, не повторится ли кошмар Милана. Лада смотрела трансляцию из дома, сидя на полу в своей комнате, сжимая в руке кулон. Даша была рядом — молчала, не мешала, просто держала под руку. Произвольную Илья катался последним. Арена затихла, когда он вышел на лёд. Лада видела его лицо — сосредоточенное, спокойное, почти отрешённое. Он закрыл глаза на секунду, открыл — и музыка заиграла. Он прыгал чисто. Пятерка четверных — флип, лутц, тулуп, сальхов — всё было на месте . Он не стал рисковать с четверным акселем — тем самым, который подвёл его в Милане . Вместо этого сосредоточился на том, чтобы всё было идеально. Дорожки шагов, вращения, выезды — каждая деталь была выверена до миллиметра. В конце он исполнил свое фирменное сальто — тот самый, который всегда вызывал испуг у зрителей . И когда музыка стихла, он замер в финальной позе, поднял голову и закричал — громко, отчаянно, выпуская всю боль, все сомнения, весь страх, которые копились внутри эти долгие месяцы . А потом зал взорвался. Овация стояла такая, что, казалось, стены дрожали. Лада плакала. Не скрываясь. Не стесняясь. Просто сидела на полу и слёзы текли по щекам — горячие, солёные, счастливые. Позже, в интервью, он сказал: «У меня не было никаких ожиданий перед этим чемпионатом. Я просто хотел выйти, насладиться атмосферой и обстановкой. Мне было всё равно, выиграю я или проиграю» Лада слушала это и улыбалась сквозь слёзы. Она знала — он справился. Не только с прыжками. С собой. Вечером, когда трансляция закончилась, он прислал ей сообщение. Короткое: — Я это сделал