Кайфоград

Дни шли один за одним. Серая лента тянулась бесконечно — работа, дом, сон, снова работа. День сурка, который Лада ненавидела всей душой, но терпела, потому что знала: скоро что-то изменится. Или нет. Но надежда грела. Только общение с Ильёй скрашивало эту бесконечную рутину. Они переписывались каждый день — иногда помногу, иногда парой фраз, но никогда не молчали. Лада травила идиотские шутки, которые никто, кроме неё, не понимал, а Илья — смеялся. Просто потому что она что-то говорила, что-то пыталась донести с серьезным лицом, но смех вырывался из ее рта. Однажды он прислал ей видео — тренировку под новую программу. Называлась она «I Just Might», и Илья был в зелёном костюме. Не в том, цвета хаки, а в насыщенном, изумрудном, который подчёркивал его плечи, его спину, каждое движение. Он двигался иначе, чем раньше. Не как спортсмен, который должен взять медаль. А как артист, который кайфует. Лада смотрела это видео раз пять. Потом ещё три. Потом поставила на паузу, когда он улыбнулся в камеру — так, будто знал, что она смотрит. И написала:

— Ты похож на Джеймса Бонда, только если Бонд вдруг решил запрыгнуть на лёд и соблазнить всех женщин в зале

— А ты думаешь, у меня получается?

— Не знаю насчёт женщин, но меня ты точно соблазнил.

Он прислал смайлик — тот самый, с подмигиванием, который она сохраняла в избранное. Лада улыбнулась, отложила телефон и пошла варить кофе. Но зелёный костюм, его плечи, эта улыбка — всё это осталось с ней до конца смены. Клиенты спрашивали, почему она такая счастливая. Она отвечала: «Просто день хороший». Но знала — дело не в дне. Наконец-то конец рабочего дня. Лада выключила кофемашину, стянула фартук, повесила его на крючок и вышла на улицу. Город встретил её привычной серостью, мелким дождём и ветром, который пробирал до костей. Она шла домой, перебирая в голове бесконечные капризы клиентов — слишком горячий кофе, слишком холодный, слишком много пены, слишком мало. К концу смены она уже возненавидела людей. Всех. Честно. От всего сердца. Дома Лада рухнула на кровать без задних ног, даже не снимая уличную одежду. Верхнюю. Нижнюю. Всё равно. Куртка промокла, джинсы натирали, но сил раздеваться не было. Она лежала на спине, смотрела в потолок и чувствовала, как усталость растекается по телу тёплой, тягучей волной. Телефон она взяла лениво, будто нехотя — слишком тяжело поднимать руку. И увидела сообщение от Ильи. Оно горело непрочитанным, и улыбка снова появилась на её лице. Сама собой, без спроса. Снова он. Снова рядом. Сидит у себя в Америке, сейчас у него, наверное, утро, пьёт кофе, собирается на тренировку, и пишет какой-то девочке на другой континент. Девочке, которая варит кофе в кофейне и мечтает о нормальной жизни. Лада быстро открыла сообщение. — Хочу, чтобы ты увидела эту программу вживую. Ты приедешь? Она усмехнулась, представив, как это выглядело бы. Она — в первом ряду, с плакатом, наверное, с флагом. Россия, Америка, какая разница. Но тут же реальность опустила её с небес на землю. Билеты, перелёт, гостиница, еда — деньги, которых нет. Она начала печатать ответ.

— Да ты ж мой сладкий, я бы тоже хотела, но с моими финансами могу посмотреть только в записи. И то хорошо, если интернет не подведёт.

Она отправила и отложила телефон, уже не ожидая быстрого ответа. Но Илья появился в сети почти сразу. Сообщение прочитано. Молчание. Минуту. Две. Лада смотрела на экран, на эти серые галочки, и внутри начало зарождаться странное, непривычное чувство. Обычно он отвечал сразу, не думая. А тут — будто взвешивал слова. Она немного испугалась. Не сильно, так — на грани. Может, он обиделся? Может, подумал, что она отмазывается? Но нет, он же знает её финансовое положение. Он понимает. А с другой стороны — ну, не в первый раз. Она уже привыкла к этим американским штучкам: «приезжай», «увидимся», «будет здорово». Она не брала это в голову. Илья — человек эмоций, говорит, что думает, а потом думает, что сказал. У него утро, может, он просто собирается на тренировку и набирает сообщения на автомате. Но что он написал дальше, заставило её сесть на кровати. Она прочитала первое слово. Потом второе. Перечитала. И почувствовала, как сердце рухнуло куда-то в пятки. Потому что это было не «как-нибудь». Это было прямо. Конкретно. И от этого невозможно было отмахнуться. — Я купил тебе билет. Ты только скажи, что сможешь взять отгулы. Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты была там. Лада смотрела на экран, и слова плыли перед глазами. Она перечитала раз, другой, третий — будто надеялась, что это ошибка, что ей показалось. Но сообщение не исчезало. Серые галочки сменились зелёными — прочитано, доставлено. Илья был в сети и, кажется, затаил дыхание, ожидая ответа. Лада не знала, что писать. Руки дрожали. Она села на кровати, обхватила колени и уставилась в одну точку. Билет. Он купил ей билет. В Америку? В другую страну? Она даже не спросила, куда именно. Неважно. Важно было то, что он это сделал. За её спиной. Не спрашивая. Просто взял и решил. В голове пронеслась тысяча мыслей. Дорого. Очень дорого. Она не просила. Не намекала. Он сам. Зачем? Потому что хотел, чтобы она увидела его программу вживую. Потому что ему это было важно. Потому что она была ему важна. Лада закрыла глаза, выдохнула и начала печатать. Пальцы дрожали, буквы путались, но она справилась.

—Ты серьёзно?

Илья ответил почти сразу: — Абсолютно. Я уже всё оплатил. Жить будешь у меня, со мной. Отказаться нельзя, даже если захочешь. А ты не захочешь Лада усмехнулась — нервно, сбивчиво. Вот же наглец. Купил билет, оплатил перелёт и теперь шантажирует её своей щедростью. Но внутри, там, где ещё минуту назад была пустота, теперь разливалось что-то огромное, тёплое, пугающее.

— Малинин, ты идиот

Напечатала Лада, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку. — Знаю. Так что давай собирайся.

— А куда деваться

Её пальцы летали по экрану, будто боялись, что если она замедлится, то этот разговор прервётся.

— Наконец-то увижу твою белобрысую башку, по которой так скучаю.

— Хочешь погладить? — прилетело от него с подмигивающим смайликом.

— Это тоже

Усмехнулась Лада, представляя, как он сейчас сидит у себя в Америке, наверное, в той самой худи, в которой она привыкла его видеть.

— Но главное дать подзатыльник. За то, что заставляешь нервничать.

Илья отправил стикер со смеющимся котом — и Лада не удержалась, рассмеялась в пустой комнате. Её смех отразился от стен, ударился о трубы и, кажется, разбудил соседей. Ей было плевать. Она чувствовала себя почти счастливой. — Люблю тебя. Сладких снов. Лада смотрела на эти три слова и не могла отвести взгляд. Он говорил это уже много раз — в переписке, по голосовым. Легко, свободно, как будто это было самое простое в мире. А она ещё ни разу не ответила. Не потому, что не была уверена. Нет. Она знала, что чувствует, знала, что готова говорить об этом постоянно, каждую минуту, каждый час. Но первое признание хотела сделать особенным. Не по переписке, не через экран телефона, не когда он за тысячу километров. Она хотела, чтобы он запомнил. Чтобы она запомнила. Чтобы это было не в спешке, не между делом, не перед сном, когда глаза слипаются. Чтобы он видел её лицо, её глаза, её улыбку. Чтобы чувствовал её дыхание, чтобы слышал голос — не искажённый динамиками, а настоящий, живой. Чтобы это произошло там, где они будут вдвоём. Никто не помешает. Никакие расстояния. Никакие экраны. Лада убрала телефон, выключила свет и легла в темноте. Кулон на шее холодил кожу, и она прикрыла глаза, представляя, как это будет. Как она подойдёт к нему, возьмёт за руки, посмотрит в глаза и скажет. Просто. Без лишних слов. «Я тебя люблю, Малинин. Ты идиот, но я тебя люблю». И внутри разливалось тепло — огромное, необъятное, от которого хотелось петь, кричать, плакать. Она улыбнулась в темноту, свернулась калачиком и закрыла глаза. Сладких снов, Малинин. Скоро увидимся. *** С того самого сообщения жизнь Лады превратилась в бесконечную подготовку. Она не спала ночами, прокручивая в голове списки: билет, паспорт, виза — с визой помог Илья, прислал какие-то бумаги, объяснил, что делать. Лада слушала, кивала, хотя половину не понимала. Но справилась. Сама. Сходила в посольство, отстояла очередь, ответила на вопросы. Ей казалось, что она сдаёт экзамен на взрослость. Наверное, так оно и было. Чемодан она собирала за неделю. Доставала вещи, смотрела на них, складывала обратно. То казалось, что всё слишком серо, то — слишком вычурно. Она хотела выглядеть идеально, но не знала, как. Даша приходила каждый вечер, помогала, советовала, спорила. Их маленькая комната превращалась в филиал бутикa — вещи разлетались по кровати, стульям, полу. — Бля, Лада, я тебе говорю, возьми это! — Даша держала в руках какую-то ткань, которая при ближайшем рассмотрении оказалась платьем из чёрного кружева, таким откровенным, что Лада покраснела, даже просто глядя на него. Даша трясла им в воздухе, как знаменем, и пыталась запихнуть в уже переполненный чемодан. — Да не буду я это брать! — Лада выхватила платье, свернула его и отбросила в сторону. — Что за разврат? Я в этом только по квартире ходить могу, и то если шторы задернуты. — Блять, Лада, ты меня заебала! — Даша упёрла руки в боки. — Щас у твоего спросим, разврат это или нет. — А давай, — неожиданно легко согласилась Лада. Поставила на стол бутылку пива, отхлебнула прямо из горла и подсела к подруге, которая уже шарила в телефоне, ища нужный контакт. Нашёлся быстро. «Еблан Клюквы». Очень подходящее название, если честно. Лада усмехнулась, читая через плечо подруги. Даша не медлила — нажала на вызов и поднесла телефон к уху. Лада замерла, чувствуя, как сердце ускоряется. Даша тем временем развалилась на стуле и болтала ногой, будто звонила не известному на весь мир фигуристу, а своему старому товарищу по двору. — Да чего он так долго? — бурчала Даша, крутя в руках бутылку с пивом. — Спортсмен, блин, должен быть быстрым. — Может, тренируется, — предположила Лада, но голос дрожал. — Тренируется он, — передразнила Даша. Наконец на том конце провода ответили. Даша тут же оживилась и сходу выпалила: Наконец на том конце провода ответили. Даша тут же оживилась и с ходу выпалила: — Малинин, ты там живой? А то мы тут с твоей девушкой чемодан собираем, а она упёрлась как баран. Говорит, платье слишком развратное. — И тебе привет, — голос Ильи звучал сонно, но в нём уже прорезалось любопытство. — Че там за платье? Даша включила камеру, навела объектив на чёрное кружево, которое всё ещё валялось на кровати, и начала показывать его со всех сторон, как продавец в ночном магазине. — Вот, — сказала она, поворачивая телефон так, чтобы Илья рассмотрел каждую деталь. — Скажи же, что нормальное. А то Клюква уже уклюкалась и несёт всякую чушь. Лада, которая действительно успела приложиться к пиву, сидела на полу, обхватив колени, и краснела так, что, казалось, сейчас загорится. Илья ближе прислонился к экрану и всматривался в него. Качество было плохое — комната тонула в полумраке, камера дрожала в руках у Даши, а чёрное кружево на кровати сливалось с тенью. Но даже сквозь пиксели было видно, что ткани там не так много. — Мда, качество шакальное, — протянул Илья, отстраняясь и почёсывая подбородок. — Пусть моя уклюканая оденет его и сфоткается. А то ни черта не понятно, что там. Даша радостно закивала, будто он мог её видеть, и повернулась к Ладе. — Отличная идея, Илья! А говорят, все спортсмены без мозгов. — Он не исключение, — прошипела Лада из-под подушки, которую на всякий случай прижала к лицу. Но она уже понимала: выбора нет. Сейчас она будет пьяная дефилировать по комнате на фоне бардака, получать оценки от «жюри» и, вероятно, жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Но внутри, где-то под слоем смущения и показной злости, ей нравилось. Нравилось, что за неё переживают, что спорят из-за неё, что Илья хочет её увидеть даже в таком дурацком одеянии, даже сквозь плохую камеру, даже через полмира. Нравилось, что Даша называет Илью «без мозгов», и как она называет Ладу «дурой» — и в этих словах нет обиды, только любовь. Грубая, колючая, но настоящая. Лада села на кровати, отбросила подушку, взяла платье и посмотрела на него. Чёрное кружево, тонкие бретели, вырез — рискованный, но не вульгарный. Она вдруг поняла, что хочет его надеть. Не для Даши, не для Ильи. Для себя. — Ладно, — сказала она, поднимаясь и пошатываясь. — Но вы оба — идиоты. — Работаем, — хором ответили Даша и Илья из динамика. Лада вышла в коридор, где не было зеркала, но зато было тихо. Стянула футболку, джинсы, натянула платье — ткань скользнула по телу, холодная, щекотная. Она одёрнула подол, поправила бретели, глубоко вздохнула и вернулась в комнату. Даша присвистнула. — Опа. — Ну, — сказала Лада, встав посередине бардака, раскинув руки и изобразив королевскую позу. — Оценивайте, критики хреновы. — Ща устроим тебе фотосет — сказала Даша и положила телефон на кровать, направилась в подруге, но быстро вернулась чтобы предупредить Илью — Погоди минутку, щас нафоткаем и скинем. — Жду — ответил Илья и спокойно откинул голову обратно на подушку. Илья лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Телефон валялся рядом, динамик работал на полную, и из него доносилась знакомая какофония — Лада и Даша, которые спорили громче, чем любой митинг. — Лада, наклонись, — командовала Даша. — Куда? — возмущалась Лада. — Вперёд. Ну, богиня, давай, покажи товар лицом. — Даша, я сейчас тебя этим товаром приложу! Где-то посреди этой перепалки раздался звон — что-то упало, судя по глухому стуку, тяжёлое. Илья напрягся, приподнялся на локтях. — Всё нормально? — крикнул он в телефон, но его, кажется, не услышали. — Руку сюда положи, — снова командовала Даша. — ДАША, ДА СКОЛЬКО МОЖНО?! — взорвалась Лада. — МЫ ЖЕ ПРОСТО ПЛАТЬЕ ПОКАЗЫВАЕМ, А НЕ ПРОДАЁМ МЕНЯ СУТЕНЁРУ! — Молчи, женщина, — отрезала Даша тоном, не терпящим возражений. Илья усмехнулся, откинулся на подушку и закрыл глаза. Он не видел, что там происходит, но картинка в голове рисовалась яркая: их маленькая комната, вещи разбросаны, на столе — бутылки, Лада в чёрном кружеве, красная от смущения и пива, а Даша кружит вокруг неё с телефоном, как папарацци. Он немного волновался — слишком долго они возились. Что же там такое? Какие ещё позы? Какие углы? Наконец гомон стих. Послышались шаги, и Даша вернулась к телефону. Схватила его, поднесла к лицу и торжественно произнесла: — Всё, ща Лада тебе скинет. — Жду, — ответил Илья, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но внутри всё трепетало. Лада подошла к телефону, мелькнула в объективе — раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами, но глаза горят. Она перекинула ему несколько фотографий, и телефон Ильи завибрировал. — Проверь, Малинин, — сказала она с вызовом, но в голосе дрожала неуверенность. Илья открыл чат и как будто потерял дар речи. Первая фотография была обычной. Лада просто стоит, руки по швам, голова чуть набок — как и было задумано изначально. Просто показать платье. Чёрное кружево, тонкие бретели, вырез, который Илья уже оценил даже сквозь плохое качество. Ничего лишнего. Ничего такого. Но Даша не была готова просто так это оставить. Следующие фотографии заставили Илью сесть на кровати. Вторая: Лада сидит на столе, ноги скрещены, камера направлена сверху, поэтому её лицо — поднятое, прямо в объектив — смотрит дерзко, почти вызывающе. Одна рука придерживает грудь, другая — упирается в край стола. Платье задралось, обнажая бедро. Илья сглотнул. Третья: она наклонена вперёд, почти касаясь лбом столешницы, рукой придерживает голову, словно задумалась о чём-то неважном. Волосы падают на лицо, кружево натягивается на спине. Тени, свет, этот дурацкий бардак на заднем плане — всё складывалось в картинку, от которой у Ильи зашумело в голове. Дальше — ещё несколько. Лада полулёжа на кровати, одна нога согнута, другая вытянута, платье собралось на талии. Лада у окна, спиной к камере, обернувшись через плечо — кулон на шее блестит. Лада с бутылкой пива, которую она так и не выпустила из рук, и с усмешкой, от которой у Ильи сердце ухнуло в пятки. А под конец — обычные, дурашливые фотографии с фронталки. Тут Лада справилась сама. Где она высунула язык, где просто улыбалась — широко, счастливо, пьяно, так, что у Ильи защипало в глазах. Не от слёз, от чего-то другого, что он не умел называть. Телефон дрожал в руках. Илья пересматривал фотографии снова и снова, останавливаясь на каждой, запоминая детали: родинку на ключице, блеск кулона, изгиб брови, когда она строила рожицы. Он хотел ответить, но слова застревали. В голове крутилось только одно — как же он хочет её обнять. Прямо сейчас. Сквозь экран, сквозь тысячи километров, сквозь эту дурацкую разницу во времени. Наконец он набрал: — Ты издеваешься надо мной? Лада ответила почти сразу:

—Это всё Даша.

— Я понял. Передай Даше, что она лучшая

— Не передам. А то загордится

— Тогда передай, что я её ненавижу

— Это уже больше похоже на правду

Илья улыбнулся, лёг на спину и поднял телефон над собой. Её лицо на экране — смеющееся, с высунутым языком. Он поцеловал экран — дурацкий жест, о котором никто не узнает. И написал: — Спокойной ночи, Клюква. Прилетай уже

— Уже лечу. Спокойной ночи, Малинин

Он выключил свет, но сон не шёл. Перед глазами всё ещё была она. Дальше было то, что Лада запомнила на всю жизнь: беготня, справки, очереди, и вечное чувство, что она вот-вот опоздает. Больничный она брала впервые. Не потому, что болела — врать она не умела, — а потому что правду сказать не могла. «Мне нужно улететь на шоу по фигурному катанию, чтобы поддержать своего парня, который тренируется за океаном, а я тут кофе варю» — это звучало как бред даже в её голове. Поэтому она пришла к терапевту, сделала жалобные глаза и сказала, что у неё мигрень и давление. Врач, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами, посмотрела на неё поверх очков, вздохнула и выписала больничный на неделю. «Смотри, отдыхай, — сказала она. — А то молодёжь совсем себя не бережёт». Лада кивнула, чувствуя себя последней обманщицей, и выбежала из кабинета, сжимая заветный листок в руке. В кофейне она отработала последнюю смену — на прощание сварила себе двойной капучино, нарисовала сердечко на пенке и выпила его стоя, у окна, глядя на питерский дождь. Перед вылетом она не спала опять. Сидела на подоконнике, сжав колени, и смотрела в темноту за окном. Город спал, только редкие машины проезжали по мокрому асфальту, и дождь барабанил по карнизу — привычно, убаюкивающе. Но сон не шёл. Лада сжимала телефон, перечитывала их последние сообщения, как будто боялась, что они исчезнут, если она закроет чат. Она листала вверх, до того самого вечера, когда они обсуждали её прилёт. Его голос в тех строчках был таким живым, что ей казалось — он рядом. Илья написал: — Я встречу тебя в белом худи. Найдёшь. Лада тогда усмехнулась, хотя внутри уже всё трепетало.

— Илюш, ты такой умный. Будто только у тебя одного есть белое худи

Он не сдавался: — Сердцем значит меня почувствуешь Она помнит, как замерла на секунду, глядя в экран. Сердцем. Ей захотелось ответить что-то колкое, защититься, как она всегда умела. Но пальцы застыли, а потом написали сами:

— Ага, как только увижу тебя, сразу приступ сердечный будет

— От испуга?

— От счастья

Лада перечитала этот обмен снова и снова, и каждый раз внутри разливалось одно и то же тепло. Не могла она больше притворяться колючей. Не сейчас, когда за окном её город, а впереди — океан, чужая страна и он. Слишком сильно она ждала этой встречи. Слишком долго — хотя прошло всего ничего, но ей казалось, что целую жизнь. Лада вздохнула, отложила телефон и посмотрела на кулон, который блеснул в лунном свете. Звезда с рубином — его звёзды, которые когда-то он показывал ей с крыши. *** В аэропорт она приехала за четыре часа. Даша шла рядом, тащила сумку (Лада взяла чемодан и сумку — сумка была пустой, для сувениров и, может, для его толстовки, которую мечтала украсть). У стойки регистрации они обнялись. Крепко, молча, как всегда перед расставанием. — Ты там это, — сказала Даша, отстраняясь. — Не теряй голову. — Поздно, — усмехнулась Лада, показывая кулон на шее. — Уже потеряла. — Тогда верни её обратно. В целости. — Постараюсь. Она прошла паспортный контроль, села в самолёт, и когда двигатели загудели, а Питер остался где-то внизу, под облаками, Лада закрыла глаза и подумала: «Вот оно. Я лечу к нему. Ради него». И в этом не было ничего постыдного. Самолёт летел долго. Пересадка, ещё один самолёт, усталость, которую нельзя было снять ни кофе, ни сном. Но она думала о встрече, и время тянулось быстрее. Она ела невкусную еду из пластиковых контейнеров, смотрела фильмы, ничего не запоминая, и сжимала в руке кулон, как талисман. И когда наконец объявили посадку, Лада почувствовала, как сердце забилось где-то в горле. Скоро. Очень скоро. Он — там, за выходом из зоны прилёта. Она вышла из зоны прилёта, таща за собой чемодан, который вдруг стал весить тонну. Усталость после перелёта навалилась тяжёлым одеялом, ноги гудели, голова была пустой. Но сердце колотилось где-то в горле, потому что знало — он здесь. Где-то там, за стеклянными дверьми, в этой толпе встречающих. Лада сделала глубокий вдох, поправила лямку рюкзака, провела рукой по волосам (бесполезно, они всё равно растрепались) и шагнула вперёд. Илья стоял недалеко от выхода, прислонившись к стене. В белом худи — как и обещал, — с растрёпанными волосами, с лёгкой щетиной на лице. В руках он держал букет — не огромный, не пафосный, а простые полевые цветы, какие-то жёлтые, радостные. Увидел её — и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Лады подкосились колени. Она подошла. Остановилась в шаге от него. Смотрела в его глаза — светлые, усталые, но такие родные. Слова застряли где-то в горле. Хотелось обнять, прижаться, зарыться лицом в это дурацкое белое худи и забыть про всё на свете. Но Лада была Ладой. И начала бы не с этого. — Блять, я и так в иллюминатор смотрела несколько часов на это палящее солнце, — сказала она, щурясь и прикрывая глаза рукой. — Ещё и ты светишься. — Ну а как я могу не светиться? — Илья улыбнулся той самой улыбкой, шагнул вперёд, притянул её к себе одной рукой, а второй протянул букет. — Держи. Лада опустила взгляд на цветы. Небольшой букет, перевязанный простой бечёвкой — Простые, свежие. Она покраснела. Никогда ей парни не дарили цветы. Вообще никогда. Даже на день рождения. Даже когда было «ну надо». Никто не считал её достойной. А теперь она стояла в аэропорту, в чужой стране, с букетом в руках, и не знала, как реагировать. Сказать спасибо? Смутиться? — Этот веник мне? — спросила Лада, приподнимая бровь, но глаза горели — огромные, зелёные, влажные. Илья посмотрел на неё, на её искусственное равнодушие, на то, как она сжимает букет, будто боится уронить, и не выдержал — рассмеялся. Громко, открыто, запрокинув голову, так, что люди вокруг оборачивались. — Веник, — повторил он, вытирая выступившие слёзы. — Клюква, ты невыносима. — А ты только понял? — ответила она, но голос дрожал, и она не могла скрыть улыбку. Она смотрела на цветы, перебирала пальцами лепестки, вдыхала запах. И впервые в жизни чувствовала себя девочкой. Не той, что курит в подворотне и шлёт всех нахуй. А той, которой хочется верить в сказки. Потому что этот веник, как она его назвала, был лучшим подарком в её жизни. — Ну иди сюда, — сказал Илья, раскрывая объятия. Лада шагнула вперёд, уткнулась носом в его худи, зажмурилась. Цветы зажала между ними, но ей было всё равно. Худи пахло стиральным порошком, чем-то свежим и — неуловимо — им. — Я так скучала, — прошептала она в его плечо, забыв про колючки, забыв про стены, забыв про всё. — Я знаю, — ответил он, целуя её в макушку. — Я тоже. Очень. Она отстранилась, шмыгнула носом, посмотрела на букет, который немного помялся. — Ты мог бы и побольше взять, — сказала она, пытаясь вернуть свой привычный тон. — Чтоб было где спрятаться от твоей наглости. — В следующий раз возьму охапку, — пообещал он. — В следующий раз, значит? — усмехнулась Лада. — В следующий, — подтвердил Илья. И они пошли к выходу — он с чемоданом, она с цветами, — и люди оборачивались им вслед, потому что невозможно было не заметить эту пару. Илья усадил Ладу в машину на переднее сиденье, сам сел за руль, завёл двигатель. Лада пристегнулась, положила букет на колени и уставилась в окно. — Домой? — спросила она. — Домой, — кивнул Илья, выруливая с парковки. — Нужно поспать. Нам обоим. — Спать? — Лада приподняла бровь, глядя на него с усмешкой. — Мы оба знаем, что спать мы не будем. — Ну, может, не сразу, — он положил руку ей на колено, сжал — не сильно, успокаивающе. — Сначала чай. Потом сериалы. А потом... потом посмотрим. Лада хмыкнула, но руку не убрала. Смотрела в окно, за которым проплывала Америка. Вирджиния. Дома с верандами, зелёные лужайки, машины, которые ехали по правой стороне — непривычно, странно. Она не была ни разу за границей до Милана. А тут — сразу два раза за год. Италия, США. Невероятно. — Ты чего молчишь? — спросил Илья, не отрывая взгляда от дороги. — Думаю, — ответила Лада. — О чём? — О том, как быстро летит время. Ещё год назад я сидела в своей общаге, курила в форточку и думала, что жизнь — это бесконечная серая полоса. А теперь я в Америке. В машине у фигуриста. Еду к нему домой. — Страшно? — спросил он. — Немного, — призналась она. — Но это хороший страх. — Какой? — Когда боишься, но знаешь, что всё будет хорошо. Он улыбнулся, сжал её колено и повернул на знакомую улицу. Лада смотрела на дом — двухэтажный, с белыми колоннами и маленьким крыльцом. На крыльце горел свет, и ей показалось, что там кто-то ждёт. Может, его мама? Или никто. Неважно. — Приехали, — сказал Илья, глуша двигатель. — Красиво, — тихо сказала Лада, рассматривая дом. Они вышли из машины. Илья взял её чемодан, она — букет, и они пошли к дому. Лада чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, но не от страха — от предвкушения. Дом. Там, где он живёт. Где он спит, ест, тренируется, смотрит те же сериалы, которые они будут смотреть сегодня. Ей хотелось всё рассмотреть, потрогать, запомнить. Илья открыл дверь, пропустил её вперёд. Внутри было тепло, пахло деревом и чем-то сладким — может, пирогом, может, просто его домом. Лада остановилась в прихожей, оглядываясь. — Ну, — сказала она, — показывай свою берлогу. — Без проблем, — Илья усмехнулся, взял её за руку и повёл за собой. Чемодан остался стоять в прихожей, а они отправились в путешествие по его хоромам. Лада шла следом, вертя головой во все стороны. Дом был большим — не то чтобы дворец, но явно не однушка в панельке. Двухэтажный, светлый, с широкими коридорами и высокими потолками. В таком доме он живёт один. Молодой парень, а уже своё жильё. Лада пыталась представить, каково это — возвращаться в такую тишину каждый вечер. Без соседей за стенкой, без вечно текущего крана, без запаха чужой еды. И не могла. — Тут, короче, кухня, — Илья кивнул в сторону просторного помещения, где белоснежная техника соседствовала с деревянными столешницами. — Там для всяких готовок. Ну, я редко готовлю. В основном я просто не ем. Некогда. Лада оценивающе посмотрела на него — на его плечи, на руки, на то, как он держится. В Милане он казался ей просто парнем, который много тренируется. А теперь она видела масштаб. Его жизнь здесь, в Америке, была другой. Большой. Масштабной. И он — её частью. — Слушай, — спросила она, не отрывая взгляда от его профиля, — а тебе одному не жирно в таком замке жить? Илья усмехнулся, прижал её к себе ближе, обхватив рукой за талию. Лада почувствовала тепло его тела даже сквозь толстовку. — Ну, в будущем я же не один буду, — сказал он, глядя куда-то в сторону, будто уже видел эту картину. — Жена, дети. Потом будет казаться, что места мало. Лада замерла. Слова повисли в воздухе, такие обычные, такие простые, но у неё внутри всё перевернулось. Жена. Дети. Он говорил об этом так спокойно, будто это было что-то само собой разумеющееся. Будто она уже была частью этого будущего. — Ты о чем? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — О том, что однажды я перестану жить один, — он повернулся к ней лицом, заглянул в глаза. — И, надеюсь, это случится не слишком поздно. Лада смотрела на него, не зная, что ответить. Слишком много. Слишком быстро. Но он не давил, не требовал. Просто стоял рядом и ждал. — Малинин, — сказала она, — ты придурок. — С тобой, да— он улыбнулся, отпустил её и жестом показал вперёд. — Пойдём, я покажу тебе гостиную. Там диван, на котором я сплю, когда смотрю фильмы до утра. — А кровать на что? — спросила Лада, идя за ним. — Кровать для сна. Диван — для жизни. Дальше они поднялись на второй этаж. Илья вёл её за руку, и Лада шла, не спрашивая куда — просто доверяла. В конце коридора он открыл дверь и пропустил её вперёд. — Это моя спальня, — сказал он как-то буднично, будто показывал не самое личное место в доме, а, например, кладовку. Лада вошла и замерла. Комната была просторной, светлой, с большим окном, в которое пробивалось утреннее солнце. Кровать — огромная, с серым покрывалом и множеством подушек. На стене — афиша какого-то старого фильма, на подоконнике — стопка книг. В углу — гитара, которую он, судя по слою пыли, не трогал уже давно. Всё здесь было его. Пропитано им. Лада вдруг почувствовала себя чужой в этом пространстве, но в то же время — почему-то защищённой. — Уютно, — сказала она, не зная, что ещё добавить. — Устраивайся, — Илья отпустил её руку и подошёл к окну, открыл форточку, впуская свежий воздух. — Я сейчас чай сделаю. Ты как любишь? С молоком? С сахаром? — С ромом, — буркнула Лада, плюхаясь на кровать и откидываясь на подушки. — У меня есть виски, — ответил он, не оборачиваясь. — Пойдёт. Он ушёл на кухню, а Лада осталась лежать на его кровати, в его комнате, в его доме, за тысячи километров от своего Питера. И чувствовала, как внутри нарастает странное, непривычное спокойствие. Она взяла подушку, прижала к лицу — пахло им. Тем самым, который она так любила. Через десять минут Илья вернулся с двумя кружками. В одной — чай для неё, чёрный, крепкий, без сахара (как она любила, и он запомнил), в другой — виски для них. Поставил на тумбочку, сел рядом на край кровати. — Чего разлеглась? — спросил он, глядя на неё сверху вниз. — Отдыхаю, — ответила она, не открывая глаз. — Тяжело быть твоей девушкой. — Ну а кому сейчас легко — непринужденно ответил Илья. Лада села, взяла чай, сделала глоток. Обжигающе горячий, крепкий, почти как она любит. Он помнил. Запоминал всё — как ей нравится кофе, как она морщит нос, когда кто-то курит, какие песни она слушает в наушниках. Это было странно — быть настолько замеченной. Настолько важной. Он лёг рядом. Не спеша, будто боялся спугнуть. Повернул голову в сторону Лады, положил свою руку к её щеке — осторожно, почти невесомо, касаясь кончиками пальцев. Лада замерла. Его пальцы были прохладными, чуть шершавыми — руки спортсмена, которые привыкли к льду, а не к нежности. Но сейчас они гладили её скулу, висок, уголок губ, и это было так правильно, что у неё перехватило дыхание. — Пиздец, — выдохнул Илья, глядя на неё так, будто видел впервые. — Ты настоящая. Я уже и забыл, какое у тебя лицо нежное. Лада усмехнулась — не колюче, а тепло, по-домашнему — и приткнулась ближе, уткнувшись носом в его плечо. Его футболка пахла стиральным порошком и чем-то таким, от чего хотелось закрыть глаза и никогда не открывать. — Пиздец, — ответила она, касаясь губами его ключицы. — Ты настоящий. А я уже совсем забыла, какой ты наглый в жизни. — Наглый? — он приподнял бровь, но улыбался. — Наглый, — подтвердила Лада. — В переписке ты был такой... правильный. Вежливый. «Как ты?», «Скучаю», «Пришли фото». А сейчас — сразу «пиздец, какое у тебя лицо нежное». — А что мне было делать? — он пожал плечами, но руки не убрал. — Ты была далеко. Если бы я начал наглеть по переписке, ты бы меня послала. Ещё быстрее, чем в Милане. — Не факт, — сказала она. Они всё так же просто лежали, дышали друг другом, переплетённые. Илья гладил её по спине — медленно, успокаивающе, иногда целовал в макушку, и эти его поцелуи были такими родными, что у Лады щипало в глазах. Но внутри, где-то глубоко, под слоем счастья и тепла, буйствовало что-то другое. Страх. Она боялась. Ей было страшно и мерзко от себя. От того, что не может просто расслабиться и поверить, что всё хорошо. От того, что в голове крутились мысли, которые она не могла остановить. Лада сжала пальцы на его футболке, вдохнула глубже, стараясь не думать. Но мысли не уходили. Она боялась, что не сможет дать ему то, что он хочет. Нет, не в постели — в жизни. Что окажется недостаточно хорошей, достаточно умной, достаточно интересной. Что он заскучает. Что найдёт кого-то лучше — такую же яркую, успешную, свою по статусу. Конечно, для неё он был обычным парнем. Со своими тараканами, со своей усталостью, со своими дурацкими шутками про «Приору». Она старалась делать вид, что совсем не берёт в расчёт его звёздность. Огрызалась, шутила, иногда сама первая начинала подкалывать. Но то самое странное чувство внутри оставалось. Оно не проходило, не выветривалось, как запах дыма. Оно сидело где-то под рёбрами и напоминало о себе в самые неподходящие моменты. Боялась его обидеть. Неловким словом, глупым вопросом, тем, что не впишется в его мир. Боялась, что он сможет попрекать тем, что она никто. Не вслух, конечно, нет. Илья был не таким. Но взглядом, или случайной фразой, или тем, что однажды скажет: «Ты не понимаешь, ты не живёшь этой жизнью». И ей нечего будет ответить. Боялась, что будет просто обузой. Его тенью. Что единственное, что про неё смогут сказать — «так это же та самая девушка Малинина». Без имени, без лица, без своей истории. Просто приложение к его успеху. — Ты чего затихла? — спросил Илья, чувствуя её напряжение. — Устала? — Немного, — соврала Лада, не поднимая головы. — Врёшь, — он провёл пальцами по её волосам, распутывая колтуны. — Что-то не так. Говори. — Всё так, — ответила она слишком быстро. — Лада. Она промолчала. Потому что не могла сказать правду. Как объяснить ему, что ей страшно? Что она боится потерять его, себя? Что она чувствует себя самозванкой в его жизни, в его доме, в его постели? Он не поймёт. Он из другого мира. Мира, где ты достоин любви просто потому, что ты есть. — Я просто устала с дороги, — сказала она, наконец поднимая голову и глядя ему в глаза. Он смотрел на неё долго, пристально, будто пытался прочитать что-то, что она не говорила. Потом кивнул, поцеловал в лоб и выключил свет. Не стал давить, не стал спрашивать ещё. Просто принял её молчание как данность. Иногда тишина говорит громче слов. — Тогда давай иди в душ и приходи на кухню, — сказал он, включая ночник, чтобы не так темно было. — Мама сегодня нам еды принесла. Я разогрею. Лада кивнула, выбралась из-под одеяла и, нащупав в темноте дверь в ванную, скрылась за ней. Илья слышал, как зашумела вода, как она вздохнула — глубоко, с облегчением, будто смывала с себя не только дорожную пыль, но и напряжение, которое копилось внутри весь этот долгий день. Он поднялся сам, донёс чемодан из прихожей в спальню, поставил его у стены, открыл — чтобы ей было удобнее, когда выйдет. И тут он услышал. — БЛЯХА МУХА! — голос Лады из-за двери, приглушённый, но такой звонкий, что невозможно было не улыбнуться. — А БЕЛЬЕ ТО Я В ДУШ НЕ ВЗЯЛА! Илья замер, прислушиваясь. Она что-то бормотала себе под нос — что-то про «вечно я забываю», про «пиздец». Ему не нужно было видеть её лицо — он и так знал, что она сейчас красная, злая на себя, возможно, даже присела на корточки и закрыла лицо руками, потому что это было так по-человечески. Он молча всё понял. Усмехнулся, подошёл к чемодану, открыл его шире. Порылся аккуратно, стараясь не нарушить её порядок — нашёл на самом верху сложенное бельё: чёрное кружево, которое она так стеснялась показывать, и простые хлопковые трусы, на каждый день. Взял и то, и другое — пусть выбирает. Так же захватил обычную домашнюю одежду — мягкие штаны и свободную футболку, которую она, скорее всего, украдёт у него потом, но это будет потом. Зашёл в ванную, но остановился у двери, чтобы не заходить глубоко внутрь, чтобы не смущать её. Потому что знал — она сейчас там, под водой, красная, злая на себя, на него, на весь мир, и ему не хотелось создавать неприятности. — Держи, Приора, — сказал он, протягивая руку с вещами в щель между дверью и косяком. — Ничего не забыла? Из душа донеслось: — Не смотри. Положи на тумбочку. Илья лишь усмехнулся и покорно последовал указаниям. Не поднимал глаза, не смотрел в сторону душевой кабины — даже краем глаза, даже случайно. Не потому, что не хотел. Он хотел. Хотел рассматривать её всю, запоминать каждую линию, каждый изгиб, каждую родинку, которую успел заметить в Милане. Но не делал этого, потому что она попросила. Потому что уважал её границы, даже когда сам не понимал, зачем они нужны. — Нашла кого стесняться, — пробормотал он, выходя в коридор и прикрывая за собой дверь. — Что я там не видел? — Заткнись, Малинин! — донеслось из-за двери, и он рассмеялся — свободно, громко, чувствуя, как напряжение этого дня, этих недель без неё отпускает. Он прошёл на кухню, включил духовку, достал контейнеры с едой — мама не подвела. Лазанья, салат, какое-то печенье домашнее. Илья разогревал, накрывал на стол, ставил тарелки, вилки, бокалы для воды. И всё прислушивался — не вышла ли она. Наконец дверь ванной открылась, и он услышал её шаги — тихие, почти неслышные. Лада появилась на кухне в его футболке (ну, он же знал, что украдёт) и мягких штанах, которые ему были коротковаты, а ей — в самый раз. Волосы влажные, лицо без косметики, глаза уставшие, но такие живые. — Ну как? — спросила она, одёргивая футболку. — Как новая, — ответил Илья, оглядывая её с ног до головы с таким видом, будто видел впервые. — Иди есть. А то остынет. Лада села за стол, взяла вилку, но не стала есть сразу. Посмотрела на него — на его руки, на тарелки, на этот уют, который он создал для неё. И почувствовала, как внутри, где ещё час назад бушевал страх, наступает тишина. Не полная, но хотя бы такая, при которой можно дышать. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, — ответил он, садясь напротив. — Ешь давай. Потом будем смотреть твои дурацкие сериалы. — Мои дурацкие? — А чьи ещё? — Я, между прочим, смотрю только серьёзное кино. — О да, «Бригада» — это серьёзно. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая появлялась только рядом с ним, — и начала есть. После ужина они забрались на диван — тот самый, на котором Илья, по его словам, «жил, когда не спал». Лада устроилась в углу, поджав ноги, накрылась пледом, который пах чем-то неуловимо домашним. Илья плюхнулся рядом, положил ноги на журнальный столик, пульт — в руки. — Что смотрим? — спросил он, листая нетфликс. — Не знаю, — Лада зевнула, придвигаясь ближе. — Что-нибудь лёгкое. Без пафоса. Без драм. — Есть одно, — он задержался на каком-то постере. — Про подростков. Глупое, говорят, но смешное. — Давай, — кивнула она. — Подростки — это всегда смешно. Особенно когда они пытаются казаться взрослыми. Илья включил первую серию. На экране замелькали яркие картинки — школа, американские флаги, кабинеты, коридоры, девчонки с идеальными причёсками и парни, которые ходили так, будто под музыку. Лада сначала смотрела скептически, но через десять минут уже хохотала, уткнувшись в плечо Илье. — Ну кто так делает? — выкрикнула она, когда главный герой, пытаясь произвести впечатление на девушку, уронил поднос в столовой. — Это же нелепо! Надо было просто подойти и сказать: «Привет, я тоже люблю апельсиновый сок». Всё. — Ага, — подхватил Илья. — Или сделать вид, что так и задумано. Поднять остатки подноса и сказать: «Я всегда так знакомлюсь». — Ты бы так сделал? — Я бы вообще не стал подходить с подносом. Это рискованно. Они смеялись над глупостью персонажей, над тем, как те решали свои проблемы — слишком драматично, слишком наивно, слишком по-детски. Лада комментировала каждую серию, иногда вставала с дивана и показывала, как надо было поступить: «Смотри, берёшь его за руку, отводишь в сторону и говоришь: "Ты идиот, но мне нравится". Всё. Без этих пяти серий недопонимания». — А если он не поймёт? — спросил Илья. — Тогда не твой человек, — пожала плечами Лада. — Следующий. — Ты жёсткая, Клюква. Он притянул её к себе, чмокнул в макушку, и они продолжили смотреть. Сериал шёл серию за серией, время текло незаметно. Иногда они замолкали, иногда переговаривались, иногда просто сидели, чувствуя тепло друг друга. Они досмотрели ещё пару серий, пока Лада начала клевать носом. Илья выключил телевизор, поправил плед, прижал её к себе. — Завтра досмотрим, — сказал он. — Завтра, — согласилась она, не открывая глаз. Она уснула на его плече, а он долго смотрел на неё — на её спокойное лицо, на ресницы, на чуть приоткрытые губы. И думал, что даже этот глупый сериал про подростков, который они смотрели, не идя в ногу со временем, был лучшим временемпрепровождением за всё время. Потом взял на руки и отнес на кровать и лег сам прижав ее к себе. Так и уснули.