Кайфоград

Утро Лады Утро Лады началось довольно рано — ведь пропустить всего одну первую пару, а не как минимум две, уже считалось ранним подъёмом. Сегодня ночью она пообещала себе начать жизнь с чистого листа, но прогулять первую пару философии этим планам никак не мешало. Когда жгучие лучи солнца, пробившие её тяжёлые веки, заставили открыть глаза, она поняла, что зря поверила в себя этой ночью. Кто верит себе в такие моменты? Кто-то реально после подобных мыслей встаёт в пять утра и начинает свой день «продуктивно». То самое солнце, помешавшее ей подумать о том, чтобы прогулять и вторую пару, — та самая озаряющая звезда, что нависла этим утром в Питере, — бывает здесь значительно редко, особенно в такое время, как девять утра. Лада посчитала это знаком: лучше появиться на учёбе, иначе не видать ей аттестации. Чёрное каре, которое на днях было «оформлено в руках профессионала» в лице её пьяной подруги, щекотало лицо, давая понять, что в люди лучше выходить хотя бы с чистой головой — когда её ещё увидят рядом с университетом? Утренняя рутина заняла не так много времени, поэтому, переступив порог любимой однушки, она двинулась в сторону метро. По пути взяла тот жжёный кофе из автомата — не гоже такой «статной» даме в Питере со штанами Kappa бродить по улицам культурной столицы без стаканчика кофе. Пройдя пару кварталов и вдоволь насладившись утренним морозом, подошла к зданию университета, чтобы закурить. Сигареты она курит нечасто — в основном в компании для атмосферы или когда ей плохо. Неизвестно почему, но Лада решила взять эту табачную скрутку в руки, а после — поджечь и затянуться. Плохо она себя не чувствовала, да и интересной компании рядом не замечала. Как будто это отголоски воспоминаний, нахлынувших на неё при проходе мимо гранитных колонн. Как в пять утра она с нетерпением ждала, чтобы снова сошёлся мост по ту сторону, где она живёт, как гуляла с друзьями по барам. Нельзя отрицать, что и сейчас такого нет, но мир тогда казался ярче. Будто были цвета, что сейчас не встретишь, может, даже и не помнишь. После пары тяг на хрупкое плечо упала тяжёлая рука директрисы. Поняв, что курила на территории учебного учреждения, Лада приняла судьбу: придётся долго объясняться и слушать лекции о том, как можно такой милой девушке брать эту дрянь в руки и злоупотреблять ею на территории великого храма знаний. Она потушила сигарету и под томным взглядом директрисы, поняв, что следует пройти за ней, подняла голову и неспешно поплелась следом, принимая её темп. Перешагивая с ноги на ногу, обдумывала оправдательные аргументы, которые, к сожалению, так ни к чему толковому и не привели. Лада зашла в кабинет, закрыла за собой дверь, встала возле стола. Глядя куда-то в сторону, набирала воздух в лёгкие и готовилась к мозговому штурму с уст Анны Сергеевны. Та же, в свою очередь, спокойно села на своё почётное место, расправила плечи, скрестила ладони под подбородком, упёрлась локтями в стол и, подняв глаза из-под лобья, начала с довольно уместного и очевидного вопроса: — Лада, ну что же нам с тобой делать? Слегка выдохнув, пристально уставила взгляд на худенькую девушку, стоявшую перед ней и покачивавшуюся от волнения. Хотя нет — не столько от волнения, сколько от наступающей длительной тирады и попыток найти ответ в душе Лады: зачем же она этим занимается? Ведь нет никаких причин так губить свой организм. Любящие родители, отпустившие её в Питер за сотни километров от родного города и платящие за обучение, друзья, готовые рвать и метать и стоять горой. Казалось бы, живи и радуйся. Но ведь не будешь без причин так разрушать себя. Разве нет? — Анна Сергеевна, ну попутала чутка, реально не хотела, — на одном выдохе сказала Лада, заранее зная, какой ответ получит. — Как это так — попутала? Ты и так не особо яркая персона в нашем учреждении. Ты и так стоишь на учёте у нас! Тебе девятнадцать! А ведёшь себя так, будто тебе пятнадцать. Понимаю юношеский максимализм, но пора взрослеть — ты уже совершеннолетняя. В ПДН на учёт тебя не поставили, ибо уже есть восемнадцать, просто штрафом отплатилась — и всё, но для университета это пятно, которое надо замазывать. Ты не ходила на субботники, не посещала культурные мероприятия от университета, чтобы отбелить себя, чтобы прописать в твою характеристику, что ты не пустое место. Тебе плевать, что будет дальше. Да даже сейчас — какая у тебя пара? Потянувшись за графиком расписаний учеников, она ловко нашла нужную группу и, максимально актёрски вздохнув полной грудью, застыла на секунду, чтобы с предельным непониманием взглянуть в глаза самому «бессовестному человеку» в мире, который будто не просто прогулял пару по философии, а устроил настоящее шествие против человечества. — Ты пропустила пару! — громко заявила она, с хлопком закрыв журнал с графиком, и обвела строгим, но сдержанным взглядом оппонента. — У тебя все шансы на отчисление. Как ты будешь выкручиваться? Она продолжала пристально наблюдать за нарастающим испугом ученицы, которая, казалось, в любую секунду готова взорваться — то ли от горя, то ли от злости. — Ну один раз покурила возле детского сада, ну и что? Да, заплатила штраф, да для вас это о-о-очень грубое нарушение, — наигранно растянув букву «о» и закатив глаза, Лада снова посмотрела прямо на Анну Сергеевну. — Вы меня выставляете так, будто я против мира пошла, а не просто затянулась не там, где надо, и пропустила не очень-то интересную и важную пару. Мне как инженеру эта философия не особо-то и нужна. — Слушай сюда, — снизив тон до более грубого тембра, Анна Сергеевна отвела взгляд и тут же резко повернулась обратно к Ладе, глядя прямо в глаза. Даже сама Лада ощутила, будто её оковали железными прутьями с иглами, и без капли иронии произнесла: — У тебя месяц на исправления. Иначе больше ты на порог нашего университета не переступишь. Нам не нужны такие ученики, которым плевать на учёбу и которые ведут себя в обществе как у себя дома. И дело не в том, что мы тебя недолюбливаем, а в том, что ты уже взрослая и должна понимать, где находишься и как себя вести. Может, это тебе станет уроком. На одном дыхании, не отводя взгляда даже на секунду от Лады, у которой буквально уходила земля из-под ног, Анна Сергеевна закончила. Сердце Лады заколотилось быстрее. Да, она не пай-девочка — могла и нагрубить кому-то, могла и влезть в перепалку, но чтобы её отчислили из-за поведения? Да это же позор. Это дно. Кем нужно быть, чтобы так произошло? Она сама не понимала, что именно сделала. Она ведь не одна такая. С чего такая жесткость? Почему именно она стала отщепенцем? Вопросы, на которые она так и не могла получить ответ, крутились в голове. Она продолжала слушать, молчала, смотрела в пустоту, понимая, что даже не знает, что ей нужно сделать и куда пойти, чтобы отбелить себя хотя бы до окончания второго курса. Дослушав предупреждения от директрисы, она решила задать самый насущный вопрос: — А что мне нужно сделать или куда пойти, чтобы я перестала быть позором данного учреждения? — подавляя нахлынувшую волну страха и тревожности, произнесла Лада, глядя на Анну Сергеевну. — Не знаю, это тебе решать, — выдохнув, спокойно ответила Анна. — Не знаю… Тут же мир начал исчезать: будто белый шум окутал её, и всё пространство стало серым с белыми бликами. Что ей делать? Почему именно она стала жертвой такого сценария? Глаза начали бегать, зрачки — дрожать, воздух будто закончился. Заметив это, Анна Сергеевна сжала кулак, прислонила его к губам и медленно отвела взгляд в сторону. — Ладно, есть один вариант, но он очень своеобразный. Лада тут же подняла голову и посмотрела на директрису как на последнюю надежду. Готовая согласиться на всё, она внимательно начала впитывать поступающую информацию. — Тут дело такое. Нужны помощники на Олимпиаде 2026 в Милане. Нам поступило предложение о поиске волонтёров в российский состав наших спортсменов. Работа пыльная, но не лёгкая — основная задача просто помогать: поддержать, принести, сделать. Рейс, проживание — всё оплачено. Ну и заплатят немного, немало — 1500 долларов. — Она отвела взгляд, смягчив тон. — Не поднимала эту тему среди студентов, понимаю: университет несёт ответственность за учащегося. Всякое может случиться. Как минимум — другая страна, иностранцы, которые знают, откуда ты и под каким флагом живёшь, — это даёт повод тебя обидеть, унизить. В общем, сама понимаешь… Я говорю это тебе просто чтобы ты знала. Я должна предложить это, хотя бы потому что обещала найти кого-нибудь, но я не готова. Лада, если ты поедешь или сама найдёшь претендента, то я закрою глаза и накатаю такую характеристику, что каких-либо вопросов до конца учёбы не будет. Лада замерла. В голове, только что заполненной паническим белым шумом, вдруг стало кристально тихо. Милан. Полторы тысячи долларов. Олимпиада. Возможность не просто остаться в университете, а получить характеристику, которая закроет все проблемы. Это звучало как подарок судьбы, но что-то внутри — то самое чутьё, которое просыпается у всех прогульщиков в момент смертельной опасности, — подсказывало: слишком хорошо, чтобы быть правдой. Она осторожно спросила: — А почему… вы не хотите никого отправлять? Боитесь, что студентов за границей обидят? Или что они там что-то такое увидят и… передумают быть удобными? Анна Сергеевна усмехнулась, но беззлобно. Взяла со стола ручку, покрутила в пальцах. — Ох, Лада. Язык у тебя острый — это плюс. Но думаешь ты быстро — это минус. Ты хоть понимаешь, что я тебе только что предложила? — Голос Анны Сергеевны дрогнул, но тут же набрал высоту. — Ты думаешь, это честь? Помощник? Волонтёр? Да тебя там будут эксплуатировать как тряпку! Как швабру! Они пришлют список: принеси то, подай это, разбуди в шесть утра, запиши интервью, успокой истеричного тренера, найди потерянную форму, помоги перевести дурацкий итальянский документ, который никто не перевёл. Ты будешь делать то, на что у спортсменов нет времени. Ты — расходный материал. Ты — воздух, которого не замечают, пока он есть, и задыхаются, когда его нет. Она обошла стол и остановилась в двух шагах от Лады. Глаза блестели — то ли от гнева, то ли от какой-то давней боли. — И самое мерзкое, Лада, не в работе. Самое мерзкое — что ты не имеешь права отказаться. Не имеешь права устать. Не имеешь права сказать «нет». Потому что ты — представитель университета. Ты — лицо. Ты должна улыбаться, когда хочется послать всех на три буквы. Ты должна кивать, когда внутри всё кипит. И если ты сломаешься там, если устроишь скандал, если просто заплачешь в углу — это ляжет на меня. На университет. На страну, в конце концов! — Она резко выдохнула и отошла к окну. Тишина стала плотной, как вода. — Я не хочу отправлять туда живого человека, — сказала Анна Сергеевна уже тише, глядя в стекло. — Я хочу отправить робота. А роботов среди моих студентов нет. Поэтому я тянула. Поэтому никому не говорила. А теперь ты припёрлась с этой сигаретой, с этим своим наглым взглядом, и я понимаю: либо ты, либо никто. Потому что больше никто не согласится на такое дерьмо. Раз уж мы начали этот разговор, вот тебе условия. Либо ты за эти два дня решаешься, либо находишь другого. Ты должна сообщить мне об этом в понедельник. Твоё молчание будет расценено как игнорирование задания, следовательно, дальнейший разговор пойдёт в другом тоне и с другими людьми. Если всё-таки ты — вот анкета волонтёра. Заполнишь, а дальше как карта ляжет. Если другой — ты приводишь, и ты свободна. В характеристике пропишем, какая ты хорошая, и так далее. Так что решай: либо ты, но испачкаешь руки, либо другой, но всё равно остаёшься здесь. Лада растерянно смотрела на Сергеевну, поняв, что дальше разговор ни к чему не приведёт, а только вспыхнет пламя. Приняв одобрительный взгляд и знак, что уже можно уходить, она взяла в руки папку с анкетой и вышла из кабинета. Дверь за ней закрылась с глухим стуком. Она пошла не домой. Не до метро. Она пошла на пару. Толкнула дверь аудитории за полчаса до начала лекции. Математик — бородатый мужик в вязаном свитере — поднял бровь, но ничего не сказал. Лада молча прошла на задний ряд, села, достала телефон. Нашла сообщение старосте: «Я у директрисы была. Алиби есть, если что». Она просидела всю пару, хотя половину не слушала. Смотрела в запотевшее окно и думала: «Италия. Милан. 1500 долларов. Тряпка. Швабра. Эксплуатация. Отчисление. Позор. Характеристика». Слова крутились в голове как стиральная машина. Вечером она пришла в свою однушку, бросила ключи на полку, стянула штаны Kappa и рухнула на кровать, уставившись в потолок. Рядом лежала серая папка. Она отодвинула её ногой. Через минуту подтянула обратно. Открыла. Анкета была на двадцати страницах: фотография, автобиография, медицинские противопоказания, знание языков, опыт волонтёрства (пусто), мотивационное письмо (чистый лист), контакты трёх рекомендателей. — Кого я им порекомендую? — вслух спросила Лада. — Подругу пьяную? Маму? Директрису, которая меня только что чуть не уничтожила? Она перевернула страницу: «Подтверждаю, что ознакомлен с правилами и несу полную ответственность за свои действия на время пребывания за пределами РФ». — То есть если я там умру — сама виновата, — усмехнулась она. — Отлично. И тут её накрыло. А что, если она не справится? Что, если её там действительно сломают? Что, если она опозорится? Что, если она приедет, а её встретят и скажут: «Ты? Ты — помощник? Ты вообще кто?» А что, если откажется? Тогда месяц на исправление. Месяц — это мало. Месяц — это ходить на субботники, улыбаться Анне Сергеевне, писать характеристики, доказывать, что она не верблюд. А потом всё равно могут отчислить, потому что пятно останется. Она закрыла папку. Села. Встала. Прошлась по комнате. Включила чайник. Выключила чайник. В голове засел голос Анны Сергеевны. И вдруг она поняла: а ведь она права. Если она сейчас отдаст это место — кому? Какой-то другой девушке, которая потом получит характеристику, поедет на Олимпиаду, увидит Милан, заработает деньги и будет смотреть на Ладу свысока? Нет. Только не это. — Я не отдам, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло. — Пусть я тряпка. Пусть швабра. Но это моя швабра. И Милан будет мой. В одиннадцать вечера Лада уже спала. А в это же время — за шесть тысяч километров, за горизонтом, за семью часовыми поясами — Илья Малинин уже заканчивал третью тренировку. Он стоял на льду в пустом дворце спорта где-то под Бостоном. Часы показывали одиннадцать вечера по местному — четыре утра по Питеру. Его дыхание вырывалось облачками пара. Колени болели. Спина ныла. Тренер ушёл два часа назад, но Илья всё катался и катался, оттачивая четверной аксель.