Кайфоград

Лада и Илья встретились в холле. В конце коридора, где кончались чужие взгляды и начиналось их личное пространство. Она шла со стороны волонтёрского корпуса — уставшая, но с горящими глазами. Он — со стороны катка, всё ещё в тренировочных штанах и с мокрыми после душа волосами. Они увидели друг друга одновременно. Лада сбавила шаг, Илья наоборот — ускорился. Илья подошёл и встал напротив неё. В её глазах была усталость, но она всё так же была красива. Она смотрела на него своими зелёными глазами — уставшими, но живыми. Он не мог долго молчать. Хотел разобраться со всем. Чтобы не было недопонимания. Чтобы потом не было больно. — Лад, — начал он, — ты вчера мне соврала? Голос был мягким, но в нём чувствовалась сталь. Лада не поняла, что он вообще сказал. Может, что-то перепутал? Может, ей показалось? Она подняла бровь и долгим взглядом посмотрела на Илью. В голове — тишина. Ни одной мысли, которая могла бы объяснить его слова. — Слушай, Лад, — продолжал он, не дождавшись ответа. — Я понимаю, может, в тебе действительно появилась некая звёздность из-за того, что ты здесь. Но хамить кому-то, а уж тем более мне врать — это неправильно. Лада слушала с открытым ртом. Для неё это был просто поток несвязных слов, которые никак не могли сложиться в осмысленную картину. Звездность? Хамить? Врать? Ему? — Илья, — наконец выдавила она, — ты в своём уме? Что за бред ты несёшь? — Хонака всё рассказала, — ответил он, и в голосе прорезалась боль. — Как ты ей нахамила в коридоре. Как унижала её. Зачем, Лада? Зачем тебе это? Она подошла ко мне сегодня на тренировке, попросила не говорить тебе. Не знаю почему, может, испугалась или ещё что-то. Я не особо верю её словам, возможно, что-то перепутала, но ты же тоже порой бываешь колкой. Лада почувствовала, как внутри всё закипает. Не обида. Не злость. Что-то другое — горькое, тяжёлое. Оно поднималось из самого низа, заполняло грудь, сжимало горло. — Хонака, — повторила она, медленно, чеканя каждый слог. — Та самая Хонака, которая вчера остановила меня в коридоре и сказала, что я здесь пустое место? Которая смеялась мне в лицо? Которая назвала меня «простофилей»? Илья, ты себя слышишь? — А что мне было делать? — голос Ильи дрогнул. — Она пришла, сказала... я не знаю, что думать. — Может, для начала спросить у меня? — Лада повысила голос. — Прежде чем обвинять во лжи и звёздности? И вообще, какого хуя вы были вместе? У вас расписания разные. Вы поохуевали оба, что ли? Она почти кричала. В её глазах горел огонь — тот самый, который она обычно прятала за колкостями и насмешками. Сейчас он вырвался наружу. Илья сделал шаг назад — не от страха, от неожиданности. Он не видел её такой. Ни разу. Они стояли друг напротив друга, разделённые метром, который вдруг стал километром. Лада смотрела на него и не узнавала. Этот парень, который ещё утром обнимал её, целовал, говорил, что она — чудо, сейчас стоял и обвинял её в том, чего она не делала. — Знаешь что, Малинин? — сказала она тихо, но твёрдо. — Иди ты со своей Хонакой. Разбирайся сам. А меня оставь в покое. Она развернулась и пошла прочь, сжимая кулаки, чтобы не обернуться. Чтобы не разреветься прямо здесь. Илья остался стоять, глядя ей вслед. В голове звенела тишина. Что сейчас вообще было? Первая ссора — уже на второй день отношений. Плохой знак. Лада шла по коридору и материлась себе под нос. Всё, что она сдерживала, вырывалось наружу тихими, злыми словами, которые не предназначались ни для чьих ушей. Она свернула за угол и почти столкнулась с Петей. Тот стоял, прислонившись к стене, с каким-то странным выражением на лице. Сочувствие? Понимание? Лада не могла разобрать. — Ты чего? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Слышал, — коротко ответил он. — Не специально. Просто шёл мимо. Лада отвернулась, провела рукой по лицу. — Ничего не слышал, — сказала она глухо. — Хорошо? — Она сегодня на тренировке говорила, как одна из рабочих тут свои порядки устраивает. По описанию похоже на тебя. Лада смотрела на Петю и не верила своим ушам. Она конкретно была в ауте. Нет чтобы бороться за золото, работать — Хонака решила устроить тут целую Санта-Барбару. Сплетни, интриги, расследования. Как в дешёвом сериале, где она, Лада, играет роль главной злодейки. — Ну а ты что? Тоже поверил? — вздыхая, спросила Клюква. — Да нет, конечно, — возмущённо сказал Гумменник. — Она после показательных начала Адель травить. — А хули она до меня доебалась? — Лада уже почти кричала, не в силах сдерживаться. — Да видимо, не особо оценила то, что Илья теперь занят, — Пётя пожал плечами. — У них же чёт вроде было, девчонки рассказывали. Вот теперь и бесится. Лада стояла и впитывала в себя эту информацию. Она и так была вымотана за день, после разговора с Ильёй — убита, а это её размазало окончательно. В голове гудело, в глазах темнело от усталости и злости. Но тут её осенило. — Погоди, — Лада подняла голову, в глазах мелькнула искра. — У меня что-то не сходится. Её же не было на коротком катании. Как она здесь вообще оказалась? Я её не помню в списках. Но при этом она тренируется. — Она и не участвует, — объяснил Петя. — Просто приехала поддержать своих. А на тренировках она просто потому, что есть знакомые, кто по доброте душевной вписал её. Ладу будто окатило холодной водой. Коррупция в чистом виде. Не официальная, не с деньгами — а по-родственному, по-дружески. «Знакомые», которые решили сделать приятное «милой девочке». И эта «милая девочка» теперь бегает по коридорам и строит козни тем, кто ей мешает. — Может, из-за неё у вас с Адель недобор по баллам и твоя отмена показательных? — как будто начала до чего-то догадываться, спросила Лада. — Не, — покачал головой Пётр. — Знакомые только организаторы. С независимыми судьями она никак не связана. Как и с спорткомитетом. Лада выдохнула. Хоть что-то. — Но остальное — пиздец, — сказала она. — Она что, реально ходит и рассказывает всем, что я тут «порядки навожу»? — Ну, — Пётя помялся, - да, - с усмешкой произнес Петр Лада закатила глаза и пошла в сторону своего номера. Ребята попрощались — кто-то махнул рукой, кто-то просто кивнул. Она не запомнила. В голове был хаос. Слишком много всего за короткое время. Слишком много лиц, имён, событий. Слишком много боли, которая навалилась за один вечер. В груди поднималась тревога. Та самая, знакомая, которая всегда появлялась перед чем-то плохим. После слов Пети о том, что у Ильи с Хонакой «что-то было», в груди начало зарождаться нечто неприятное и очень тяжёлое. Оно росло, сжимало рёбра, мешало дышать. Лада шла по коридору, сжимая в руках пакет с вещами, и чувствовала, как ноги становятся ватными. «Что-то было». Что именно? Флирт? Поцелуи? Больше? Она не знала. И от этого незнания становилось только хуже. Она свернула в свою секцию, прошла мимо пустых комнат, мимо чужих дверей. Её номер был в самом конце — маленький, тесный, но сейчас он казался единственным безопасным местом во всей этой огромной, чужой олимпийской деревне. Лада зашла, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Пакет выпал из рук, вещи рассыпались по полу. Ей было всё равно. Она закрыла лицо руками и попыталась унять дрожь, которая била её откуда-то изнутри. — Не реви, — сказала она себе вслух. — Не смей. Ты же сильная. Она начала сомневаться в себе. Эти мысли пришли не сразу — сначала была пустота, потом обида, а потом они выползли из самых тёмных углов сознания, где она прятала их. И теперь сидели в голове, въедались в мозг, не давали дышать. «Ты же никто, — шептал внутренний голос. — И зовут никак. Это было очевидно. Это было ожидаемо». Она лежала на кровати, свернувшись калачиком, и смотрела в стену. Слёзы высохли, осталась только сухая, горькая пустота. «Ты сама ему это говорила. В лицо. Почти в первый же день. "Я не Золушка", "Такие, как я, не нужны таким, как вы". И повторяла себе каждый раз. Каждый раз, когда он смотрел на тебя, когда обнимал, когда говорил, какая она красивая». Она усмехнулась собственной глупости. Влюбился. Конечно. Через три дня знакомства. Какая же дура. «Конечно, он выберет бывшую, — голос становился всё громче, всё увереннее. — Смазливую. Маленькую. Хрупкую. Такую же популярную, как и он. Они одной крови. А ты... кто ты? Волонтёрка из подвала. Девушка, которую взяли сюда потому что не хотели тратиться на профессионалов, которая пришла сюда чтобы с нее сняли учет. Которая курит и пьёт вино из горла». Лада перевернулась на спину, уставилась в потолок. В голове крутились картинки — Хонака на льду, Хонака в обнимку с Ильёй, Хонака в его номере. Она не знала, было ли это на самом деле, но воображение рисовало ярче, чем любая реальность. «Я лишь материал для снятия стресса, — продолжала она терзать себя. — Удовлетворения его желаний. Игрушка на две недели. А я повелась. Как последняя дура». Она вспомнила их ночь. Его руки, его губы, его шёпот. И теперь это всё казались фальшивыми.  «Просто дура, — подвела итог Лада. — Влюбилась в первого встречного. Вот и получай». Она села на кровати, обхватила колени руками. В комнате было тихо — только редкие звуки из коридора да шум вентиляции. Никто не придёт. Никто не постучит. Никто не скажет, что она ошибается. — Ну и ладно, — сказала она вслух. — И не надо. Она встала, подошла к зеркалу, посмотрела на своё отражение. Красные глаза, опухшие веки, размазанная тушь. Та ещё красавица. — Завтра встанешь, умоешься, пойдёшь работать, — сказала она себе. — А его... его забудешь. Как страшный сон. Она вернулась на кровать, легла и закрыла глаза. Сон не шёл. В голове всё ещё крутились мысли, одна страшнее другой. Но она не прогоняла их. Пусть будут. Пусть делают больно. Может, так быстрее привыкнешь. Может, так быстрее перестанешь чувствовать. Хотя бы что-то. После тяжёлого сна и такого же тяжёлого подъёма Лада начала собираться. В голове гудело, тело ломило — будто не спала, а кирпичи ворочала. Но она заставила себя встать, заставила себя умыться, заставила себя подойти к зеркалу. Она решила выглядеть сегодня очень мило. Сама не понимала зачем. Кого хотела этим привлечь? Но в голове всё равно гуляли мысли из разряда «нравятся милые — получишь милую», «глаз не оторвёшь». Лада начала свой боевой раскрас. Румяна, маленькие стрелочки, тональный крем, которым она старательно замазывала синяки под глазами — не те, что оставил Илья, но и их тоже, а те, что появились после бессонной ночи. Она даже нарисовала мешочек под глазами, как обычно делают азиатки — чтобы взгляд казался больше, наивнее, кукольнее. Смотрела на себя и не узнавала. В одежде она отдала предпочтение светлым вещам, которых у неё на самом деле было очень мало. Бежевый свитер, светлые джинсы, конверсы. Казалось бы, всё готово. Но есть одна проблема. Волосы. Слишком тёмные. Они не подходили под образ. У Хонаки хоть и не прям светлые, но тёмно-русые, которые никак не мешали ей быть «милашкой». А у Лады — почти чёрное каре, резкое, контрастное. Слишком дерзкое для этого образа. Лада смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Она серьёзно сейчас пытается завоевать мужика? Обычная девушка против известной фигуристки? Она сама не верила в то, что делает. Это всегда вызывало у неё смех — девушки, которые меняют себя ради парней. А сейчас она стояла перед зеркалом, накрашенная, переодетая, и чувствовала себя жалкой. Но всё равно продолжала. — Ты идиотка, — сказала она себе в зеркало. — Настоящая идиотка. Она понимала, что даже не стоит рядом с ней. Что бывшая — всегда ближе, понятнее, роднее. Что у них общее прошлое, общие знакомые, общий мир. А она — просто волонтёрка из Питера, которая приехала на две недели и теперь пытается вписаться в чужую жизнь. Но пусть хотя бы увидит. Пусть хотя бы запомнит. Пусть хотя бы на секунду задумается, что могло быть иначе. Лада поправила свитер, одёрнула джинсы, взяла в руки кепку — и снова положила. Не надо. Сегодня без кепки. Сегодня — вся на виду. Она вышла из комнаты, закрыла дверь и пошла по коридору. Сердце колотилось где-то в горле. Она боялась — но не показывала. Она шла с высоко поднятой головой, хотя внутри всё дрожало. Лада шла по коридору и на пути увидела её. Опять. Та мило разговаривала по телефону, но когда заметила Ладу, начала улыбаться и идти прямо навстречу — с гордо поднятой головой, с видом королевы, которой принадлежит этот коридор. А вот Лада в свою очередь хотела чихать на её хорошее настроение. Она просто хотела отработать свой день и вернуться обратно к себе в номер. Сегодня показательные. Работы много, но она хотя бы не будет сегодня бегать из одного угла в другой. Просто будет следить за процессом и заполнять бумаги. Спокойно. Без лишних движений. Без лишних встреч. Но судьба, видимо, решила иначе. Хонака, поравнявшись с Ладой, как будто намеренно начала громко говорить по телефону — так, чтобы это слышала не только она, но и все, кто был в радиусе десяти метров. — Да, Илюша, я приду и поддержу тебя сегодня. — Она произнесла это с такой сладкой интонацией, с таким ехидным прищуром, бросив на Ладу короткий взгляд — мол, слышишь? Лада даже не взглянула на неё. Не повернула головы, не замедлила шаг, не выдала себя ни единым движением. Но услышала. Услышала то, что должна была. То, что Хонака хотела, чтобы она услышала. «Илюша». Она называет его Илюшей. Так же, как она. И он разрешает. Или не запрещает. Какая разница? Лада продолжала идти, сжимая в руках планшет, и чувствовала, как внутри что-то сжимается — туго, больно, до тошноты. Но она не остановилась. Не обернулась. Не дала этой маленькой стерве увидеть, как ей больно. — Сегодня показательные, — сказала она себе под нос. — Работа. Только работа. Показательные. Конец соревнований. Финальная точка. Все знают свои места, все получили огромные эмоции, и сейчас можно будет наблюдать настоящих фигуристов — теми, кто они есть. Кто-то будет кататься, показывая всё то, что хотел показать, но нельзя было раньше. Кто-то будет выплёскивать эмоции, накопившиеся за эти дни. А кто-то просто дурачиться, потому что больше не нужно держать лицо и бороться за баллы. Лада заняла своё место возле бортов. Рядом с ней стоял Петя. Он не хотел пропускать это шоу, хотя и не был приглашён официально. Просто пришёл. Потому что хотел видеть. Потому что это был его мир, даже если сегодня он был не на льду, а за бортиком. Оба стояли и понимали — им тут не место. Они далеко от тех, кто сейчас готовится за кулисами. Не в центре внимания. Не в свете софитов. Но они были рады тому, что даже такие разные, они могут быть так близко. Стоять плечом к плечу и смотреть на лёд, который для кого-то был полем боя, а для них — просто красивым зрелищем. — Красиво, — сказал Петя, глядя, как по льду скользит очередной участник. — Ага, — кивнула Лада, не отрывая взгляда. Она не искала Илью глазами. Не хотела. Но он сам нашёлся — вон там, у противоположного борта, разминался перед выходом. Он был в обычной одежде. Без костюма, без всех эти страз. Сердце ёкнуло, но она заставила себя отвернуться. — Ты как? — спросил Петя тихо. — Нормально, — ответила она слишком быстро. — Ну видно, как нормально, — с усмешкой произнёс Петя. — Да не парься ты, она ему нахуй не нужна. Он только и делал, что про тебя нам в уши заливал, когда на занятиях были. Об этой девице, я вот считай от тебя узнал. — Они сегодня разговаривали, — ответила Лада, глядя прямо перед собой, не поворачивая головы. — Она шла, мило с ним разговаривала по телефону. Он вчера мне не написал, а с этой уже созванивается. Лада говорила как будто в пол. Тихо, прямо, без капли эмоции в голосе. Петя лишь тяжело вздохнул, не нашёл слов поддержки и аргументов. Потому что что тут скажешь? Факты — вещь упрямая. Они стояли, смотрели на выступление фигуриста. Дальше должен был быть Илья. Лада что-то записывала в планшет, куда-то ходила по своим делам, но не пропускала самого шоу. Тут она остановилась у входа в закулисную зону — и снова увидела её. «Да блять», — пронеслось в голове. Лада закатила глаза, но не двинулась с места. Хонака, в свою очередь, решила не медлить. — Слушай, а как у вас там с Ильёй? — спросила она, подходя ближе. Голос сладкий, как карамель, но в глазах — холод. — Нормально, — коротко ответила Лада, не глядя на неё. — М-м, — протянула Хонака. — А у нас с ним тоже. Помню, как мы с ним вместе были на соревнованиях год назад. Только между нами, но мы чуть не стали встречаться. Но я подумала, что сейчас мне не до этого, вот и прекратила общение. Он мне писал, а я так — отвечала, но всё равно. Она говорила и не сводила глаз с Лады, пытаясь увидеть реакцию. Следить за каждым движением, за каждым изменением в лице. Но Лада просто смотрела на лёд. Без эмоций. Без дрожи. Как будто слушала прогноз погоды. Хонаке это не понравилось. Она дотронулась до плеча Лады — проверить, слушает ли та вообще. Лада медленно повернулась. В её глазах был холод. Тот самый, который появляется, когда человеку уже всё равно. Когда его достали. — Ты зачем мне сейчас об этом рассказываешь? — спросила она тихо, но от этого тихого голоса у Хонаки пробежали мурашки по спине. — Ну, чтобы ты знала, — улыбнулась Хонака, стараясь сохранить самоуверенность. — Мы с ним вчера весь вечер болтали. Лада смотрела на неё несколько секунд. Потом усмехнулась — уголками губ, без радости. — Поздравляю, — сказала она. — А теперь извини, мне работать. Она развернулась и пошла прочь, оставляя Хонаку стоять с открытым ртом. Петя, который всё это время был рядом и слышал каждое слово, покачал головой и пошёл за Ладой. — Ты как? — спросил он, догоняя. — А ты как думаешь? — ответила Лада, не сбавляя шага. — Думаю, что она врёт. — Какая разница, — отрезала Лада. — Врёт или нет. Он мне не написал. А с ней болтал. Факт. Петя не нашёл, что ответить. Она пошла дальше — к бортику, к работе, к людям, которые не знали, что происходит у неё внутри. И Лада была благодарна этому безразличию. Потому что если бы кто-то сейчас спросил её, всё ли в порядке, она бы, наверное, разрыдалась. А она не хотела плакать. Не здесь. Не сейчас. Не при всех. Лёд сверкал под софитами. Трибуны затихли в ожидании. Илья Малинин вышел на центр арены — один, без музыки, без движений. Просто стоял, опустив голову, и вся арена замерла вместе с ним. Это было не просто выступление. Это была исповедь. Первые ноты фортепиано разорвали тишину — нежные, почти прозрачные. Илья поднял голову, и в его глазах читалась такая боль, что у Лады перехватило дыхание. Он начал скользить — медленно, будто нехотя, будто каждый шаг давался ему с трудом. Но это была иллюзия. Каждое движение было выверенным, каждое касание льда — точным. Он не прыгал. Не делал каскадов. Он просто катал — от борта к борту, от сердца к сердцу. Его руки тянулись к небу, будто он просил о чём-то, будто молил. Потом резко опускался, касался ладонями льда, и в этом жесте было столько отчаяния, что зрители замерли, боясь дышать. Дальше прыжки. Чистые. Точные. Дорожка шагов — быстрая, агрессивная, с резкими сменами направления. Он метался по льду, как загнанный зверь, и в этом метании было всё — страх, надежда, отчаяние, любовь. Последняя поза — на коленях, руки в стороны, голова запрокинута. Он смотрел вверх, туда, где горели софиты. Тишина. Секунда. Другая. А потом овация. Такая, от которой закладывает уши. Трибуны встали. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то просто хлопал, не в силах вымолвить ни слова. Илья встал, поклонился, выпрямился — и его взгляд метнулся в поисках. Одного лица. Одних глаз. Хонака подбежала первой. Бросилась к нему на шею, обняла, что-то зашептала на ухо. Илья механически обнял её в ответ, но его взгляд продолжал искать. Он отстранился, оглядел толпу за кулисами — организаторы, волонтёры, тренеры, спортсмены. Её не было. А потом он увидел. Она стояла в стороне, с планшетом в руках, и смотрела на него. Не улыбалась. Не плакала. Просто смотрела. Илья сделал шаг к ней, потом второй. Хонака что-то говорила за спиной, но он не слышал. Лада подошла сама. Спокойно, без лишней спешки. Остановилась напротив, посмотрела в глаза. — Ты молодец, — сказала она ровным, тихим голосом. — Очень красиво. Илья смотрел на неё, и внутри него что-то разрывалось. Он хотел обнять её, хотел сказать ей что то, но она просто развернулась. — Лада... — начал он. — Иди, — перебила она, кивая в сторону, где его уже ждали журналисты. — Тебя ждут. Она развернулась и пошла прочь. Не оглядываясь. Илья остался стоять, глядя ей вслед, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Хонака подошла снова, взяла его под руку. — Ты был великолепен, — пропела она. Илья ничего не ответил. Просто смотрел в ту сторону, где исчезла Лада. Мероприятие окончено. Софиты погасли, лёд начали заливать, зрители потянулись к выходам. Кто-то обнимался, кто-то плакал, кто-то просто стоял и смотрел на опустевшую арену, не веря, что всё закончилось. Для кого-то — триумфом, для кого-то — разочарованием, для кого-то — просто очередным этапом жизни. Илья стоял у бортика, всё ещё в своей худи, мокрый после льда, и смотрел, как люди расходятся. Кто-то подходил к нему, говорил слова, хлопал по плечу. Он отвечал механически — улыбался, кивал, благодарил. Но мысли были далеко. Там, где скрылась Лада. — Илья, банкет через час, не опаздывай, — крикнул кто-то из организаторов. Он кивнул, но не двинулся с места. Банкет должен был быть в главном зале олимпийской деревни — шикарном, с хрустальными люстрами и длинными столами, накрытыми белыми скатертями. Сюда должны были прийти все — спортсмены, тренеры, официальные лица. Те, кто создавал это шоу. И те, кто помогал им всё это время. Лада была здесь. Не в качестве гостьи, а в качестве обслуживающего персонала. Она не носила еду, но ходила и узнавала, что нужно убрать, что добавить, куда усадить гостей. Она была незаметной тенью среди этого сияющего зала — никому не нужной, но необходимой для того, чтобы всё работало как часы. Она помогала гостям найти свои места, поправляла стулья, проверяла, хватает ли приборов. Дежурная улыбка, вежливое «пожалуйста», «извините», «проходите». Механическая работа, которая не требовала ни ума, ни сердца. Только ноги и руки. Она делала всё, чтобы не смотреть в его сторону. Но зал хоть и был слишком большим, но он был — слишком заметным. Илья сидел за главным столом, рядом с другими фигуристами, и казался таким далёким. Слишком красивым, слишком успешным, слишком чужим. Она стояла в углу, уже в другой форме. Той, что выдали — белая рубашка и чёрная юбка. Рубашка была ей мала, отчего подчёркивала талию, а короткая юбка — длинные ноги. Лада постоянно поправляла и проверяла её, чтобы ненароком не задралась. Ткань противно липла к телу, каблуки, на которых она почти не умела ходить, натирали ноги. «Как блядь с шоссе, честное слово», — говорила себе Лада, оглядываясь по сторонам. Она чувствовала себя никчемной, чужой. Среди этих сверкающих люстр, хрустальных бокалов и дорогих костюмов она была лишней. Маленькой, незаметной, почти прозрачной. Она стояла и смотрела, как гости смеются, обнимаются, поздравляют друг друга. Как Илья улыбается кому-то из знакомых, как Хонака подходит к нему с бокалом шампанского и что-то говорит на ухо. Как он кивает, как пожимает плечами, как смотрит куда-то в сторону. Не на неё. Ни разу. — Лада, проверь столик номер семь, там гости просили воду, — бросил кто-то из организаторов. Она кивнула и пошла, стараясь не смотреть по сторонам. Не смотреть на него. Не думать о нём. Она поправляла скатерти, переставляла бокалы, проверяла, не забыл ли кто свои вещи. Делала всё, чтобы занять руки и голову. Чтобы не разреветься прямо здесь, посреди этого праздника, который был для всех, но не для неё. — Ты красивая, — услышала она голос за спиной. Лада обернулась. Пётр стоял в нескольких шагах, с бокалом в руке, и смотрел на неё с какой-то грустной улыбкой. — Спасибо, — ответила Лада, глядя на бокал в его руке. — Так ты же не пьёшь? — Это сок, — Петя усмехнулся, приподнимая бокал. — Нужно держать планку. А то подумают ещё, что я расслабился. Лада слабо улыбнулась. Оценила шутку. Но улыбка вышла грустной — той самой, которая появляется, когда внутри всё болит, а снаружи надо держать лицо. — Пошли к нашему столу, — сказал Петя, подходя ближе. — Посидишь. — Да мне нельзя сидеть, — ответила она, опуская взгляд. В голосе звучала усталость. Не физическая — душевная. — Ну так сделай вид, что что-то делаешь, — он пожал плечами. — Всему учить, что ли? Лада подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то — то ли благодарность, то ли надежда. — Правильно говоришь, петрушка, — сказала она, и в голосе на секунду прорезалась её обычная насмешка. — Но только на пять минут. Иначе что-то заподозрят. Петя кивнул и повёл её к столу, где сидели ребята. Лада шла за ним, чувствуя на себе взгляды — кто-то с любопытством, кто-то с недоумением, кто-то с осуждением. Ей было всё равно. Она встала напротив стола, делая вид что что то поправляет, убирает, параллельно здороваясь с друзьями. За столом сидели Петя, Миша, Эмбер, Алиса, Адель и Илья. Многонациональный стол — такой яркий, пёстрый. Конечно, места были расписаны, как кому сидеть, но после все равно они сели так, как хотели. Кто им что скажет? Это закрытое мероприятие. Они тут главные. Звезды, чемпионы, те, ради кого всё это затевалось. Лада наклонилась, чтобы поправить салфетки, и Миша — на хорошем настроении, с бокалом сока в руке — решил спросить: — Ты как? — Чувствую себя камазной проституткой в этой юбке, — ответила она с привычной манерой, даже не поднимая головы. В голосе — ни капли жалости к себе. Только злая, колючая насмешка. Миша усмехнулся, но глаза остались серьёзными. — Никто не пристаёт? — спросил он, глядя прямо в глаза. Лада выпрямилась, посмотрела на него. На секунду в её взгляде мелькнуло что-то — усталость, горечь, злость. — Глупый вопрос, — сказала она тихо, чтобы никто лишний не услышал. — Уже за жопу успели потрогать. Мужик какой-то старый. Хотела в ебало ему зарядить, но куратор издалека дала понять, что лучше схавать это дерьмо, чем показывать свой характер. — Жестко, — покачал головой Миша, не зная, что ещё сказать. — Посиди с нами, а то бегаешь тут, ещё и на каблуках. — Это бесполезно, — влез в разговор Петя. — Я ей то же самое сказал. Девочки в это время, не понимая, о чём они говорят, продолжали общаться между собой. Алиса что-то рассказывала Адель, та смеялась, Эмбер пила уже третий бокал и смотрела на всех мутными, но всё ещё понимающими глазами. Но тут к ним подошла Хонака. Маленькая, хрупкая, с невинной улыбкой и бокалом шампанского в руке. «ДА БЛЯТЬ!» — пронеслось в голове у Лады. Она не стала ждать, что будет дальше. Просто развернулась и пошла прочь. Быстро, почти бегом, на своих дурацких каблуках, которые натирали ноги, и с комком в горле, который мешал дышать. — Илюх, — сказала Эмбер, провожая Ладу взглядом. — Ты лучше это... поговори с ней. Мало времени у вас. Она не знала всей ситуации, но видела — тут что-то не так. Илья сидел, сжимая бокал с водой, и смотрел в одну точку. — Знаю, — ответил он глухо. — Но не могу. — Почему? — Потому что я мудак, — сказал он. — И потому что она меня не слушает. Эмбер посмотрела на него долгим взглядом. Потом допила бокал, поставила его на стол и твёрдо сказала: — Зато я могу. Она встала, покачнулась на секунду — алкоголь давал о себе знать, — но быстро взяла себя в руки. И уверенной, почти военной походкой направилась в сторону, где скрылась Лада. — Эмбер, не надо! — крикнул Илья, но она только махнула рукой. — Сиди, — бросила она через плечо. — Я быстро. Она нашла Ладу в конце коридора. Та стояла, прислонившись к стене, закрыв лицо руками. Плечи дрожали. — Эй, — тихо сказала Эмбер, подходя ближе. — Ты как? Лада убрала руки. Глаза были красными, но сухими. — Выгляжу, наверное, как полная дура, — сказала она, усмехнувшись. — Нет, — Эмбер покачала головой. — Ты выглядишь как девушка, которую достали. Она встала рядом, прислонилась к стене. — Я не знаю, что между вами произошло, — сказала Эмбер. — И не хочу знать. Но я знаю одно: он с ума по тебе сходит. Это видно даже мне, а я пьяная. Лада ничего не ответила. Просто смотрела в пол и слушала. — Он дурак, — продолжала Эмбер. — Все мужики дураки. Но он — твой дурак. Не дай какой-то шлюхе его увести. — Она не шлюха, — тихо сказала Лада. — А кто? — усмехнулась Эмбер. — Та, которая бегает за чужими парнями? Шлюха. По-моему, определение подходит. Лада подняла на неё глаза. В них мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли благодарность. — Спасибо, — сказала она. — Но я не знаю, как быть. — А ты не будь, — пожала плечами Эмбер. — Просто иди и скажи ему всё, что думаешь. А потом делай, что хочешь. Но не молчи. Лада кивнула. Эмбер обняла её — неловко, по-пьяному, но искренне. — Держись, — сказала она. — Ты сильная. Я вижу. Она развернулась и пошла обратно в зал. Лада осталась стоять в коридоре. Одна. С мыслями, которые метались как угорелые. И с одним решением, которое она никак не могла принять. Начались танцы. Сначала обычные, чартовские — все веселились, танцевали, забыли про оценки, про медали, про то, что завтра нужно куда-то лететь. Алиса кружилась в центре зала с каким-то парнем, Адель смеялась, пытаясь повторить движения Миши, который вытворял что-то невообразимое. Пётр стоял в стороне, снимал всё на телефон и улыбался. Но Лада работала. Она помогала официанткам убирать со столов посуду — собирала тарелки, бокалы, салфетки, складывала на поднос и относила на кухню. Илья сидел на месте. Не двигался. Не танцевал. Просто сидел, сжимая в руке бокал с соком, который давно уже был пуст, и смотрел на неё. Как она бегает между столами, как поправляет юбку, которая всё время норовит задраться. Как ловит на себе недвусмысленные взгляды — от мужчин, от женщин, от всех, кому не лень. Как помогает девочкам-официанткам, хотя это не её работа. Она сама заёбанная, уставшая, с красными глазами и опухшими веками, но всё равно готова помочь. Потому что не может иначе. — Илюх, ты чего? — спросил Миша, подходя к нему. — Иди потанцуй. — Не хочу, — ответил Илья, не отрывая взгляда от Лады. — Из-за неё? — Из-за неё. Миша проследил за его взглядом, вздохнул, покачал головой. — Дурак ты, Малинин, — сказал он. — Иди. Поговори. Хоть что-то сделай. Илья поднял на него глаза. В них была такая растерянность, что Миша невольно отступил на шаг. — Я запутался, — признался Илья. — Не знаю, что со мной. С одной стороны, я давно знаю Хонаку. Но в то же время я хорошо знаю Ладу. Они противоречат друг другу. Кто прав? Я готов простить Ладу, даже если Хонака права, но что может быть дальше? — Погоди, — Миша прищурился, переваривая услышанное. — У вас типа любовный треугольник? — Нет, — Илья покачал головой, провёл рукой по лицу. — Просто Хонака говорит, что Лада плохая. А Лада утверждает, что она всё врёт и сама не лучше. Миша молчал несколько секунд, обдумывая. Потом вздохнул, покачал головой и посмотрел на друга с той долей снисходительности, которая бывает только у тех, кто видит ситуацию со стороны. — Братан, — сказал он, — я не знаю, что у вас там происходит. Но зная Ладу... она врать не умеет. Она пиздит без остановки, дай ей повод. Но врать — нет. Не в таких вещах. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Так что там твоя эта... ну эта азиаточка, — Миша поморщился, подбирая слова, — чёт кажется, мутит. Ну, моё мнение. Илья смотрел на него, и в его голове что-то щёлкало. Не поворот на сто восемьдесят градусов, но маленький, едва заметный сдвиг. Потому что Миша был прав. Лада не умела врать. Она могла огрызаться, могла послать нахуй, могла наговорить лишнего. Но врать — нет. Никогда. Даже когда было проще соврать. Даже когда правда могла сделать больно. Но сомнения все равно были. — Ты думаешь? — тихо спросил Илья, всё ещё сомневаясь, всё ещё боясь сделать этот шаг. — Иди, блять! — рявкнул Миша, теряя терпение, и, развернувшись, пошёл обратно к столу, оставляя друга одного. Илья встал. Сделал глубокий вдох. Выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел в ту сторону, где минуту назад скрылась Лада, и уже сделал шаг вперёд, когда из динамиков полилась медленная, тягучая мелодия. Кто-то разошёлся, кто-то остался, пары начали собираться в центре зала. Он искал Ладу глазами — среди официантов, у столиков, в толпе танцующих. Но тут почувствовал, как кто-то взял его за руку. Хонака. Она стояла перед ним, маленькая, хрупкая, с невинными глазами и лёгкой улыбкой. Молча. Просто взяла его за руку и потянула за собой. Илья не понимал, что происходит. В голове был шум — из динамиков, из толпы, из собственных мыслей. Он просто шёл за ней, как за магнитом. Не сопротивлялся. Не отстранялся. Просто шёл. Они встали в центре зала. Хонака положила руки ему на плечи, а он не поднял руки. Просто смотрел на нее. — Ты грустишь, — сказала Хонака, заглядывая ему в глаза. — Нет, — ответил он, глядя куда-то сквозь неё. — Врёшь, — она улыбнулась. — Я тебя знаю. Илья не ответил. Она кружил её по залу, но мысли были не здесь. Он искал глазами Ладу. Где-то там, за пределами этого танца, за пределами этого зала. И когда он наконец её увидел, сердце пропустило удар. Лада стояла у стены, с подносом в руках, и смотрела на них. Не плакала. Не кричала. Просто смотрела — спокойно, пусто, как будто всё, что происходило, было ожидаемо. Как будто она знала, что так и будет. Как будто уже смирилась. Илья отпустил её руки, он сделал шаг назад, будто очнулся от долгого, тяжёлого сна. Хонака посмотрела на него вопросительно — в её глазах мелькнуло недоумение, потом обида, потом что-то ещё, что он не успел разобрать. — Прости, — сказал он глухо. — Не могу. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но он уже развернулся и пошёл. Не оглядываясь. Не слыша, как она зовёт его по имени. Он шёл сквозь толпу танцующих пар, сквозь смех и музыку, сквозь чужой праздник, в котором ему вдруг перестало быть место. Он искал её глазами. Рыскал по залу, как потерянный зверь. Вон там, у стены. Она стояла с подносом в руках, смотрела на него — и в этом взгляде было всё. Боль, разочарование, усталость. И какая-то пугающая пустота. Илья шагнул к ней, но Лада отвернулась. Быстро, резко, будто боялась, что если задержится ещё на секунду — не выдержит. Она пошла прочь. Выход, коридор, темнота. Она исчезла за дверью, и он остался стоять посреди зала, как дурак.