Кайфоград

Мероприятие еще шло, но сил у Лады больше не было. Она мчалась по коридору к своему номеру. Каблуки, которые натирали ноги, она скинула на ходу, схватила в руки и побежала босиком по холодному полу. В голове — туман, на глазах — слёзы, которые она больше не пыталась сдерживать. «Дура, дура», — повторяла про себя Лада. Она не хотела это больше терпеть. Не хотела быть милой, нежной. Не хотела стоять в этой дурацкой юбке и смотреть, как её парень танцует с другой. Она расслабилась. Впервые за долгое время позволила себе почувствовать себя за крепкой спиной — и это её сломало. Она видела, как они кружились. Как они мило общались. Как он смотрел на неё. Не на Ладу. На другую. Было больно. Очень. До глубины, до хруста в груди, до желания выть. Лада вбежала в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Съехала на пол, обхватила колени руками и замерла. Слёзы текли сами — тихо, без всхлипов, просто катились по щекам и падали на белую рубашку, которая ещё хранила запах чужого праздника. Телефон разрывался от пропущенных. Куратор уже обрывал трубки — её потеряли. На экране мелькали сообщения: «Ты где?» «Лада, отзвонись» «Всё в порядке?». Она смотрела на них уставшими, красными глазами, но не отвечала. Не хотела. Не могла. Не хотела ни с кем говорить. Она сидела на холодном полу, в белой рубашке и чёрной юбке, растрёпанная, с размазанной тушью, и чувствовала себя ничтожеством. Потому что позволила в себя поверить. Потому что влюбилась. Потому что думала, что на этот раз всё будет иначе. А получилось как всегда — она одна, в своем подвале, а он там, наверху, с теми, кто ему на самом деле нужен. — Ты же знала, — прошептала она пустой комнате. — Ты же говорила себе. Не влюбляйся. Не открывайся. А ты... дура. Телефон снова завибрировал. Лада посмотрела на экран — куратор. Восьмой пропущенный за последние полчаса. Она знала, что надо ответить. Нельзя вечно сидеть здесь, в этой комнате, свернувшись калачиком на холодном полу. Там, за стенами, люди, которые надеются на неё. Которые считают, что она справится. Которые не знают, что внутри неё сейчас всё разрывается на части. Лада подняла трубку. Провела рукой по лицу, вытерла слёзы, откашлялась, чтобы голос звучал ровно. — Да, — сказала она в трубку. — Лада! Ты где?! Мы тебя обыскались! — голос куратора был взволнованным, почти злым. — Я… — она запнулась, подбирая слова. — Плохо себя почувствовала. Скоро приду. — Точно? Может, отправить кого-то? — Не надо, — ответила она слишком быстро. — Я сама. Пару минут. Она сбросила звонок, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Нельзя вечно тут сидеть. Там сидят люди, которые надеются на тебя. Нельзя подводить никого. Твоё горе — твоё дело. Не мешай остальным. Лада встала. Подошла к зеркалу, посмотрела на себя — красные глаза, размазанная тушь, распухшие веки. «Красавица», — подумала она с горечью. Она умылась холодной водой, промокнула лицо салфетками, кое-как поправила рубашку и юбку. Кое как уложила волосы. Она надела туфли — те самые, что натирали ноги, — и вышла в коридор. Пошла обратно, в зал, где играла музыка, где люди смеялись, где он, возможно, всё ещё танцевал с другой. Она шла медленно, но твёрдо. Каждый шаг — как удар. Каждый вдох — как преодоление. Лада вошла в зал. Никто не заметил её отсутствия. Или заметили, но не подали виду. Она взяла поднос, улыбнулась кому-то из гостей, что-то сказала, куда-то пошла. Работа. Только работа. Всё остальное — потом. Когда никого не будет рядом. Когда можно будет разрыдаться в подушку и никому не объяснять, почему. Ильи не было. Может, оно и к лучшему. Если она его увидит, то не сможет больше сдержаться. В глазах всё плыло — от усталости, от слёз, которые она сдерживала из последних сил. Она будто шла по течению, не разбирая дороги, не слыша музыки, не чувствуя запахов. Только механические движения — убрать тарелку, поставить бокал, поправить скатерть. Время шло медленно, тягуче. Будто этот вечер не собирался заканчиваться. В горле стоял ком. Лада ничего не могла сказать — слова застревали где-то в груди, не в силах вырваться наружу. Она стояла у стены, сжимая пустой поднос, и смотрела, как её друзья отдыхают. Как смеются, танцуют, обнимаются, пьют. Как они счастливы — по-настоящему, без оглядки, без этой грызущей боли, которая разъедала её изнутри. Она не хотела им мешать. Не хотела ввязываться в их веселье, потому что боялась — если подойдёт, то либо разревётся, либо наговорит лишнего. Либо испортит им вечер своим присутствием. Она понимала свой уровень и свой статус здесь. Она — обслуживающий персонал. А они — звёзды. И ей было бы стыдно за себя. Неловко перед друзьями, которые находятся в компании «простушки», над которой потом, возможно, будут смеяться. Или уже смеются. Она не знала. И не хотела узнавать. Она смотрела, как все общаются с Мишей. Победитель как никак. Он стоял в центре компании, что-то рассказывал, жестикулировал, и все вокруг смеялись. Алиса — яркая, заводная, кружилась в танце, запрокинув голову, не боясь быть смешной. Эмбер — такая женственная, с лёгкой улыбкой, с идеальной осанкой. Со стороны она казалась стервой, холодной и неприступной. Но после сегодняшнего разговора в коридоре Лада поменяла о ней мнение. Эмбер была настоящей. И Лада была ей благодарна. Адель выглядела так, будто чей-то ребёнок выбежал на родительском празднике на танцпол. Маленькая, смешная, с огромными глазами и искренней улыбкой. Она танцевала нелепо, но так мило, что никто не смеялся — все улыбались. Лада смотрела на них и чувствовала себя чужой. Все они были частью этого мира — мира спорта, славы, успеха. А она — случайная гостья. В горле пересохло. Лада чувствовала, как язык прилипает к нёбу, как каждый глоток воздуха даётся с трудом. Нужно освежиться. Она отошла от столиков, прошла сквозь толпу гостей и направилась к барной стойке, где за стеклянными дверцами огромного холодильника мерцали рядами бутылки. Большой ассортимент напитков — от простой воды до элитного алкоголя, который стоил больше её месячной стипендии. Вода была на самом верху. На уровне глаз — только алкоголь. Виски, текила, водка, дорогие вина. Игристое шампанское в тонких бутылках, которое так и манило открыть, сделать глоток, забыться. Она бы и не против сейчас напиться. Честно. Забить на работу, на правила, на то, что подумают. Взять бутылку, уйти в свою комнату и не выходить оттуда до утра. Но сейчас нельзя. И не только потому, что она на работе. Это волновало её в последнюю очередь. А потому, что если она выпьет — всё, что она сдерживала последние дни, вырвется наружу. Все её бесы, все мысли, которые она прятала глубоко внутри. О том, что она никто. Что не достойна. Что всё это было ошибкой. Лада потянулась к воде. Но тут юбка на её бёдрах снова напомнила о себе — ткани было не особо много, и она предательски поползла вверх. Лада опустилась, поправила юбку, снова встала на носочки, потянулась — и всё повторилось. — Ну просто блеск, — прошипела она себе под нос. — Ёбанный в рот. И как мне тебя, идиота такого, достать? Она не знала, к кому обращается — то ли к юбке, то ли к бутылке, то ли к себе. Виноваты были вообще все. Мир, судьба, организаторы, которые выдали эту дурацкую форму, она сама, что ввязалась во всё это. Лада тяжело вздохнула, поправила юбку, одёрнула рубашку и снова начала тянуться. В этот момент зашёл Илья. Растерянный, злой, с красными глазами и растрёпанными волосами. Выглядел он на самом деле не лучше Лады сейчас. Он искал её. По всем этажам. По всем углам. Оббежал коридоры, заглядывал в подсобки, спрашивал у рабочих. Она будто испарилась. Он уже начал думать, что она ушла в свою комнату и не выйдет оттуда до утра. Что не захочет его видеть. Что всё кончено. Но сейчас он стоял в дверях и смотрел, как она пытается дотянуться до воды, как её юбка задирается, как она ругается себе под нос, как поправляет ткань. Такая живая. Такая настоящая. Не кукла. Не притворство. Просто Лада. Он сделал шаг вперёд. Потом второй. Подошёл к ней со спины, бесшумно, почти неслышно. Лада возилась с бутылкой, не замечая его. Юбка снова задралась — обнажая ноги и край белья. Илья не выдержал. Одну руку положил ей на талию, другую — на бедро, прикрывая её от чужих взглядов, от этой дурацкой юбки, которая всё норовила выдать её с головой. Встал вплотную, спиной к залу, закрывая её от всего мира. Лада замерла. Внутри всё оборвалось. Она узнала это прикосновение — тёплое, родное, от которого по коже бежали мурашки даже сейчас, когда внутри всё кипело от обиды. — Что ты делаешь? — спросила она тихо, не оборачиваясь. — Помогаю, — ответил он так же тихо. — Не надо. — Надо. Его рука на талии сжалась чуть сильнее, не давая ей уйти. Другая — на бедре — поправляла юбку, одёргивая ткань, прикрывая то, что не должно было быть на виду. Наконец-то Лада сделала тот самый глоток воды, о котором мечтала последний час. Холодная жидкость обожгла горло, прошла внутрь, принося секундное облегчение. Но Илья всё так же держал её у себя — не отпускал, не отстранялся. Его руки покорно покоились на её талии, пальцы чуть заметно массировали, успокаивали, будто говорили: «Я здесь. Я рядом». Он смотрел на неё — не отрываясь, жадно, как будто боялся, что если отведёт взгляд, она снова исчезнет. Он был трезв. Идеально трезв — ни капли алкоголя за весь вечер, только сок и вода. Но сейчас смотрел на неё — растрёпанную, уставшую, с размазанной тушью и красными глазами — и чувствовал себя пьяным. Пьяным от неё. От её запаха, от её близости, от того, что она снова здесь, в его руках. Илья взял её за руку и повёл за угол, в тихий коридор, где не было музыки, где не было людей, где можно было поговорить. Лада не сопротивлялась. Не вырывалась. Просто шла за ним — уставшая, опустошённая, но живая. Они уединились в тихом углу, где не было музыки, где не было людей, где можно было поговорить без лишних ушей. Лада не сопротивлялась, не вырывалась, просто шла за ним. Илья остановился, повернулся к ней лицом и просто смотрел. Долго. Так, что у неё внутри всё сжалось. — Лада, что происходит? Что ты тут устроила за театр? — спросил он тихо, даже не понимая, что этими словами разжёг внутри неё огонь. Театр? Устроила? Она подняла на него глаза, и в них уже не было усталости — только злость и боль, смешанные в один горький коктейль. Она всё рассказала. Напомнила про тот вечер в коридоре. Про Хонаку, которая назвала её «простофилей». Про ложь, которую та распускала. Илья слушал, не перебивая. Его лицо темнело с каждым её словом. Сжатые челюсти, побелевшие костяшки, тяжёлое дыхание. Он был в ахуе. Не от того, что она сказала — а от того, что он почти поверил другой. Она высказалась обо всём, что накопилось за эти дни. И остановилась только тогда, когда слова закончились, а в груди осталась только пустота. — Илья, — продолжила она уже тише, глядя куда-то в сторону. — Я понимаю, у вас там была интрижка и всё такое. Она тебе всё ещё нравится. Я знаю, как ты ей написывал после вашей встречи в Японии. Но зачем ты выбрал меня? Зачем делать мне больно? Чтобы её забыть? Она перевела дыхание. — Даже после нашей ссоры ты мне за вечер ничего не написал. Даже на следующее утро. Но зато вы с ней мило созвонились. Утром. Илья стоял и не знал, что ответить. Слова застряли в горле. Он просто был в замешательстве, смотрел на неё и не узнавал — такая злая, такая открытая, такая раненная. — Я, блять, как дура сегодня пыталась быть как она, — голос Лады дрогнул, но она продолжила. — Просто, блять... Пиздец. Она делала долгие паузы, её понесло — остановиться было уже невозможно. — Я даже оделась прям как кукла, чтобы ты на меня посмотрел. Но тебе плевать. Ты сегодня танцевал с ней. Не со мной. Тебе стыдно за меня или что? Тут я всё ещё не поняла. Или всё-таки я не та самая? Слёзы снова подступили к глазам, но она сдержалась. Сжала кулаки, впилась ногтями в ладони, чтобы не разреветься. Стояла и смотрела на него, ожидая ответа. Любого. Хоть какого-то. Илья смотрел на неё и не понимал, что сейчас было. Интрижка? Плевать? Стыжусь? Он хотел остановить весь этот поток херни, что лилась с её рта. Остановить, потому что каждое слово врезалось в него, как нож. Он подошёл к ней ближе. Вплотную. Смотрел ей прямо в глаза — и в его взгляде не было ни капли той мягкости, к которой она привыкла. Глаза стали тёмными, челюсть сжалась, и он начал говорить — прямо, со сталью в голосе, не оставляя места для сомнений. — Эту хуйню тебе она сказала? — спросил он глухо. — Ну да, — ответила Лада, не понимая, куда он клонит. — А кто ещё? Илья отошёл, схватился за лоб, будто пытался удержать голову от взрыва. Что за херню она ей втирала? Бегал? Написывал ей? Он пытался отряхнуть мысли, что шли одна за одной, чтобы не сказать чего-то лишнего, но получалось так себе. Внутри всё кипело — от злости, от обиды, от того, что эта маленькая лгунья посмела врать его девушке в лицо. — Ебааать, — выдохнул он, уже не скрывая подступивший гнев. — У нас с ней ничего не было! Небольшой флирт — и всё! Я ей даже не писал! Писала только она! У меня тогда в голове была только Олимпиада и всё! Он развернулся к ней, сжал кулаки, стараясь говорить тише, но голос всё равно срывался. — Вечером я не написал, потому что думал. Думал над всем, что было. А эта, — он поморщился, — прости господи, женщина, мне сама позвонила. Я пытался слиться с разговора, но она не умолкала. На танец она сама меня повела. Я вообще ничего не понял. А когда увидел тебя — я как будто, блять, прозрел. Лада смотрела на него, не двигаясь. Внутри всё смешалось — злость, боль, надежда, недоверие. — Ты врешь, — сказала она тихо, но в голосе уже не было той уверенности, что минуту назад. Только страх — страх поверить и снова ошибиться. — Нет, — он покачал головой, сжал её руки в своих, заставляя смотреть на него. — Я никогда тебе не врал. Ни разу. — Но она говорила… — Говорят — кур доят, — перебил он, и в голосе прорезалась усталая, горькая злость. — Я вообще от вас, женщин, в ахуе. Одна пиздит у меня за спиной всё, что ей вздумается. Другая наглухо верит. Илья подошел к ней ближе — для того чтобы посмотреть в глаза. Докричаться до той Лады, которую он знал. Которая не верит на слово, а проверяет сама. Которая пошлет раньше, чем выслушает. — Лада, пойми. Я не оправдываюсь, — его голос был ровным, но в нём чувствовалась усталость. Не от неё — от ситуации. — Я просто говорю факты. Мы с ней не были вместе. Не было ничего. Небольшой флирт на турнире год назад — и всё. Она мне писала — я скидывал в игнор. Я не бегал за ней. Не звонил. Не умолял. А она сейчас приехала хер знает зачем. Вообще не вникал. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Потом продолжил, глядя ей прямо в глаза: — Просто ты же вроде здравая. Чем ты думала, когда слушала её? — вопрос прозвучал мягче, чем он ожидал. Без агрессии. Без упрёка. С искренним непониманием. — Ты же не веришь каждому встречному. Ты вообще никому не веришь. Это я понял с первого дня. Так где ты свернула не туда? Что случилось? Лада молчала. Смотрела на него, не отводя глаз. Внутри всё дрожало, но она не отступала. Потому что он был прав. Она поверила — не потому, что Хонака была убедительной, а потому что сама была готова поверить. В свою ничтожность. В то, что она не достойна. — Да я никто! — вырвалось у неё. Голос дрожал, но она не сдерживалась больше. — Никто, просто! Вы все тут такие классные, крутые, а я кто? Ясное дело, я ей поверила! Она замолчала на секунду, сжала кулаки, сглотнула ком в горле. — Тут она — фигуристка, такая же популярная, как и ты. Вы одной масти. А я кто, Илья? Кто? — её голос сорвался на шёпот. — У неё больше шансов, чем у меня. С кем ты останешься? С той, кто разделяет твой мир? Или с волонтёркой из подвала, которую через неделю ты даже не вспомнишь? Слёзы всё-таки потекли. Не сдержались. Покатились по щекам, размазывая остатки туши. Лада вытерла их рукавом, злая на себя за эту слабость. Ненавидела себя за то, что не может держать лицо. За то, что он видит её такой — разбитой, растрёпанной, жалкой. У Ильи закололо в груди. Она плачет. Ей больно. Он стоял и смотрел на неё — на тушь, которая текла по щекам, на дрожащие губы, на сжатые кулаки. И внутри у него всё переворачивалось. Ему было стыдно за себя. За то, что довёл её до этого. Кто он такой, что посмел так сделать? Пронеслось у него в голове. Она — сильная, дерзкая, та, которая посылает всех и не плачет никогда. А сейчас стоит перед ним и слёзы текут ручьём. Илья не выдержал. Шагнул вперёд, притянул её к себе — сильно, почти больно. Обхватил руками, прижал так, чтобы она чувствовала — он здесь. Он не уйдёт. Он больше никогда не позволит себе быть таким идиотом. Лада не сопротивлялась. Не отталкивала. Просто замерла на секунду, а потом — сама, не думая — обняла его в ответ. Вцепилась пальцами в его плечи, уткнулась носом в грудь, чувствуя, как бьётся его сердце. — Не плачь, — прошептал он в её макушку. — Пожалуйста. Я не вынесу. — А кто виноват? — ответила она глухо, не поднимая головы. — Я, — сказал он. — Я виноват. И мне очень жаль. Она не ответила. Просто стояла, прижавшись к нему, и чувствовала, как постепенно уходит боль. Не вся — но хотя бы та, острая, которая разрывала грудную клетку. — Зачем ты это сделал? — спросила она тихо. — Что именно? — Танцевал с ней. — Я не знаю, — честно ответил он. — Она подошла, я растерялся. А когда увидел тебя — понял, что я мудак. — Это ты и так знал, — усмехнулась она сквозь слёзы. — Знал, — согласился он. — Но сейчас убедился окончательно. Она отстранилась, посмотрела на него — на его виноватое лицо, на растерянные глаза, он выглядел как нашкодивший школьник. — Ты идиот, Малинин, — сказала она. — Твой идиот, — поправил он. — Посмотрим, — она покачала голой. — Посмотрим. Он хотел ещё что-то сказать, но она приложила палец к его губам. — Не сейчас, — сказала она. — Просто побудь рядом. Молча. Они вернулись обратно в зал. Вечеринка была в самом разгаре — музыка гремела, люди танцевали, смеялись, обнимались. Будто ничего не случилось. Будто мир чуть не рухнул для двоих. Лада сразу отстранилась, взяла себя в руки, поправила юбку, рубашку, волосы. Надела маску — ту самую, дежурную, за которой прятала боль. Она кивнула Илье и пошла к своему столику — проверять, всё ли в порядке, помогать девочкам, делать вид, что она просто работает. Илья остался стоять у входа, провожая её взглядом. Его били её слова — «тебе стыдно за меня?» Они врезались в него как нож, оседали где-то глубоко и не отпускали. Он помнил, как она это сказала — тихо, с болью, с надеждой услышать «нет». А он не ответил. Не успел. Просто стоял и смотрел, как она убивает себя. Стыдно? Ему? Ему было стыдно за себя. За то, что он позволил сомнениям взять верх. За то, что позволил ей усомниться в себе. За то, что она стоит сейчас в этом дурацком наряде, улыбается чужим людям, а внутри у неё всё разрывается на части. Он не мог больше просто стоять. Не мог смотреть, как она исчезает в толпе, делая вид, что всё в порядке. Не мог притворяться, что его не разрывает от желания подойти, обнять, сказать, что она — не «никто». Она — всё. Илья сделал шаг. Потом второй. Третий. Он шёл через весь зал, сквозь танцующие пары, сквозь смех и музыку, сквозь чужие взгляды, которые провожали его с недоумением. Ему было плевать. Он подошёл к ней со спины, когда она поправляла салфетки на столике, и обнял. Сильно, уверенно, при всех — при гостях, при спортсменах, при организаторах. При Хонаке, которая стояла в углу и смотрела на них широко раскрытыми глазами. Лада замерла. Её руки застыли на полпути к подносу. — Что ты делаешь? — прошептала она. — То, что должен был сделать давно, — ответил он ей в макушку. Он развернул её к себе, взял за руки, посмотрел в глаза. Не стесняясь. Не оглядываясь. Ему некого было стесняться. Это его девушка. Не служанка. Не подстилка. Не та, кого можно спрятать, когда приходят «нужные» люди. Она — его выбор. Его женщина. Его Лада. — Я тебя не стыжусь. Никогда не стыдился. И никогда не буду. Лада смотрела на него, не веря своим глазам. А потом он взял её за руку и решительно повёл через зал. Не спрашивая, не оглядываясь. Просто шёл, сжимая её ладонь, и она шла за ним, как за магнитом. Но когда поняла, куда он направляется — к её куратору, который стоял у барной стойки и обсуждал что-то с организаторами, — Лада начала тормозить, дёрнула его за руку. — Эй, ты чего? — прошептала она, панически оглядываясь по сторонам. — Погоди, любимая, — ответил он спокойно, даже не оборачиваясь. Любимая. Это слово разлилось внутри Лады где-то в груди. Тёплым, тягучим шлейфом, от которого по телу пробежали мурашки. Она снова послушалась — расслабила руку, позволила вести себя дальше. Потому что он сказал «любимая». Потому что он знал, что делает. Потому что она чувствовала, что её не прячут. Они встали напротив куратора. Та посмотрела на них — сначала на Илью, потом на Ладу, потом снова на Илью. Она была удивлена, мягко говоря. Немного растеряна. К ней подошёл Илья Малинин — одна из главных обсуждаемых фигур этой Олимпиады, звезда, кумир. А привёл за руку её подчинённую — ту самую девушку из подвала, которая вечно огрызалась и носила чёрное. Куратор начала перебирать в голове варианты. Что она уже успела сделать? Нахамила кому-то? Не справилась с обязанностями? Они сейчас будут жаловаться? Как ей теперь оправдываться? Она уже открыла рот, чтобы начать извиняться за неё, но Илья опередил. Взял Ладу за плечо, притянул к себе и совершенно спокойно, будто речь шла о погоде, спросил: — Можно я у вас её ненадолго украду? Потом я ей помогу всё убрать. Куратор моргнула. Раз. Два. Её мозг переваривал услышанное. Украсть? Помочь убрать? Этот парень, который много раз был на пьедестале, под софитами, сейчас просит у неё разрешения увести волонтёрку, чтобы... что? Она не знала. Но по его тону, по тому, как он сжимал плечо Лады, стало понятно — это не обсуждается. Он спрашивает вежливо, но ответа «нет» не примет. — Эм... — начала она, растерянно переводя взгляд с Ильи на Ладу, потом на ребят за соседним столиком, которые с интересом наблюдали за происходящим. — Да, конечно... Я не против... Она запнулась, поправила очки, будто они могли помочь ей собраться с мыслями. — Да думаю, мы тут и без неё справимся, — добавила она, стараясь говорить уверенно. — Не надо нам помогать. Куратор явно не ожидала такого расклада. К ней подошёл один из главных героев Олимпиады, держа за руку её подчинённую, и попросил разрешения её «украсть». Лада стояла рядом, красная как рак, с опухшими от слёз глазами и размазанной тушью, и мечтала провалиться сквозь землю. А Илья — спокойный, уверенный, с лёгкой улыбкой — смотрел на куратора так, будто это было самое обычное дело в мире. — Спасибо, — кивнул он, даже не дослушав до конца. Он повёл её не в тихий коридор, не в пустую подсобку, не туда, где можно спрятаться от чужих глаз. Он повёл её в центр зала. Туда, где гремела музыка, где кружились пары, где все уже были на пределе — уставшие, пьяные, счастливые. Но эти двое, входящие в этот хаос, как будто снова вдохнули в зал жизнь. Музыка играла дерзкая, весёлая — та самая, под которую невозможно стоять на месте. Илья не спрашивал, не ждал. Просто взял Ладу за руки, закружил, заставил забыть про усталость, про боль, про этот дурацкий наряд, который всё норовил выдать её с головой. Она сначала сопротивлялась — машинально, по привычке, — но он не отпускал. Смотрел на неё, улыбался, и в этой улыбке было всё: обещание, надежда, любовь. Тут были только они. Их не волновало, что происходило вокруг — кто смотрит, кто улыбается, кто осуждающе качает головой. Музыка играла, люди танцевали, шампанское лилось рекой, но для них двоих весь этот зал перестал существовать. Был только он. Только она. Только их дыхание, их руки, которые не могли насытиться друг другом. Они подкалывали друг друга — как в первый день, когда он назвал её «Приорой», а она послала его нахуй. Только теперь в этих подколах не было колючей защиты, а была лёгкость, насмешка, которую могут позволить себе только свои. — Ну нихуя себе ты бёдрами двигаешь, — сказала Лада, покачивая головой и с восхищением разглядывая его движения. — Лучше меня. Илья усмехнулся, не прекращая покачиваться в такт музыке. Притянул её ближе, положил руки на талию, заставляя двигаться вместе с ним. — Ну а откуда российскому автопром так двигаться — парировал он, сверкнув глазами. — Ах ты, — она толкнула его в грудь, но не отстранилась. — Я сейчас тебя этим автопромом приложу. — Попробуй, — он перехватил её руки, закружил, не давая опомниться. Они дурачились, как дети. Забыли, кто они, где они, сколько на них смотрят. Им было смешно, легко, свободно. В какой-то момент к ним подошёл куратор — женщина лет пятидесяти, с усталым, но добрым лицом. Она смотрела на эту пару и не могла сдержать улыбки. Молодость, любовь — это всегда трогательно. Даже когда вокруг хаос. — Лада, — позвала она, перекрикивая музыку. Лада обернулась, всё ещё в руках Ильи. — Собирайся, — сказала куратор. — Можешь идти. Мы тут сами справимся. Заслужила. Лада не поверила своим ушам. — Правда? — Правда, — кивнула женщина. — Иди уже. А то он мне тут всех гостей перетанцует. Лада рассмеялась, чмокнула куратора в щеку, схватила Илью за руку и потащила к выходу. Они бежали по коридору — она в этом дурацком наряде, на каблуках, которые натирали ноги, но ей было всё равно. Она смеялась, он смеялся, и этот смех отдавался эхом в пустых коридорах олимпийской деревни. — Бля, как меня эта хуйня на мне заебала, — выдохнула Лада, на ходу расстёгивая пуговицу на рубашке. — Надо одеться нормально. А то уже скоро в нормальную превращусь. Илья сделал театрально-испуганное лицо, схватился за сердце и задрал голову к потолку. — Упаси Господь, — произнёл он пафосно, набирая воздух в грудь. — Мне не нужна «нормальная» Лада. Мне нужна моя, с палёными кедами и матом через слово. — Ты об этом ещё пожалеешь, — усмехнулась она, копаясь в сумке в поисках ключа. — Никогда, — ответил он так серьёзно, что у неё на секунду перехватило дыхание. Но потом он снова улыбнулся, и напряжение ушло. Они оба засмеялись — устало, но искренне. Стоя в пустом коридоре, прислонившись к стене, и никак не могли надышаться после этого бега, после этого дня, после всего, что между ними было. — Я сейчас, — сказала Лада, остановившись у своей комнаты. — Переоденусь. Не подглядывай. Она вставила ключ в замок, открыла дверь, шагнула внутрь. — Не обещаю, — усмехнулся он, но остался за дверью. Прислонился к косяку, сложил руки на груди и уставился в потолок, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбку. Лада хлопнула дверью прямо перед его носом — для верности. Илья услышал, как она там что-то бормочет себе под нос, а потом — тишина. На секунду он испугался, но потом дверь снова открылась. На пороге стояла его Лада. Чёрные штаны Адидас, свободная футболка с черепом, и нью роки, которые она так любила. Волосы растрёпаны, макияж почти стёрт, глаза уставшие, но живые. — Ну как? — спросила она, чуть смущаясь. — Вот теперь ты похожа на себя, — сказал он, оглядывая её с ног до головы с таким видом, будто видел впервые. — Красивая. Лада фыркнула, одёрнула футболку. — Пошли обратно, — сказала она, взяла его за руку и потянула за собой. — А то весь вечер какой-то хуйнёй страдали. Надо исправлять. Она повела его по коридору — обратно, в зал, откуда всё ещё доносилась музыка. Но теперь в её походке не было той скованности, той неуверенности, которая преследовала её весь день. Теперь она шла легко, свободно, как будто сбросила не только эту дурацкую униформу, но и груз чужих ожиданий. Она снова чувствовала себя самой собой. В своей «броне». Сейчас можно не стесняться. Сейчас она — та самая Лада, которая зашла в кабинет Анны Сергеевны без стука и швырнула папку с анкетой на стол. Которая не боится быть резкой, колючей, неудобной. И он идёт рядом, держит за руку, и ему это нравится. Он выбрал её не за «милоту», не за нежность, не за попытки быть кем-то другим. Он выбрал её — настоящую. Дерзкую. Свою. — Ты чего такая довольная? — спросил он, глядя на её улыбку. — Просто я снова я, — ответила она, толкая дверь в зал. — И мне похер, кто на меня смотрит. Музыка ударила в уши, свет ослепил на секунду, но она не остановилась. Вошла в центр зала, чувствуя на себе взгляды. Но теперь это были взгляды не на «официантку в короткой юбке». На неё смотрели, потому что она шла уверенно, рядом с ним, и им обоим было плевать. Она увидела ребят и, не сбавляя шага, побежала к ним. Раскинула руки, будто собиралась обнять весь мир. — Эй, я теперь свободна! — крикнула она, перекрикивая музыку. — А ну булки в руки — и вперёд! Она схватила Мишу за руку, дёрнула на себя, потом Эмбер, которая от неожиданности чуть не выронила бокал, но рассмеялась и потащилась за ней. А они уже тянули остальных — Петю, Алису, Адель, и вот уже вся компания оказалась в центре зала, окружённая музыкой, светом и всеобщим весельем. Они дурачились, как дети. Забыли, кто они, где они, сколько на них смотрят. Им было легко — впервые за весь этот долгий, тяжёлый день. Лада хохотала, когда Илья пытался изобразить что-то похожее на танец, а он в ответ кружил её так, что и представить страшно, что было бы, если бы на ней всё ещё была та дурацкая юбка. Но её не было. И это придавало сил. Вокруг них уже начали собираться ребята. Сначала Пётр с Мишей — они переглянулись, улыбнулись и встали рядом, наблюдая за этим безумием. Потом подошла Алиса с Адель, за ними Эмбер, которая уже была навеселе, но смотрела на них с такой теплотой, что Лада на секунду забыла, как боялась её в первый день. Когда она проверяла сейфы. Они стояли полукругом, хлопали, свистели, подбадривали. Кто-то из гостей тоже начал подходить, но ребята их не замечали — им хватало своей компании. — Давай, Илюха, покажи всем! — крикнул Миша. Илья не заставил себя ждать. Он начал выделывать такое, что его фигурное катание рядом с этим показалось бы изящным балетом. Резкие движения, странные повороты, что-то среднее между брейк-дансом и эпилептическим припадком, как позже выразится Пётр. Лада схватилась за живот, сгибаясь пополам от смеха, а Миша просто рухнул на ближайший стул, потому что ноги его больше не держали. — Ты это танцем называешь? — выдавила Лада сквозь смех, вытирая выступившие слёзы. — А ты попробуй лучше! — парировал Илья, подмигивая и не останавливаясь. Она не заставила себя упрашивать. Встала напротив, упёрла руки в боки и изобразила нечто подобное. Только хуже. Гораздо хуже. Намного хуже. Если его танец можно было назвать «эпилептическим припадком», то её — «тяжелый случай». Илья заржал, ребята заржали, и даже Эмбер, которая вообще не понимала, что происходит, засмеялась, глядя на эту пару идиотов, которые не боялись быть смешными. Эмбер смеялась так, что из глаз текли слёзы, а она даже не пыталась их вытирать. Адель стояла рядом, спрятала лицо руками и её плечи тряслись от хохота. Пётр снимал всё это на телефон, приговаривая: — Это пойдёт в коллекцию. Для истории. Для внуков. Алиса, которая уже устала вдруг сорвалась с места и побежала в круг, крикнув: — Я тоже так хочу! — Не надо! — заорал Миша, но было поздно. Алиса встала рядом с Ладой и начала повторять её движения — ещё более нелепые, ещё более смешные. Лада взвизгнула от неожиданности, а потом они с Алисой схватились за руки и закружились, как две сумасшедшие балерины, которые перепутали сцену с лестничной площадкой. — Они ненормальные, — сказал кто-то из ребят. — Зато весело, — ответил другой. А Илья стоял в стороне, смотрел на Ладу — на её счастливое, раскрасневшееся лицо, на её растрёпанные волосы, на её дурацкие кеды — и чувствовал, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. Она была прекрасна. Он подошёл к ней, схватил за руку, притянул к себе. — Ты сумасшедшая, — сказал он, глядя в её смеющиеся глаза. — А ты только понял? — ответила она и, встав на носочки, поцеловала его. *** Через час ребята начали расходиться. Сначала Адель, которая устала и еле держалась на ногах, потом Алиса, которой нужно было завтра рано вставать. Эмбер, пошатываясь, ушла под руку с Мишей — он вызвался проводить её до номера, потому что одна она точно бы не дошла. Пётр стоял в стороне, всё ещё держа телефон в руках, и довольно улыбался. — Ну что, касатики, — сказал он, пряча телефон в карман. — Я, пожалуй, тоже пойду. А то вам ещё наобниматься надо, а я тут третий лишний. — Иди уже, — усмехнулся Илья, хлопнув его по плечу. — Завтра увидимся. — Не факт, — ответил Пётр, стрельнув глазами в сторону Лады. — Если вы там так и будете, то я вас до обеда не разбужу. — Пошёл вон, — сказала Лада, но без злости. Пётр рассмеялся, махнул им на прощание и скрылся за поворотом коридора. Они остались вдвоём. Они пошли в номер к Илье. Шли медленно, не торопясь, держась за руки, будто боялись, что если ускорятся — этот вечер закончится слишком быстро. Коридоры были пусты, только где-то далеко слышались голоса, смех, последние отголоски праздника. Но для них сейчас не существовало никого, кроме них двоих. Илья открыл дверь, пропустил Ладу вперёд. Она вошла, огляделась — знакомая комната, знакомая кровать, знакомый беспорядок, который она уже начала считать своим. Скинула обувь у порога. Илья закрыл дверь, прислонился к ней спиной, смотрел на неё. — Ты чего? — спросила Лада, заметив его взгляд. — Думаю, — ответил он. — Как мне загладить свою вину. Она усмехнулась, скрестила руки на груди. — Ну, придумай что-нибудь. Он оттолкнулся от двери, подошёл к ней. Медленно, как зверь, который не хочет спугнуть добычу. Остановился в сантиметре, заглянул в глаза. — Я знаю, что облажался, — сказал он тихо. — Знаю, что сделал тебе больно. И я хочу... я хочу, чтобы ты забыла об этом. Лада молчала. Смотрела на него — на его тени под глазами, на усталое, но такое родное лицо. — И как ты собираешься это сделать? — спросила она. Он не ответил. Вместо этого притянул её к себе, обнял, уткнулся носом в её макушку, вдохнул запах её волос — уже не духов, не той сладкой ванили, а настоящий — её. Дым, усталость, что-то неуловимо родное. — Илья, — позвала она. — Подожди, — попросил он. — Дай мне минуту. Она замолчала. Стояла, прижавшись к нему, чувствуя, как бьётся его сердце, как руки поглаживают спину. И ждала. Потому что знала — он не умеет извиняться словами. Он делает это иначе. Он отстранился первым. Взял её лицо в ладони, посмотрел долгим взглядом, будто запоминал каждую чёрточку. — Ты красивая, — сказал он. — Даже уставшая. Даже злая. Даже когда плачешь. — Не плачу я, — фыркнула она. — Плачешь, — возразил он. — Но больше не будешь. Я не дам. Он поцеловал её. Медленно, нежно, совсем не так, как в прошлые разы, когда между ними был только огонь и страсть. Сейчас было что-то другое — нежность, благодарность, обещание. Лада закрыла глаза, запустила пальцы в его волосы, ответила. Не торопясь. Не требуя. Просто — принимая. Он отстранился, провёл пальцами по её щеке, спустился к шее, к ключицам. Лада выдохнула, когда его губы коснулись её шеи — легко, почти невесомо. Не оставляя следов, не кусая, не требуя. Просто — даря. — Илья, — прошептала она. — Что? — ответил он, не отрываясь. — Продолжай. Он и не думал останавливаться. Его руки скользнули под её футболку, коснулись голой спины — горячей, чуть влажной. Лада выгнулась, прижимаясь ближе. Он подхватил её за бёдра, усадил на край кровати, сам опустился перед ней на колени. Смотрел снизу вверх — в её зелёные глаза, в которых плясали огоньки. — Я хочу быть с тобой, всегда, — сказал он. — Правда? — ответила она. — Докажи. Он улыбнулся и начал доказывать. Медленно, не торопясь, как будто у них была целая вечность. Он гладил её, целовал, ласкал — каждое движение, каждое прикосновение было пропитано нежностью, которую он не умел выражать словами. Лада закрыла глаза, откинулась назад, позволяя себе просто чувствовать. Без мыслей. Без страха. Без сомнений. Он опустился перед ней на колени, и в этом жесте было что-то такое, от чего у Лады перехватило дыхание. Не покорность — нет, скорее благоговение. Будто он стоял на коленях перед чем-то святым, что не смел осквернить, но от чего не мог оторваться. — Илья, — прошептала она, но он приложил палец к её губам. — Тише, — сказал он. — Дай мне. Она замолчала. Смотрела сверху вниз на его светлую макушку, на его руки, которые медленно, почти медитативно гладили её бёдра. Чёрные штаны что мешали чувствовать её кожу. Но сейчас это было неважно. Важно было то, что будет дальше. Он взялся за веревки на ее штанах, легким движением руки распутал их. Лада приподняла бёдра, помогая ему стянуть их вместе с бельём — одним движением, не глядя, не отрывая взгляда от её глаз. Ткань упала на пол, и она осталась перед ним обнажённой — снизу, открытая, уязвимая. Но не прикрылась. Не отвела взгляд. Смотрела на него, смотрела, как он смотрит на неё — с жадностью, с восхищением, с чем-то первобытным, что заставляло её внутренности сжиматься в тугой узел. Он положил ладони на её колени, провёл пальцами вверх по внутренней стороне бёдер — медленно, касаясь кончиками, почти невесомо. Кожа покрывалась мурашками, дыхание сбивалось. Лада вцепилась руками в край кровати, чтобы не упасть, не застонать, не попросить больше — раньше времени. Она смотрела. Он раздвинул её ноги — широко, уверенно, не спрашивая разрешения. Раздвинул, и она не сопротивлялась, не сжималась, не пыталась закрыться. Позволила. Потому что хотела. Потому что доверяла. Потому что сейчас не было места стыду и сомнениям. Он замер на секунду, рассматривая её — открытую, горячую, влажную. Провёл пальцем, медленно, дразняще, и она выдохнула — шумно, с хрипотцой. — Ты не представляешь, как я хочу тебя, — сказал он, и в голосе его было столько правды, что у неё закружилась голова. — Тогда почему ты медлишь? — спросила она. Он наклонился, коснулся губами внутренней стороны её бедра. Поцеловал — один раз, второй, третий. Поднимался выше, но не туда, где она ждала. Дразнил. Заставлял её извиваться, сжимать простыни, кусать губы. — Илья, — простонала она. — Что? — ответил он невинно, хотя его глаза горели. — Не играй со мной. Он улыбнулся и наконец сделал то, чего она ждала. Коснулся губами того места, которое горело, требовало, умоляло. Лада вскрикнула — негромко, сорванно, выгнулась дугой, вцепилась ему в волосы. Он не останавливался. Не торопился. Двигался языком медленно, со знанием дела, заставляя её терять голову, терять контроль, терять себя. Она не сдерживала стонов. Не пыталась быть тихой. Плевать, кто услышит. Плевать, кто подумает. Был только он. Его рот, его руки, которые сжимали её бёдра, не давая закрыться. Его язык, который доводил до исступления. — Я сейчас, — выдохнула она. — Не торопись, — ответил он, ускоряясь. Она не послушалась. Закончила громко, отчаянно, содрогаясь всем телом. Илья не отстранился, помог ей пережить, провёл языком ещё пару раз, пока она не оттолкнула его — слишком чувствительно. Он поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони, посмотрел на неё — растрёпанную, раскрасневшуюся, с прикушенной губой. — Ну что, — спросил он с лёгкой усмешкой, в которой не было ни капли высокомерия — только нежность и капелька его прежней наглости. — Прощаешь? Она открыла рот, чтобы ответить что-то колкое — по привычке, чтобы не показаться слишком мягкой, слишком уязвимой. Но не смогла. Вместо этого притянула его за шею к себе, поцеловала — жадно, глубоко, чувствуя на губах собственный вкус, смешанный с его. Илья ответил, не спрашивая, не сомневаясь. Позволил ей вести себя — хотя бы в этом поцелуе. — Недостаточно, — прошептала она, отрываясь от его губ, и в голосе её звучала та самая колючая нотка, которую он так любил. — Я ещё не решила. Илья усмехнулся — не обиженно, а с каким-то облегчением. Потому что если Лада огрызается, значит, всё не так плохо. Значит, она ещё здесь. Значит, у него есть шанс. — Конечно, недостаточно, — ответил он, нависая над ней, заставляя откинуться на подушки. Его голос стал ниже, серьёзнее, но в глазах всё ещё плясали чёртики. — Я и не надеялся на прощение. Это было бы слишком просто. Дешево. Мало. Он провёл пальцем по её щеке, спустился к губам, очертил контур. Лада замерла, смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде смешалось всё — недоверие, надежда, злость, любовь. — Ты же меня знаешь, — продолжил он, касаясь губами её лба, переносицы, уголка губ. — Это только начало. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо целиком. — Завтра вечером ты будешь вся моя, — сказал он, и в этом не было вопроса. Только утверждение. — Ты, я, ночной город. Буду платиться за свои грехи. Лада открыла рот, чтобы возразить, но он не дал. — Так что после работы сразу собирайся, — продолжил он, перехватывая её руку и переплетая пальцы. — Вызову такси. А потом всё узнаешь. Она смотрела на него долгим взглядом, пытаясь понять — говорит серьёзно или опять шутит. Но в его глазах не было ни капли насмешки. Только тихая уверенность и обещание. — А если я не приду? — спросила она. — Придёшь, — ответил он. — Потому что я тебя очень попрошу. Она фыркнула, попыталась отвернуться, но он не пустил. — Ладно, — сказала она наконец. — Посмотрим. Илья улыбнулся — той самой улыбкой, от которой она всегда теряла бдительность. — Посмотрим, — повторил он. — А сейчас... давай хоть немного поспим. Они лежали в темноте, обнявшись, и слушали, как бьются их сердца. Сначала быстро, потом всё медленнее, медленнее. И засыпали с мыслью, что завтра — новый день.