Три недели — и в новую жизнь.

Ромка с матерью ушли, а Антон остался стоять у окна в коридоре, глядя на улицу. Он не хотел возвращаться в класс, не хотел видеть чужие лица, отвечать на вопросы. Но надо. Уроки ещё не кончились, и он — учитель. Даже если внутри всё кипит от бешенства и обиды. Когда он вошёл в кабинет, ученики уже сидели по местам. Два парня — те самые, что давали показания у директора — юркнули на свои места, стараясь не смотреть в его сторону. Антон сел за стол, открыл журнал, но мысли были далеко. А в это время на другом конце коридора, в классе, куда Ромка так и не вернулся, парни уже вовсю обсуждали случившееся. — Вы видели его лицо? — возбуждённо шептал рыжий парень, которого звали Егор. — Он как вмазал Семёну — тот аж через всю парту перелетел! — А рука как хрустнула! — поддержал его второй, — Я думал, что он мне тоже пиздячих наставит за компанию! — А вы слышали, что Семён про Пятифанова трепал? — встрял в разговор третий парень, который сидел на соседнем ряду и только сейчас узнал подробности. — Про учителя пиздел, про то, что они пидоры. — Да ладно! — подскочил четвертый. — А когда это было? — Да вот только что, — кивнул Егор. — Он ещё утром перед уроками рассказывал. Говорил, что сам видел, как они вместе в школу шли. Через лес, прикиньте! — Это ж каким надо быть уродом, чтобы такое придумать, — покачал головой кто-то. — Пятифанов, конечно, тот ещё псих, но учителя зачем в это впутывать? — А кто его знает. Может, завидовал, что Антон Борисыч с ним занимался после уроков, а с ним нет. — Или просто мстил за то, что Пятифанов его отлупил в прошлый раз. Гул голосов нарастал. Учительница, которая пыталась вести урок, уже сдалась и просто сидела за столом, ожидая, пока всё утихнет. В классе царил хаос, и виной этому были слухи, которые теперь разлетались со скоростью лесного пожара. Катя сидела на первой парте, скрестив руки на груди, и слушала. Её лицо оставалось бесстрастным, но внутри всё кипело. Она ловила каждое слово, каждое имя, каждую деталь. «Вместе в школу шли... через лес... утром...» Пальцы её сжались в кулаки, но на губах заиграла лёгкая, едва заметная усмешка. Она ждала. Она знала, что рано или поздно эти дураки сами всё расскажут. Когда один из парней — тот, что сидел ближе всех к доске — громко повторил: «А Семён сказал, что видел их вместе! Прямо своими глазами! Утром!» — Катя не выдержала. Она поднялась с места, медленно, плавно, как кошка, которая почуяла добычу. Поправила волосы, одёрнула форму и, покачивая бёдрами, направилась к кучке сплетничающих ребят. — О чём это вы тут шепчетесь? — спросила она вкрадчиво, останавливаясь рядом и заглядывая каждому в глаза. — Я слышала, что-то про Пятифанова и Антона Борисыча? Парни переглянулись. Егор, самый смелый, шагнул вперёд. — Да так, Кать. Сёмка всем рассказывал, что они встречаются. Типа, что видел их утром вместе. — Утром? — Катя приподняла бровь, делая вид, что удивлена. — И где же он их видел, интересно? — В лесу, — встрял второй парень. — Говорил, что шли вместе, обнимались даже. — Обнимались? — Катя усмехнулась. — И вы ему поверили? — Ну... — Егор замялся. — Семён — он, конечно, тот ещё враль. Но ведь не просто так он это придумал? — Да я же говорю, он мстит мразота жирная!  — Не просто так, согласна, — кивнула Катя. — Вот и я так думаю.  Она повернулась и направилась к своему месту, чувствуя на себе взгляды ребят. Села за парту, сложила руки, и уставилась в одну точку. В голове у неё складывалась картинка. Фрагменты пазла один за другим вставали на свои места. Вот Ромка и Антон на географии. Как они переглянулись. Как побелели, когда она сказала про ревность. Вот Антон, который каждую перемену смотрит на дверь, будто ждёт кого-то. Вот Полина, которая ревнует, но делает вид, что ничего не замечает. И вот теперь это. Лес. Утро. Вместе. — Схема, — прошептала Катя одними губами. — Всё сходится. Она улыбнулась — холодно, расчётливо. Идеально. Просто идеально. Теперь оставалось только решить, что с этим делать. Кому рассказать. И когда нанести удар, чтобы он был точным и смертельным. ___________________ На кухне пахло дрожжами, мукой и чем-то сладким, от чего у Ромки заурчало в животе. Мать стояла у плиты, ловко раскатывая тесто скалкой, и напевала себе под нос старую мелодию, которую Ромка смутно помнил из детства. Она была в своём любимом синем фартуке, руки в муке, а волосы собраны в пучок на затылке — такая домашняя, такая настоящая, какой он не видел её много лет. Рома сидел за столом, положив подбородок на сложенные руки, и смотрел на неё. Внутри было тепло и спокойно. Впервые за долгое время он чувствовал себя ребёнком — маленьким мальчиком, который смотрит, как мама готовит, и знает, что всё будет хорошо. — Чего уставился? — спросила Ксения, не оборачиваясь. — Смотрю, — ответил Ромка. — Ты красивая, когда готовишь. Мать усмехнулась, покачала головой, но щёки её чуть порозовели. — Льстец. Всё в отца, — сказала она и тут же прикусила язык, боясь, что упоминание об отце испортит настроение. Но Ромка только улыбнулся. — Папа тоже любил твои пирожки, — сказал он тихо. Мать на секунду замерла, потом продолжила раскатывать тесто, но движения её стали мягче. — Любил, — эхом отозвалась она. — Говорил, что вкуснее ни у кого не пробовал. Она вырезала из теста кружочки, ловко выкладывала на них начинку — картошку с мясом, посыпала перцем, защипывала края. Ромка смотрел на её руки и думал о том, сколько всего они пережили вместе. И сколько ещё предстоит. — Мам, — позвал он. — М? — А ты веришь, что у меня всё получится? Ксения повернулась к нему, вытерла руки о фартук, подошла и села напротив. — Рома, — сказала она серьёзно. — Я в тебя всегда верила. Даже когда не верила в себя. Даже когда пила и не видела ничего, кроме дна бутылки. Я всегда знала, что ты сильный, умный и что у тебя всё получится. Ромка опустил глаза, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я просто... я столько всего натворил, — прошептал он. — Драки, проблемы в школе... Я иногда думаю, что я никчёмный. Что ничего не заслуживаю. — Не смей так говорить, — твёрдо сказала мать. — Ты заслуживаешь самого лучшего. Ты мой сын. И ты уже столько всего преодолел. А это, — она махнула рукой в сторону школы, — это всё мелочи. Пройдёт. Ты справишься. Ромка поднял на неё глаза. — Ты у меня тоже сильная, — сказал он. — Справляешься. Мать погладила его по щеке, потом встала и вернулась к пирожкам. — Давай лучше о деле поговорим, — сказала она, снова берясь за скалку. — Ты уже думал, куда поступать будешь? Ромка откинулся на спинку стула, задумался. — В техникум хочу, — сказал он. — На механика. Ан... — он запнулся, поправился, — учителя говорят, что это хорошая профессия. Специальность востребованная. — Механик — это хорошо, — кивнула Ксения. — Работа мужская. А что потом? В институт собираешься? — Не знаю, — честно признался Ромка. — Может быть. Если получится. Сначала техникум закончить надо. — А жить где будешь? Ромка пожал плечами. — В общежитии, наверное. Или комнату сниму с кем-нибудь. Квартиру мы себе не потянем. Ксения вздохнула, опустила руки. — Прости, сынок, — сказала она тихо. — Я знаю, что мало что могу тебе дать. Деньги все пропила, квартиру не приватизировали, копить не на что... — Мам, — перебил Ромка, вставая и подходя к ней. — Не надо. Ты и так даёшь мне самое главное. Ты веришь в меня. Ты рядом. Это важнее любых денег. Ксения подняла на него глаза, и в них тоже блеснули слёзы. — Я тебя так люблю, — прошептала она. — Ты даже не представляешь. — Представляю, — улыбнулся Ромка. — Потому что я тебя тоже. Он обнял её, прижался щекой к её макушке, чувствуя запах муки и дрожжей. И стоял так, пока не зазвенел таймер на плите. — Ой, пирожки! — спохватилась мать, вырываясь из объятий и бросаясь к духовке. Ромка засмеялся, наблюдая, как она ловко выхватывает противень, ставит на стол, прихватываясь полотенцем. — Горячие! — объявила она, перекладывая пирожки на тарелку. — Будешь? — А то! — Ромка уже тянул руку к самому румяному. Они сидели за столом, пили чай с пирожками, и разговаривали о том, о сём. О том, что в следующем году Ромке уже будет восемнадцать, что он сможет устроиться на работу, помогать матери. О том, что в их посёлке открывают новый цех, и туда требуются рабочие руки. О том, что зима в этом году выдалась снежной, и к Новому году сугробы будут выше крыши. Обычные разговоры. Такие, какие бывают в семьях, где всё хорошо. Ромка слушал мать и чувствовал, как внутри постепенно затягиваются раны, нанесённые сегодняшним утром. Как уходит злость, как тает обида, как на их место приходит что-то новое — тихое, спокойное, уютное. Надежда. Он недопил чай, отставил кружку и посмотрел в окно. За стеклом всё так же кружился снег, укрывая землю белым пушистым одеялом. Тишину на кухне разорвал резкий, дребезжащий звонок домашнего телефона. Ромка и мать переглянулись. Ксения устало повела плечом — мол, иди ты, я занята, и снова уткнулась в тесто, раскатывая его скалкой. Ромка отодвинул кружку с недопитым чаем и поплёлся в прихожую, туда, где на старой тумбочке стоял аппарат. Трубка была холодной, как и всё в этой квартире по утрам, пока батареи не прогреются как следует. Ромка поднёс её к уху. — Алло? — Пятифанов, ты охренел?! — голос Игоря ударил по ушам так, что Ромка на секунду отстранился. — Бяша? — он узнал друга сразу, хоть и не ожидал его услышать. — Ты чё орёшь? — Я ору?! — Игорь, судя по всему, был в состоянии крайнего возбуждения. — Ты сейчас в школе устроил дебош, Бабурина избил до полусмерти, а я ору?! Ромка прижал трубку плечом к уху, присел на корточки у тумбочки. — Ты откуда всё знаешь? — спросил он тихо, чтобы мать не услышала. — Ты же на больничном, в школу не ходишь, бездарь. — Ходил, — отрезал Бяша. — Тетрадки по химии пришёл сдать, а то Галька  грозилась двойку за четверть поставить. Прихожу, а там... там все только и говорят, что Пятифанов Бабурину морду все расхуярил! Говорят, руку сломал, голову пробил, скорая приезжала! Ромка молчал. Оправдываться не хотелось. Да и незачем. — Ты это... — Игорь замялся. — Это правда, что ли? Ты правда его так? — Правда, — ответил Ромка глухо. В трубке повисла тишина. Слышно было только дыхание Игоря — тяжёлое, прерывистое, и далёкие гудки где-то на линии. — Ну ты даёшь, Пятифанов, — выдохнул наконец Бяша. — Я думал, они пиздят. А ты реально... — Он сам нарвался, — перебил Ромка. — Не хочу говорить об этом по телефону. Давай лучше встретимся. — В смысле? — В прямом. Выходи гулять. Прямо сейчас. Игорь помолчал. Потом хмыкнул. — Ты это... ты уверен, что тебе гулять надо? После такого? Дома бы посидел, остыл. — Уверен, — отрезал Ромка. — Выходи, говорю. На наше место. Через час. — Ладно, — сдался Игорь. — Через час так через час. Но ты мне всё расскажешь. Всё, понял? — Расскажу, — пообещал Ромка. — Всё расскажу. Он положил трубку и ещё секунду посидел на корточках, глядя в одну точку на полу. Потом встал и вернулся на кухню. — Кто звонил? — спросила мать, не оборачиваясь. — Бяша, — ответил Ромка, садясь на стул. — Гулять зовёт. — Гулять? — Ксения повернулась, вытирая руки о фартук. — Рома, ты только что из школы пришёл со скандалом. И ты теперь хочешь ещё и на улицу пойти? — Мам, — Ромка посмотрел на неё умоляюще. — Мне просто поговорить надо. С Бяшей. Он же мой друг, он меня не осудит. А дома я сидеть не могу. Голова кругом идёт. Ксения смотрела на него долго, тяжело, испытующе. Потом вздохнула и махнула рукой. — Иди. Но чтобы через два часа был. — Спасибо, мам, — Ромка подскочил, чмокнул её в щёку и побежал одеваться. Он натянул куртку, замотал шарф, сунул ноги в ботинки. На пороге обернулся. — Мам, пирожки остынут? — Не остынут, — улыбнулась Ксения. — Я их в духовку поставлю, как ты уйдёшь. Будут горячие к твоему возвращению. — Хорошо, — кивнул Ромка и выскользнул за дверь. На улице было морозно и солнечно. Снег скрипел под ногами, и Ромка глубоко вдохнул холодный воздух, чувствуя, как лёгкие обжигает. Они сейчас встретятся. И он расскажет ему всё. Про Бабурина, про слухи, про драку, про директора. Про всё. Снег скрипел под ногами, когда Ромка свернул с тропинки на развилку. Деревья стояли белые, заснеженные, их ветви клонились к земле под тяжестью шапок. Вокруг ни души — только он и тишина, нарушаемая редким карканьем ворон где-то вдалеке. Игорь уже ждал. Стоял, прислонившись плечом к старой берёзе, и курил, выпуская облачка дыма в морозный воздух. Увидев Ромку, он выбросил сигарету в снег и двинулся навстречу. Они встретились посередине. Пожали друг другу руки — крепко, по-мужски, как делали всегда. Руки Игоря были холодными, но тёплыми внутри, как и у Ромки. — Ну, рассказывай, — сказал Бяша, не выжидая ни секунды. — Чё там у вас стряслось, на? Ромка вздохнул, сунул руки в карманы и пошёл вперёд, вглубь леса. Игорь двинулся рядом. — Бабурин этот, — начал Ромка, глядя под ноги. — Язык у него без костей. Пиздел, что мы с Антон Борисычем спим. Игорь присвистнул. — Чего-о-о? — А ты не понял? — Ромка покосился на него. —  В общем, всё, что мог придумать, то и пиздел. — И ты его из-за этого? — Из-за этого, — кивнул Ромка. — Он при всём классе начал гнать. Я не выдержал. Ударил. Потом ещё раз. Остановиться не мог короче.  Игорь шёл молча, переваривая информацию. — А откуда у него такие догадки, на? — спросил он наконец. — Ну, про вас. Он же не просто так это придумал? Кто-то ему сказал? Или он сам видел? — Я хз, — Ромка дёрнул плечом. — Может, увидел где. Может, кто сказал. Но мы аккуратно всё делаем. По лесу ходим, когда никого нет. В школу вместе не заходим, не светимся. Я не понимаю, откуда он это взял. Они вышли на небольшую поляну, залитую солнечным светом. Снег здесь искрился, слепил глаза, но Ромка не щурился — привык. — Слушай, Пятифанов, — сказал Игорь, останавливаясь. — Я тебя перебью. Ромка тоже остановился, повернулся к нему. — У вас с Белоснежкой что-то было? — спросил Игорь прямо, глядя в глаза. — Я не про слухи. Я про правду. Было или нет? Ромка замер. Щёки его залились краской — такой яркой, что даже на морозе было заметно. — Бяш... — начал он, но Игорь перебил. — Не юли, на. Я не для того, чтобы осуждать. Ты сам мне тогда сказал, что поцеловал его. Я знаю, что ты его любишь. Но я спрашиваю про другое. У вас было что-то? После того, как вы... ну, когда вы начали встречаться? Ромка опустил голову. Молчал. Снег под ногами тихо хрустел от того, как он переминался с ноги на ногу. — Да, — сказал он наконец, почти неслышно. — Было. Игорь выдохнул — шумно, с облегчением, будто ждал этого ответа. — И как? — спросил он. — Что — как? — Ромка поднял глаза. — Ну, ты как? Не жалеешь, на? — Нет, — ответил Ромка твёрдо. — Не жалею. Ни о чём не жалею. — А Бабурин? — Игорь нахмурился. — Я сука всё равно не понимаю, откуда он узнал всё.  — Не знаю, — Ромка развёл руками. — Я не знаю, Бяша. Но он не мог знать про... про то, что у нас было. Никто не мог. Мы даже в школе не светимся. Игорь задумался. Закурил новую сигарету, протянул пачку Ромке. Тот покачал головой. — Если он не знал, — сказал Игорь, выпуская дым, — то просто придумал. На пустом месте. Чтобы тебя задеть. — А если знал? — тихо спросил Ромка. — Тогда у нас проблема, — Игорь посмотрел на него серьёзно. — Потому что кто-то слил инфу. И этот кто-то может быть среди своих. — Среди своих нет, — отрезал Ромка. — Только ты знаешь. И Полина, наверное, догадывается. Но она не скажет. — Полина — та ещё чучундра, — хмыкнул Игорь. — Но ты прав, она не заинтересована. Ей нужно, чтобы Антон Борисыч с тобой расстался. А не чтобы его уволили. Ромка вздрогнул. — Ты думаешь, она могла? — Нет, — честно ответил Игорь. — Не в её стиле. Она будет действовать через любовь, а не через подлость, на. Они помолчали. Снег всё падал, кружился, ложился на плечи, на шапки. — Что теперь будет? — спросил Игорь. — Не знаю, — признался Ромка. — Директор сказал, что разберётся. Мать моя его прижала. Семёну влетит. Мне — выговор. Вроде всё устаканилось. — А с Антоном? Ромка посмотрел в небо. Белое, бесконечное, покрытое облаками, которые тянулись к горизонту. — С Антоном... — он запнулся. — С Антоном мы сами разберёмся. Игорь кивнул, затушил сигарету и хлопнул друга по плечу. — Ладно, Пятифанов. Пошли отсюда. А то замёрзнем. — Пошли, — согласился Ромка. Они развернулись и зашагали обратно, оставляя за спиной поляну, снег и тишину. Зато теперь лес наполнился смехом. — Ну я надеюсь, — выдавил Игорь, давясь хохотом и при этом пытаясь сохранить на лице серьёзное выражение, — что тебя не оприходовали, а ты сам там доминировал. А то Пятифанов наш, такой весь крутой, а под членом у Белоснежки ходить будет! Ромка даже отвечать не стал. Просто нагнулся, зачерпнул полную пригоршню снега, слепил плотный, увесистый ком и с размаху запустил Игорю прямо в лицо. — Ах ты! — Бяша пошатнулся, вытирая снег с глаз, и тут же бросился в ответ. Лес превратился в поле боя. Снежки летели с обеих сторон, взрываясь белыми облачками на куртках и шапках. Ромка уворачивался, приседал, иногда подставлялся специально, чтобы сбить Игоря с толку, а потом резко контратаковал. Бяша не отставал — он был более грузным, но зато умел предугадывать движения друга. — Сдавайся! — крикнул Ромка, когда очередной снежок угодил Игорю за шиворот. — Ещё чё, на? — отозвался Бяша и запустил ответный. Через несколько минут оба выдохлись. Они стояли друг напротив друга, уперев руки в колени, тяжело дыша, пар валил изо рта клубами. Лица раскраснелись, глаза блестели, на куртках и шапках — белый налёт от растаявшего снега. — Всё, — выдохнул Ромка, отмахиваясь. — Ты меня загонял. — Это ты меня загонял, — усмехнулся Игорь, вытирая лицо рукавом. — Я уже задыхаюсь, как старый дед. Они переглянулись и рассмеялись. Когда дыхание выровнялось, Ромка запрокинул голову, глядя на небо. Снежинки падали на лицо, таяли, стекали по щекам, будто слёзы. Но ему не было грустно. — Я сегодня опять к Антону пойду, — сказал он буднично, будто речь шла о том, чтобы за хлебом сходить. Игорь перестал улыбаться. — Пятифанов, ты чего? — спросил он серьёзно. — Лучше не надо. Правда. Слишком рискованно. — С чего это? — Ромка повернулся к нему. — С того. Бабурин сейчас в больнице, это да. Но за ним его дружки есть. Которые всё видят, всё замечают, на. Которые уже сегодня у директора давали показания. Если они увидят, что ты куда-то пошёл не туда, или если тебя кто-то засечёт у Антона дома... — Не засекут, — перебил Ромка. — Откуда уверенность? — Игорь повысил голос. — Ты сам сказал, что Семён откуда-то узнал. А если не откуда-то, а кто-то из этих... которые сейчас притихли? Если они следят блять? Ромка замер. Мысль о том, что за ним могут следить, была неприятной. Но он отогнал её. — Бабурин в больнице, — повторил он. — Больше никому нет дела до меня. А если кто и увидит — не страшно. Подумают, что я уроки отрабатываю. Антон же мой классный руководитель, имеет право оставлять меня после занятий. — Ты сам в это веришь? — спросил Игорь. — Не знаю, — честно признался Ромка. — Но мне всё равно. Мне нужно его увидеть. После сегодняшнего... я не могу не пойти. Игорь хотел возразить, но посмотрел на друга и передумал. Увидел в его глазах то самое выражение, которое не поддавалось никаким логическим доводам. Решимость. — Ладно, — сдался он. — Делай как знаешь. Но если что — я предупреждал. — Предупреждал, — кивнул Ромка и, чтобы сменить тему, спросил: — Слушай, а ты чем вообще заболел-то? Температура у тебя была, грипп? Игорь усмехнулся, и усмешка у него была такая хитрая, что Ромка сразу всё понял. — Ничем я не болел, — признался Бяша. — Симулировал. — Чего?! — Ромка даже поперхнулся воздухом. — А что мне оставалось? — Игорь развёл руками. — Контрольная неделя началась, по математике, по физике, по русскому... А у меня двойки за четверть выходят. Я лучше дома посижу, чем позориться перед всем классом. Ромка смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. В этом признании было столько человеческого, столько живого, что он не удержался и засмеялся. — Ты сволочь, Бяш, — сказал он, отсмеявшись. — А кто спорит, на? — хмыкнул Игорь. — Но зато двойку по математике не получил. А значит, не дурак. Они посмеялись ещё немного, потом побродили по лесу, обсуждая всякую ерунду. Новый фильм, который недавно вышел, девчонок из параллельного класса, планы на новогодние каникулы. Ромка на время забыл о школе, о драке, о директоре. Был просто здесь и сейчас, с другом, в лесу, где не нужно ничего и никому доказывать. __________________ Когда солнце начало клониться к закату, они вышли на развилку — ту самую, где всегда расставались. — Ну, давай, — Игорь протянул руку. — Увидимся, на. Ромка пожал её — крепко, по-дружески. — Погоди, — Бяша не отпускал. — Раньше мы с тобой в это время пиво глушили. Помнишь? Сидели на лавочке, травили анекдоты, ни о чём не парились. А теперь ты для своего благоверного время выделяешь. Чуть ли не по расписанию ходишь. — Прикройся, — буркнул Ромка, чувствуя, как щёки снова заливает краской. Он резко дёрнул шапку Игоря вниз, натягивая её на глаза. — Эй! — возмутился Бяша, но было уже поздно — Ромка уже сбежал на несколько шагов вперёд. — Пока, симулянт! — крикнул он, не оборачиваясь. — Пока, Пятифанов! — донеслось в ответ. Игорь поправил шапку, усмехнулся и свернул на свою тропинку. Ромка — на свою. Они расходились, и снег падал на их следы, заметая их, пряча от чужих глаз. Скоро всё исчезнет. И никто не узнает, что здесь были двое парней, которые говорили о жизни, любви и о том, как трудно быть собой. А Ромка шёл домой и думал о вечере. О том, как снова увидит Антона. Как прижмётся к нему и почувствует, что всё не зря. Что они есть друг у друга. Что они справятся. Даже если весь мир будет против. ___________________ Ромка ввалился в дом, топая снегом в прихожей, и сразу прошлёпал на кухню. Там было тепло и пахло дрожжами, мукой, чем-то сладким и очень домашним. Мать сидела за столом, подперев щёку рукой, и слушала радио. Старая «Весна» шипела, ловила волну, и оттуда, сквозь помехи, доносился голос певицы, которую Ромка не узнал. — Пришёл? — спросила Ксения, поворачивая голову. — Ага, — Ромка плюхнулся на табурет, стянул шапку и швырнул её на стол. — Бяша этот, симулянт. Представляешь? Он вообще не болел. Контрольную решил прогулять, чтобы двоек не хватать. Мать улыбнулась, покачала головой. — Ну и голова у вашего Игоря. Додуматься же — больничный ради контрольной. — Ага, — Ромка усмехнулся, вспоминая их разговор в лесу. — Я ему сказал, что он сволочь. А он и не спорит. Ксения засмеялась — тихо, тепло, и в этом смехе было что-то такое, от чего Ромке стало легче. Всё правильно. Всё как у людей. И мать — настоящая, живая, а не та тень, которая шаталась по дому последние годы. Он посмотрел на часы над плитой. Стрелки показывали без пяти пять. Скоро семь — он пойдёт к Антону. Через час выдвигаться, чтобы успеть до темноты. — Куда ты сегодня опять собрался? — спросила мать, заметив его взгляд. Ромка на секунду растерялся, но быстро взял себя в руки. — К Игорю, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. — Мы там не дообсуждали. Проект этот... по физике. Надо делать, а то сдать не успеем. Ксения посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Ромка выдержал его, хотя внутри всё сжалось. Она — мать. Она всегда чувствовала, когда он врёт. Но сейчас, видимо, решила не давить. — Ладно, — сказала она. — Только не поздно, чтоб вернулся. — Хорошо, — кивнул Ромка, чувствуя, как с души сваливается камень. Он перевёл взгляд на стол, где на большом блюде лежали пирожки — румяные, пышущие жаром, с тонкой корочкой, которая трескалась от малейшего прикосновения. Гора пирожков. Несколько десятков. И вдруг в голову пришла идея, от которой Ромка даже улыбнулся. — Мам, — сказал он, поднимая глаза. — А можно я парочку с собой возьму? Бяшку угостить. Он пирожки твои обожает. Ксения удивилась, но тут же улыбнулась. — Бери, конечно. Я ж для кого пекла? Она встала, достала из шкафчика целлофановый пакет, аккуратно переложила туда пирожки. Ромка насчитал шесть — три с мясом, три с картошкой. Он подошёл к ней, обнял, прижался щекой к её макушке. Ксения замерла на секунду, а потом обняла в ответ — крепко, по-матерински, всем телом. — Спасибо, — прошептал Ромка. — За что, дурак? — ответила она, но голос её дрогнул. Он не ответил. Просто постоял ещё немного, вдыхая запах муки, дрожжей и маминых духов — тех самых, которые она носила когда-то, до того, как всё пошло прахом. Поднявшись к себе в комнату, Ромка бросил пакет с пирожками на стол, скинул куртку и рухнул на кровать. Она скрипнула под тяжестью тела, пружины жалобно застонали. Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как веки тяжелеют. Полчаса. Всего полчаса на сон, а потом — в путь. Закрыл глаза. Подушка пахла маминым кондиционером — тем самым, который она купила ещё до того, как начала пить. И пахло домом. Настоящим, живым, уютным. Сквозь дрёму Ромка слышал, как на кухне радио сменило мелодию, как мать двигала посуду, как мир был спокоен. Хотя бы на эти полчаса. Он улыбнулся и провалился в сон. ____________________ Ромка открыл глаза и сразу понял — он проспал. Часы на тумбочке показывали без пятнадцати шесть, а это значит, что вместо получаса он вырубился больше чем на час. — Твою мать! — он подскочил на кровати, чуть не свалившись на пол. Заметался по комнате, натягивая джинсы, которые снял перед сном, потом передумал и натянул другие — почище. Футболку, сверху толстовку, носки, ботинки. Пакет с пирожками схватил со стола, сунул в рюкзак, накинул куртку и вылетел в коридор. — Мам, я ушёл! — крикнул он на ходу. — Поздно не возвращайся! — донеслось с кухни. Дверь захлопнулась, и Ромка уже нёсся по улице, проваливаясь в сугробы и матерясь сквозь зубы. До дома Антона было минут двадцать быстрым шагом, но он шёл очень быстро, почти бежал, обгоняя редких прохожих и не обращая внимания на снег, который лепил в лицо. Время тянулось медленно. Каждая минута казалась часом. Когда он наконец добрался до знакомой двери, было уже почти семь. Ромка перевёл дух, поправил съехавшую шапку и постучал — три коротких удара, как договаривались. Тишина. Он подождал секунд десять, постучал снова. Ничего. — Антон? — позвал он тихо, прижавшись ухом к двери. Внутри что-то шуршало, слышались шаги — медленные, неспешные. Потом щёлкнул замок, и дверь открылась. Антон стоял на пороге — домашний, в мягкой серой толстовке и спортивных штанах, без очков. Лицо у него было уставшим, под глазами залегли тени, но когда он увидел Ромку, в глазах мелькнуло что-то тёплое, живое. — Привет, — сказал он хрипловато. — Привет, — Ромка шагнул вперёд, протискиваясь мимо него в прихожую, и тут же закрыл за собой дверь. — Ты чего так долго не открывал? — По телефону разговаривал, — ответил Антон, пожимая плечами. — Не ждал тебя так рано. — Рано? — Ромка скинул куртку, повесил на крючок. — Я уже на час опоздал. Проспал. Антон усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Проходи, — сказал он и первым направился в гостиную. Ромка пошёл за ним, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Надо объясниться. Рассказать про драку, про директора, про мать. Чтобы Антон не думал, что он просто псих, который кидается на людей. — Слушай, — начал он, когда они оказались в комнате. — Ты это... насчёт сегодняшнего... Антон резко развернулся, шагнул к нему и поцеловал. Ромка опешил. Губы Антона были тёплыми, сухими, и в этом поцелуе не было той жадности, что вчера — только нежность и какая-то отчаянная благодарность. Он целовал Ромку так, будто хотел сказать всё, что не смог сказать словами. Ромка закрыл глаза, положил руки на талию Антона, притянул ближе. Отвечал, чувствуя, как внутри тает напряжение, как уходят страхи, как остаётся только этот момент. Когда они отстранились, Ромка смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Дар речи пропал окончательно. — Я знаю, — сказал Антон тихо, глядя ему в глаза. — Я знаю, что ты не просто так. И что ты защищался. И что тебя спровоцировали. Я не виню тебя. Ни в чём не виню. — Антош... — выдохнул Ромка. — Тш-ш-ш, — Антон прижал палец к его губам. — Ничего не говори. Просто побудь здесь. Со мной. Он взял Ромку за руку и повёл к дивану. Они сели рядом, не размыкая рук. Ромка чувствовал тепло его ладони, слышал его дыхание, и ему казалось, что всё остальное — неважно. — У меня есть новость, — сказал Антон после долгой тишины. — Моя сестра приезжает. Ромка повернул голову. — Оля?  — Да. Она звонила вот сейчас как раз, сказала, что будет тридцатого декабря. На все новогодние каникулы. Ромка моргнул. Тридцатое — это через несколько дней. — И что теперь? — спросил он. — Теперь мы будем осторожнее, — ответил Антон. — Она не должна ничего знать. Пока не должна. Ты не будешь приходить сюда, пока она здесь. Ромка сжал его руку. — А если я очень захочу тебя увидеть? — Тогда будем придумывать что-то, — улыбнулся Антон. — Но пока — осторожность. Ты же понимаешь. — Понимаю, — кивнул Ромка. Он уткнулся носом в плечо Антона, закрыл глаза. Внутри было тепло и спокойно. Сестра — это временно. А они — навсегда. — Я принёс пирожков, — сказал он вдруг. — Мама напекла. С мясом и с картошкой. Антон рассмеялся — тихо, счастливо. — Ты что, правда? — Правда, — Ромка вытащил из рюкзака пакет. — Угощайся. Они сидели на диване, ели пирожки, пили чай, и говорили ни о чём. О погоде за окном, о фильмах, о школе. О том, что будет завтра, и о том, что когда-нибудь всё это закончится. Они будут вместе, и никто не сможет им помешать. Антон верил в это. Ромка верил. И этого было достаточно. ___________________ Пирожки давно были съедены, чай допит, и наступила та тишина, когда слова не нужны. Ромка сидел, прижавшись плечом к плечу Антона, и смотрел на огоньки гирлянды, которую Антон повесил на окно ещё неделю назад. Снег за стеклом кружился в свете уличного фонаря, и казалось, что весь мир замер вместе с ними. Но Антон не мог молчать. — Ром, — позвал он тихо. — М? — Расскажи мне, как всё было. Сегодня. С дракой. Ты у директора же какие-то моменты умолчал. Ромка вздрогнул. Он надеялся, что этот разговор не состоится. Или хотя бы состоится не сегодня, когда он ещё сам не отошёл от всего этого кошмара. Но Антон ждал, и врать ему было нельзя. Он выдохнул, отодвинулся чуть-чуть, чтобы видеть лицо Антона, и начал рассказывать. Сначала сбивчиво, потом увереннее. — Я пришёл в школу, сел за парту. Бабурин с пацанами ржали с задней парты, я спросил, в чём дело. А он сказал... — Ромка запнулся, сглотнул. — Он сказал, что ты меня за ручку водишь. И что мы ебемся. Антон побледнел, но промолчал. — Я попросил его закрыть рот, — продолжал Ромка. — А он не закрыл. Сказал, что правда глаза колет. Что он видел нас вместе утром в лесу. И тогда я... я просто взорвался. Ударил. Потом ещё. И ещё. Остановиться не мог. — А как он упал? — спросил Антон тихо. — Поскользнулся, когда я его оттолкнул, и ударился головой об ножку парты. А когда я его за руку схватил, чтобы поднять... ну, она хрустнула. Я не специально, Антон. Я не хотел. Просто... он меня довёл. Антон слушал, не перебивая. Лицо его было бледным, губы сжаты, но в глазах не было осуждения. Только боль. — А потом? — спросил он. — Потом прибежали учителя, — Ромка опустил голову. — Семёна увели, меня повели к директору. А ты... ты стоял в коридоре и отвернулся. — Я не мог иначе, — тихо сказал Антон. — Если бы я подошёл к тебе, если бы кто-то увидел... — Я знаю, — перебил Ромка. — Я не виню тебя. Просто было больно. Они замолчали. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. — Знаешь, — сказал Антон, глядя в окно, — когда мне всовывали этот класс, я представлял себе всё что угодно. Драки, прогулы, двойки, проблемы с родителями. Я готовился к этому. Но чтобы кто-то из моих учеников разбил другому голову из-за слухов про меня... — он покачал головой. — Такого я не представлял. — Прости, — прошептал Ромка. — Не надо, — Антон повернулся к нему, взял за руку. — Я не для того это говорю, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Я к тому, что ты... ты для меня стал важнее, чем я думал. И я боюсь за тебя. — А ты не бойся, — Ромка сжал его ладонь. — Я справлюсь. Антон посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, а потом вдруг улыбнулся — грустно, но тепло. — Ты у меня такой... отчаянный, Пятифанов. — А ты у меня — король драмы, — парировал Ромка, и оба рассмеялись. Смех снял напряжение, разрядил атмосферу. Стало легче. — И всё же, — сказал Антон, когда они успокоились, — больше не дерись, ладно? Хотя бы ради меня. И ради мамы. Она у тебя молодец, кстати. — Ага, — кивнул Ромка. — Она сегодня директора так отчитала... я сам испугался. — Я видел, — усмехнулся Антон. — Она — сила. Они сидели обнявшись. В комнате было тепло, уютно, и Ромка чувствовал, как постепенно отпускает. Всё будет хорошо. Должно быть хорошо.