Три недели — и в новую жизнь.

Антон поправил сползающие на нос круглые очки и толкнул плечом дверь кабинета литературы. За два года работы в этой школе он привык к тому, что классная комната — место тихое и пустынное, особенно в декабре, когда вся школа гудит, как потревоженный улей, готовясь к Новому году. До праздника оставалось три недели, и с каждым днем суета нарастала, захлестывая коридоры шуршанием мишуры и обрывками песен из кабинета музыки. Но сегодня его ждал сюрприз. За первой партой, прямо напротив учительского стола, сидели двое. Смирнова Катя, обладательница шикарных блондинистых волос и такого же идеального скепсиса во взгляде, и Морозова Полина, которая чистила мандарины для них обеих.  — Здрасьте, Антон Борисыч, — почти хором произнесли они. — Доброе утро, — кивнул Антон, сгружая с плеча видавший апокалипсисы рюкзак. Он прошел к столу, расстегнул рюкзак и извлек на свет божий аккуратную стопку из двадцати листов бумаги формата А4. Каждый лист был старательно расчерчен сложным узором будущей снежинки — дело вчерашнего вечера, проведенного в одиноком доме за чашкой чая и карандашом. Антон положил листы перед девочками. — Раз пришли такие, ранние пташки, — сказал он, — берите в руки ножницы. Вот контур, ваша задача — вырезать красиво. Будем окна клеить. Полина тут же оживилась. Не до конца очищенный мандарин был забыт и отложен, а пенал открылся с щелчком, и в руках у нее уже блеснули лезвия. Катя же лишь хмыкнула. Тонко, ехидно. Она не шевельнулась, только скрестила руки на груди и вперила в учителя взгляд, полный холодного превосходства. — Антон Борисович, — пропела она писклявым, специально растягивающим слова голоском. — А с чего вы взяли, что я обязана тратить своё личное время на ваши… поделки? Антон закатил глаза к потолку, где уже второй год висела все та же пожелтевшая таблица «Спряжение глаголов». Он открыл рот, чтобы выдать что-то педагогичное, но дверь снова распахнулась, впуская порцию холодного воздуха из коридора и Ромку Пятифанова. Ромка, высокий и лохматый, который не то что сел на свое место, он просто плюхнулся на стул с грацией мешка с картошкой. — Катька, кончай выпендриваться, — лениво бросил он, даже не глядя в ее сторону, ковыряясь в своем портфеле. — Королевну из себя строишь? Делов-то. Катя вспыхнула. Фыркнула так, что челка подпрыгнула. — А ты вообще молчи, Пятифанов! — выкрикнула она. — Если тебе так надо, тогда сам и вырезай! Антон понял, что дискуссия может затянуться до звонка. Он молча, не говоря ни слова, обошел парту, вытащил из ящика стола запасные ножницы и с тихим стуком положил их перед Катей, прямо поверх разлинованного листа. — Вырезай, — коротко сказал он. — Давай. Эффект был как от спички, брошенной в бензин. Катя залилась краской — от шеи до корней волос. — Я всё расскажу маме! — выкрикнула она, уже срываясь на визг. — Она тоже здесь учитель! Она… — Рассказывай, — перебил Антон, и в его голосе мелькнула усталая усмешка. — Хоть бабушке рассказывай. В моём классе все делают то, что я сказал. Это называется «дисциплина», советую запомнить. Катя вскочила. Ножницы звякнули, упав на пол. Прожигая Антона взглядом, полным такой лютой ненависти, на которую только способна избалованная одиннадцатиклассница, она вылетела из класса, хлопнув дверью так, что табличка «Кабинет литературы и русского языка. №332» жалобно звякнула. В классе повисла тишина. Только Полина, сделавшая вид, что она вообще здесь случайно и ничего не слышала, сосредоточенно скрипела ножницами, выводя замысловатый виток. Антон поднял взгляд. Ромка, наконец оторвавшись от своих дел, смотрел прямо на него. Их взгляды пересеклись. В глазах у Антона была обреченность. Та самая, знакомая каждому классному руководителю, когда понимаешь, что сейчас эта девица побежит жаловаться, и вечером будет неприятный разговор, и придется доказывать, что ты не подонок, и что вырезание снежинок — это не дедовщина, а подготовка кабинета к новому году. Лилия Павловна хоть и сама учитель, но сколько она уже крови попила у Антона за свою Катеньку… А в глазах у Ромки Пятифанова горел совсем другой огонь. Хищный, любопытный. Так смотрит зверь, когда перед ним падает что-то интересное, и он еще не решил, играть с этим или просто наблюдать, как оно бьется. Ромка чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулся. Ему нравилось, когда учитель давал сдачи. Ему вообще нравился этот учитель.