Три недели — и в новую жизнь.

Время стукнуло десять, и старые настенные часы в комнате Антона пробили мелодию, которую Ромка слышал уже в третий раз за сегодня. Он вздохнул, оторвался от теплого бока Антона и потянулся кофтой лежащей на столе.  — Мне пора, — сказал он, надевая кофту.  — Мать заругается, если позже приду. Антон тоже вздохнул, приподнялся на локте, провел рукой по спутанным волосам. — Пошли, провожу. — Не надо, — Ромка сел, натягивая футболку. — Темно уже, сам дойду. Ты и так сегодня намучился. — Нет, — твердо ответил Антон, поднимаясь с кровати. — Я провожу хотя бы до опушки. И не спорь. Но Ромка поспорил. Они даже поругались на счет этого, но все равно Рома убедил остаться Антона дома. Внутри было тепло — не только от того, что они только что лежали, обнявшись, и говорили о всякой ерунде, но и от этой заботы. Он оделся молча. В прихожей Антон помог Ромке застегнуть куртку, поправил воротник, поцеловал в уголок губ. — Позвони, когда дойдешь, — сказал он. — Постараюсь не забыть, — усмехнулся Ромка и вышел за дверь. Лес встретил его чернотой. Луна спряталась за тучи, и единственным источником света был тусклый фонарь на столбе у самого выхода из поселка. Дальше — только темнота и снег, хрустящий под ногами. Ромка шел быстро, зная тропинку наизусть. Сколько раз он уже ходил этим маршрутом? Десять? Пятнадцать? Каждый раз — туда и обратно, туда и обратно. Сначала боялся, потом привык. Лес перестал быть страшным, когда в конце пути ждал Антон. Но сегодня что-то было не так. Сначала ему показалось, что между деревьями мелькнула тень. Ромка остановился, прислушался. Тишина. Только снег скрипит под ногами, да где-то вдалеке ухнула сова. — Показалось, — прошептал он и пошел дальше. Но через минуту тень мелькнула снова. Теперь ближе. Прямо за спиной. Ромка резко обернулся — никого. Пустая тропинка, засыпанная свежим снегом, и черные стволы сосен по бокам. Он ускорил шаг. Рука сама потянулась в карман куртки, где в потайном отделении лежал старый нож-бабочка — тот самый, которым он и завоевал свой авторитет еще несколько лет назад.  Лезвие щелкнуло, вылетая из рукояти, и Ромка сжал пальцы на холодной стали. — Ну-ну, — пробормотал он, оглядываясь.  — Иди сюда, если смелый. Его никто не тронул. Но чувство, что за ним следят, не проходило. Сплюнув, его передернуло, но он пошел дальше. Только вот… далеко он не ушел. — Рома... Голос прозвучал откуда-то слева. Тихо, протяжно, словно ветер шептал сквозь ветки. Ромка замер. Кровь застыла в жилах. — Рома, иди сюда... Голос был женским. Знакомым? Нет, вроде нет. Но что-то в нем было такое... тягучее, липкое, как патока. — Кто здесь? — крикнул Ромка в темноту. Никто не ответил. Только снег заскрипел где-то в стороне — то ли зверь пробежал, то ли ветка упала. Он сделал шаг в сторону звука, потом еще один. Сердце колотилось где-то в горле, нож крепко сжимала вспотевшая ладонь. Идти на голос было страшно. Безумно страшно. Но ноги сами несли его вперед, проваливаясь в сугробы, оставляя за спиной протоптанную тропинку. — Ну давай, покажись, — прошептал Ромка, и голос его дрожал. Поляна открылась внезапно. Месяц на секунду выглянул из-за туч, и белый свет залил все вокруг. Ромка успел разглядеть: сугроб, припорошенный снегом, кривую сосну с обломанной веткой и... И тело. Оно лежало у подножия дерева, скрючившись, неестественно вывернув руку. Лица не было видно — только темные волосы разметались по снегу, и одежда — какая-то странная, не зимняя, словно человек вышел на улицу в одной рубашке. Ромка закричал. Он не помнил, как развернулся, как побежал, как проваливался в сугробы, как ветки хлестали по лицу. Он просто бежал, не чуя ног, и единственное, что стучало в голове: «Труп. Там труп. Там кто-то мертвый». ______________________ В прихожую он влетел, не разуваясь, и прислонился спиной к двери, тяжело дыша. Куртка была мокрой от снега, ноги не слушались, руки дрожали. В доме было тихо. Мать спала — свет в её комнате не горел, только тусклый ночник пробивался из-под двери. Ромка на цыпочках прошёл в ванную, включил холодную воду и долго стоял, умываясь, глядя на своё отражение в зеркале. Бледное, с дикими глазами, с прилипшими ко лбу волосами. — Показалось, — прошептал он. — Темно было. Нервы. Всё показалось. Но внутри кошки скребли. Он видел это слишком отчётливо, чтобы быть просто игрой воображения. Ромка вытер лицо, выключил свет и побрёл в свою комнату. Рухнул на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. В голове вертелось одно: звонить Антону или нет? Рассказывать или промолчать? А если это правда? Если там действительно кто-то лежит? Если этот кто-то нуждается в помощи? А если нет? Если он просто сошёл с ума? Ромка закрыл глаза и попытался заснуть. Не получилось. И тогда он встал с кровати, подошел к телефону и набрал номер Антона. Гудки были долгими и, почему-то, Ромке было от них не по себе. Но Антон все же взял трубку.  — Тош, всё в порядке, я дошел.  — Ну и хорошо. Как-то долго ты шел, что-то случилось?  Ромка выглянул в окно. Снег шёл. Он не рассказал про поляну. Не рассказал про тело. Это… было бы очень не кстати. Не надо о таком знать Антону.  — Нет, просто сугробы навалили, пришлось карабкаться через них. Давай, Тош, спокойной ночи.  — Спокойной ночи.  Пятифанов положил трубку и снова лег в кровать. Но уснуть так и не получилось. А идти проверять было ли там что-то или нет, у него не было абсолютно никакого желания.  Он лежал в темноте, глядя в потолок, прокручивая в голове одно и то же: силуэты в лесу, голос, зовущий по имени, и то тело под сосной, скрюченное, неестественное, страшное. Каждый раз, когда Ромка закрывал глаза, перед ними вставала эта картина. Он ворочался с боку на бок, сбивал простыню, натягивал одеяло до подбородка — ничего не помогало. Глаза слипались, но стоило только провалиться в дремоту, как он вздрагивал и просыпался снова. Мать спала в своей комнате за стенкой, и до утра в доме было тихо, только часы на кухне мерно тикали, да где-то за окном шумел ветер. Под утро Ромка забылся тяжёлым, липким сном, но ненадолго. Будильник прозвенел в семь, как обычно, и он открыл глаза — разбитый, невыспавшийся, с больной головой и пустотой в груди. Вставать не хотелось. Совсем. Он сел на кровати, посидел минуту, глядя в стену. Мысли были мутными, тягучими, как патока. Ноги налились свинцом, руки дрожали. Встал, натянул джинсы, футболку, сверху свитер. На кухне мать уже возилась у плиты. — Завтракать будешь? — спросила она, обернувшись. — Не хочу, — ответил Ромка, сунул ноги в ботинки и выскользнул на улицу, даже не попрощавшись. Завтрак не лез. Ни пирожки, ни чай, ни даже стакан воды. В горле стоял ком, и каждое движение давалось с трудом. Лес он сегодня обходил. Пошёл в обход, через посёлок, по широкой, людной дороге, где фонари горели до самого утра. И правильно сделал — потому что на главной улице, у входа в школу, уже собиралась толпа. Ромка подошёл ближе и сразу понял: что-то случилось. Учителя стояли кучками, перешёптывались, лица у всех были бледные, встревоженные. Кто-то из них размахивал руками, кто-то, наоборот, застыл, прижав ладони к щекам. Директор ходил туда-сюда, сжимая телефон, и что-то быстро говорил в трубку. Ученики жались к стенам, испуганно переглядывались. Даже те, кто обычно галдел на переменах и носился по коридорам, сегодня стояли тихо, как мыши. — Что случилось? — Ромка подошёл к своим. Славик, Макс, ещё пару пацанов из их компании. Лица у них были странные. Славик смотрел куда-то в сторону, избегая его взгляда. Макс нервно теребил лямку рюкзака. — Ты не слышал? — спросил Славик тихо. — Нет. Макс вздохнул, поднял на Ромку глаза. В них было что-то такое, от чего у Ромки внутри всё оборвалось. — На рассвете нашли Бабурина, — сказал он глухо. — В лесу. — Что? — Ромка почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Мёртвого, — добавил Славик. — В лесу, на поляне. Какой-то мужик с собакой нашёл. Ромка смотрел на них и не верил. — Это... это точно он? — Говорят, да, — кивнул Макс. — Скорая приезжала, милиция уже там. Директор сказал, сегодня уроков, может, не будет. Ромка слушал и чувствовал, как внутри всё холодеет. Та поляна. Тело у сосны. Голос, зовущий его по имени. — Ты чего такой бледный? — спросил Славик. — Да так, — выдавил Ромка и, не сказав больше ни слова, рванул с места. _____________________ Ромка взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, чуть не сбил с ног какую-то девчонку, но даже не извинился. Дверь в кабинет Антона была приоткрыта. За ней слышались детские голоса — шестиклассники что-то обсуждали хором, шепотом правда.  Ромка заглянул внутрь. Антон стоял у доски, опершись на неё рукой, и смотрел куда-то в окно. Вид у него был такой, будто он не спал всю ночь — помятый, бледный, с тёмными кругами под глазами. Рубашка выбилась из брюк, волосы торчали в разные стороны, очки сидели криво. Шестиклассники что-то обсуждали, но Антон, казалось, их не слышал. Ромка почувствовал, как сердце сжалось. Он выглядел ужасно. Совсем ужасно. Измождённым, больным, потерянным. И в тот же момент Антон заметил его. Глаза их встретились. На секунду — всего на секунду — в глазах Антона мелькнуло что-то тёплое, знакомое. Но тут же ушло, сменившись другой эмоцией. Злостью. Антон резко шагнул к двери, схватил Ромку за локоть и вытащил в коридор. Тот не сопротивлялся — позволил вести себя, чувствуя, как пальцы Антона сжимают его руку почти до боли. В коридоре было пусто — все сидели по классам или были во дворе. Антон прижал Ромку к стене, навис над ним, и зашептал — зло, гневно, сдерживаясь из последних сил, чтобы не кричать: — Это поэтому ты вчера отказывался, чтобы я тебя провожал? Ты знал? Ты знал, что там... что кто-то... — голос его дрогнул, но он взял себя в руки. — Это поэтому ты не хотел, чтобы я шёл с тобой?! Ромка смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. В горле стоял ком, дыхание перехватило. Антон был в ярости, и эта ярость была не на пустом месте. Он боялся. Боялся за него. За Ромку. — Отвечай, Пятифанов! — прошипел Антон, встряхнув его за плечи. — Я не знал, — наконец выдавил Ромка. — Клянусь, не знал. Я видел... я видел что-то в лесу. Силуэт, тело. Но думал — показалось. Потёмки были.  — И даже не сказал? — в голосе Антона звенела обида. — Не сказал?! Не предупредил? А если бы это был ты? А если бы тот, кто это сделал, был ещё в лесу? — Не подумал, — честно признался Ромка. — Прости. Они стояли так: Антон прижимал его к стене, сжимая плечи, и тяжело дышал. А Ромка чувствовал, как трясутся его руки, и понимал — он боится не просто так. Бабурин мёртв. Кто-то его убил. И этот кто-то всё ещё может быть рядом. — Не смей так больше, — выдохнул Антон, наклоняясь почти к самому уху. — Никогда. Слышишь? Если увидишь что-то странное — сразу звони. Понял? — Понял, — ответил Ромка. Антон выпрямился, отпустил его, поправил очки. Лицо его снова стало отстранённым, учительским. — Иди на урок, — сказал он ровно. — Сейчас будет звонок. Ромка кивнул и, не сказав ни слова, развернулся и пошёл по коридору. Только отойдя на безопасное расстояние, он позволил себе выдохнуть. И подумать. Бабурин мёртв. И его, Ромку, это не могло не касаться. _______________________ После того как Ромка вернулся в класс, он не слышал ни слова из того, что говорила учительница. Мысли крутились вокруг одного: Бабурин мёртв. Труп в лесу. Та самая поляна. Голос какой-то незнакомый… Он сидел, уставившись в одну точку на доске, и чувствовал, как на него косятся одноклассники. Кто-то с жалостью, кто-то с любопытством, кто-то со страхом. Но он не обращал внимания. Перед глазами всё ещё стояло то тело под сосной, скрюченное, неестественное. Когда прозвенел звонок, он даже не вздрогнул. Сидел, пока класс не опустел, пока кто-то не тронул его за плечо. — Пятифанов, тебя к директору, — сказал Славик. Ромка поднял голову, кивнул. Встал, поправил рюкзак и пошёл. Коридоры тянулись бесконечно. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги налились свинцом. Ромка знал, что его там ждёт. Знал, что будут вопросы. Знал, что скажут родители Бабурина, учителя, все, кому не лень. Но увидеть то, что предстало перед ним, когда он открыл дверь кабинета директора, он не ожидал. Там было тесно. За длинным столом сидел Василий Иванович — красный, взъерошенный, с бегающими глазами. Рядом с ним, поджав губы и сложив руки на груди, стоял Тихонов. Участковый. Ромка знал его ещё с детства — дядь Витя, который приходил к ним домой, когда мать устраивала дебоши, и который всегда смотрел на Ромку с какой-то странной смесью жалости и теплом. Сейчас он смотрел не так же. Хмуро. Тяжело. Не отрываясь. Мать сидела на стуле у стены, сжавшись в комок, и плакала. Не громко, не навзрыд, а тихо, по-бабьи, вытирая слёзы краем платка. Увидев Ромку, она дёрнулась, хотела встать, но директор жестом остановил её. И Антон. Он стоял у окна, прислонившись плечом к подоконнику, и смотрел куда-то в пол. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, губы сжаты. Он не поднял головы, когда Ромка вошёл. Ромка сглотнул. В горле пересохло, ладони вспотели. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в ушах. — Садись, Пятифанов, — голос директора прозвучал сухо, официально. Ромка сел на свободный стул, напротив Тихонова. Мать всхлипнула, прижала платок к лицу. Антон по-прежнему не смотрел. Василий Иванович прокашлялся, поправил галстук и начал: — Роман, у нас к тебе есть несколько вопросов. Сегодня на рассвете было обнаружено тело Семёна Бабурина. Как тебе известно, вчера у вас с ним произошёл конфликт, который закончился дракой и госпитализацией Бабурина. Однако сегодня выяснилось, что из больницы он ушёл самовольно, ещё вчера вечером. Ромка молчал. Смотрел на директора и чувствовал, как внутри всё холодеет. — Есть свидетели, которые видели, как вчера вечером ты возвращался из леса, — продолжил Василий Иванович. — Близко к тому месту, где нашли тело. Ты можешь объяснить, что ты делал в лесу вчера после десяти вечера? Мать подняла заплаканное лицо. — Он к другу ходил! К Игорю! — выкрикнула она. — Он мне говорил, у них проект! — К Игорю? — директор приподнял бровь. — Мы уже позвонили Будаеву. Он сказал, что вчера Роман к нему не приходил. Ромка почувствовал, как земля уходит из-под ног. Бяша его не покрыл. Но и не сдал — просто сказал правду. К нему Ромка действительно не приходил. — Я был... — начал он, но директор перебил. — Ты был в лесу, Пятифанов. Мы это знаем. Вопрос — зачем? И что ты там делал? Мать зарыдала громче. — Не мог мой сын! — закричала она, вскакивая. — Он не убивал! Он не такой! — Сядьте, пожалуйста, — сухо сказал Тихонов, и мать, всхлипнув, опустилась обратно на стул. Антон молчал. Стоял у окна, и Ромка видел, как сжимаются его кулаки, как напряжены плечи. Но он не оборачивался. Не смотрел. Василий Иванович снова открыл рот, чтобы продолжить, но Антон вдруг резко повернулся. Лицо его было бледным, но голос звучал твёрдо, почти спокойно. — Подождите, — сказал он, глядя прямо на Тихонова. — Я хочу задать один вопрос. Директор замолчал, удивлённо подняв брови. Тихонов повернулся к Антону, изучающе посмотрел на него. — Слушаю вас, Антон Борисович. Антон сделал шаг от окна, приблизился к столу. — Вы сказали, что Семён Бабурин самовольно покинул больницу вчера вечером. Так? — Так, — кивнул Тихонов. — Тогда скажите мне, — Антон говорил медленно, чеканя каждое слово, — как тело человека, который вчера вечером ушёл из больницы, могло оказаться в лесу?  С не зажившими ещё ранами? Это же не мгновенно произошло. Должно было пройти время. Кто-то должен был его найти, забрать, увезти. Или он сам дошёл? Но с переломанной рукой и сотрясением — сомнительно. В кабинете повисла тишина. Директор открыл рот, закрыл. Мать перестала плакать, замерла с платком у лица. Тихонов смотрел на Антона долго, изучающе, а потом медленно перевёл взгляд на Ромку. — Вопрос поставлен верно, — сказал он наконец. — Мы сейчас этим занимаемся. Предварительная экспертиза показала, что смерть наступила не вчера. Ориентировочно — три-четыре дня назад. Ромка почувствовал, как кровь отливает от лица. — То есть... — начал он, но голос сорвался. — То есть, — перебил Тихонов, — к вашему вчерашнему конфликту это, скорее всего, не имеет отношения. Бабурин был мёртв уже тогда, когда вы с ним дрались. — Как это — мёртв? — прошептала мать. — Он же в больнице был? Врачи его осматривали? — Мы разбираемся, — устало ответил Тихонов. — Пока слишком много нестыковок. Слишком много. Ромка сидел, глядя в одну точку, и чувствовал, как мир рушится вокруг. Он дрался с мёртвым парнем? Или с кем-то, кто лишь притворялся Семёном? А голос в лесу? А тело? Голова шла кругом. Антон наконец посмотрел на него. Взгляд их встретился — коротко, на секунду. Но Ромка успел прочитать в нём главное: «Я с тобой». И стало чуть легче. — Пока до выяснения всех обстоятельств, — Тихонов захлопнул свой потрёпанный блокнот и поднял тяжёлый взгляд на Ромку, — ты, Пятифанов, остаёшься главным подозреваемым. Вчера вечером тебя видели в лесу. В том самом лесу, где потом нашли тело. И ты сам признался, что ходил той дорогой. — Я же не знал, что там труп! — вырвалось у Ромки. — Я вообще ничего не знал! — Это мы проверим, — сухо сказал Тихонов. — А пока я налагаю на тебя домашний арест. В школу не ходить. Из дома не выходить. За пределы двора — ни шагу. Понял? Ромка открыл рот, чтобы возразить, но мать опередила его. — Это что же получается? — закричала она, вскакивая. — Вы его за человека не считаете? Он ребёнок! Он не убивал! — Я не говорю, что убивал. Я говорю — до выяснения. А чтобы не искушать судьбу — посидит дома. Антон слушал этот разговор и чувствовал, как внутри всё холодеет. Руки дрожали, но он сжал их в кулаки и спрятал в карманы брюк. Нельзя показывать. Нельзя. И так всё на грани. Он смотрел на Ромку — бледного, растерянного, сжавшегося на стуле — и думал об одном: кто-то прикинулся Бабуриным. Кто-то очень похожий на того парня, которого Ромка ненавидел. Кто-то, кто ходил в школу, сидел на уроках, провоцировал, подставлял, лез в драку. Зачем? Антон не знал. Но чувствовал, что ответ где-то рядом. Слишком близко. Слишком страшно. — ...а уроков сегодня будет только три, — закончил свою мысль директор, когда Антон вернулся в реальность. — Пятифанов, можешь идти домой. С тобой ещё поговорят. — Да что вы с ним всё говорите? — мать схватила Ромку за руку, потянула к выходу. — Не видите, человек и так на ногах не стоит? Пойдём, сынок. Ромка послушно поднялся. У двери он обернулся — и встретился глазами с Антоном. Тот смотрел на него с такой болью, что у Ромки сердце сжалось. В этом взгляде было всё: страх, отчаяние, любовь, которую нельзя было показать. И обещание — разобраться. Обязательно. — Иди, — одними губами прошептал Антон. Ромка кивнул и вышел. _______________________ Уроки тянулись бесконечно. Антон вёл русский у шестого класса, но не слышал ни слова из того, что говорили дети. Он машинально открывал учебник, задавал вопросы, ставил оценки — и всё время думал. Семён — тот, кого знала вся школа, с кем Ромка вчера дрался, кого увезла скорая, — был не настоящим. Настоящий Семён умер не так давно. А этот... этот кто? Брат? Сообщник? И при чём здесь труп в лесу? Мысли путались. Когда прозвенел звонок, Антон собрал вещи и вышел из школы быстрее всех. Не пошёл по главной дороге, а свернул в лес — ту самую тропинку, которой каждое утро ходил Ромка. Снег скрипел под ногами, лес стоял чёрный и молчаливый, только редкие снежинки падали с неба, кружились и таяли на лице. Антон шёл медленно, почти не глядя под ноги — знал эту тропинку наизусть. Но сегодня она казалась другой. Страшной. Незнакомой. Он вспоминал. FLASHBACK Ему было тогда девять. Или десять. Он уже не помнил точно. Но ту ночь помнил до сих пор — каждую деталь, каждый звук, каждый холодный мурашек на коже. Он пошёл в лес вечером, когда уже стемнело. Мать запрещала, но отец сказал: «Мужчина не должен бояться темноты». И он пошёл — чтобы доказать, что он мужчина. Тропинка была знакомой, он ходил здесь сотни раз. Но в тот вечер что-то было не так. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Деревья шептались — Антон слышал это отчётливо, хотя потом убеждал себя, что это просто ветер. А потом он увидел. Между сосен мелькнула фигура. Белая, почти прозрачная, с длинными волосами, которые развевались без ветра. Антон замер, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. — Иди сюда, — позвал голос. Женский, тихий, тягучий, как патока. — Иди сюда, маленький. Он побежал. Не помнил, как, но бежал, не разбирая дороги, пока не вылетел к своему дому. Влетел в прихожую, весь мокрый от снега и пота, и забился в угол, дрожа. Мать не поверила. Отец усмехнулся. А бабушка — старая, мудрая бабушка, которая жила в соседней деревне — потом, на каникулах, рассказала ему про духов леса. — Они живут здесь испокон веков, — говорила она, глядя куда-то вдаль. — Их нельзя увидеть, если они сами не захотят. Им не нравится, когда в лесу шумят. Не нравится, когда обижают слабых. Они забирают тех, кто нарушает покой. — Забирают куда? — спросил маленький Антон. — Туда, откуда не возвращаются, — ответила бабушка. AND FLASHBACK С тех пор Антон не ходил в лес вечером. Не ходил вообще, если можно было обойти стороной. Но потом, когда семья переехала в другой город, он почти забыл об этом страхе. Почти. В этот год он вернулся. И лес снова напомнил о себе. Антон шёл и прокручивал в голове всё, что случилось за последние дни.  — Духи, — позвал он, понизив голос до шёпота. — Если вы есть… если вы здесь… ответьте. Ничего. Он сделал несколько шагов вперёд, оглядываясь по сторонам. — Зачем вы пришли? Что вам нужно? И вдруг — движение. Слева, за кучей валежника, мелькнуло что-то рыжее. Антон замер, всмотрелся. Из-за сугроба выбежала лиса — небольшая, рыжая, с белым кончиком хвоста. Она остановилась, глядя прямо на Антона, и склонила голову набок, будто прислушиваясь. — Ты… — выдохнул Антон. Лиса сделала шаг в его сторону, потом ещё один. Антон не двигался. Сердце колотилось где-то в горле. Лиса подошла почти вплотную, посмотрела ему в глаза — странным, немигающим взглядом — а потом резко развернулась и побежала вглубь леса. И Антон побежал за ней. Он не знал зачем. Ноги сами несли его вперёд, проваливаясь в сугробы, цепляясь за корни. Лиса мелькала между деревьями, то исчезая за стволами, то появляясь снова, словно дразнила, звала за собой. — Стой! — крикнул Антон. — Куда ты? Лиса не останавливалась. Она вывела его на поляну. Ту самую, где сегодня утром нашли труп. Снег здесь был утоптан, на земле темнели пятна — кровь? Антон не хотел думать. Лиса исчезла. Будто сквозь землю провалилась. Антон огляделся — ни следа, ни рыжего хвоста, ни белого кончика. Пусто. — Эй! — крикнул он в тишину. — Ты где? И тут он услышал голос. Женский. Тот самый голос, который звал его когда-то в детстве. Тихий, тягучий, как патока, и одновременно — пронзительный, как лезвие. — Антоша… Антоша… — Голос шёл отовсюду и ниоткуда одновременно. — Как давно тебя здесь не было… Антон резко обернулся. Никого. Только деревья, снег и тени, которые шевелились в сумерках. — Кто ты? — крикнул он, чувствуя, как холодок бежит по спине. — Что тебе нужно? — Ты вырос… — Голос звучал теперь совсем близко, будто кто-то стоял прямо за спиной. Антон дёрнулся, обернулся — пусто. — Стал таким красивым… — Покажись! Смех. Тонкий, серебристый, ледяной. Он разлетался по поляне, отражался от стволов, возвращался эхом. — А что ты мне дашь, если я покажусь? — Чего ты хочешь? Пауза. Тишина. А потом — ответ, от которого кровь застыла в жилах: — Твоё тело. Антон даже дышать перестал. — Что? — Твоё тело, Антоша, — повторил голос, и в нём уже не было нежности — только холодная, древняя насмешка. — Я так давно не была в человеческом теле. Так давно не чувствовала тепла… — Нет, — выдохнул Антон. — Убирайся. Оставь нас в покое. Снова смех. Теперь он звучал громче, злее, нетерпеливее. — Вы сами пришли в мой лес, — сказал голос. — Вы сами нарушили покой. Семён — тот, кто притворялся настоящим — принадлежал мне. А настоящего забрала, потому что без конца нарушал мой покой. Теперь я хочу тебя. — Не получишь! — крикнул Антон, и, развернувшись, побежал. Он бежал не разбирая дороги, проваливаясь в сугробы, цепляясь за ветки. Позади слышался смех — тихий, далёкий, но от этого не менее страшный. Антон бежал, пока не вылетел из леса, пока не увидел фонари посёлка, пока не вбежал в свой дом и не рухнул на диван, не снимая куртки. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось. В ушах всё ещё звучал тот смех. — Твоё тело… — прошептал Антон в пустоту. И закрыл глаза. За окном кружился снег. В комнате было тихо. Но лес не забывал. И духи не прощали. Руки дрожали, ноги казались ватными, но он заставил себя подняться. Подошёл к домашнему телефону, стоявшему в прихожей на старой тумбочке, и дрожащим пальцем набрал номер сестры. Гудки тянулись долго. Антон уже подумал, что она не ответит —  учит что-то к экзаменам наверное. Но на пятом гудке в трубке щёлкнуло, и раздался сонный, но уже встревоженный голос: — Антон? Привет, ты чего так посреди дня? Случилось что? — Оль, — выдохнул он. — Ты помнишь ту историю из детства? Ну, когда я в лес ходил и там... там что-то видел? В трубке повисла тишина. Антон слышал, как сестра задержала дыхание. — Помню, — ответила она наконец, и голос её стал тише, напряжённее. — Ты тогда неделю из дома не выходил. Мать хотела тебя ещё к бабушке отправить, к знахарке. — Голос вернулся, — сказал Антон и сам не узнал свой голос — хриплый, чужой. — Сегодня. В лесу. Говорил со мной. — Что значит — вернулся? — Олька говорила быстро, отрывисто. — Как вернулся? Где ты был? — В лесу. Шёл из школы. Я слышал его. Она. Она знает моё имя. Сказала, что хочет моё тело. — Антон, ты меня пугаешь, — в голосе сестры послышались слёзы. — Ты пьяный? Ты ударился головой? — Я абсолютно трезв и в своём уме, — твёрдо ответил Антон. — И ты знаешь, что я не вру. Ты же сама... ты же знаешь, что в этом лесу что-то есть. Ольга замолчала. Долго молчала. Антон слышал её дыхание — прерывистое, нервное. — Рассказывай всё, — сказала она наконец. — С самого начала. И Антон рассказал. Про Бабурина, про слухи, про драку, про то, что Семён, с которым дрался Ромка, оказался не настоящим. Про труп в лесу. Про то, как сегодня он шёл домой, и лиса вывела его на поляну, где она его ждала. И про голос, который смеялся и говорил: «Твоё тело хочу». Оля слушала, не перебивая. И когда он закончил, она сказала: — Ты должен быть осторожен. Ты слышишь меня? Очень осторожен. Не ходи в лес один. Никогда. И этого парня своего предупреди. Ромку. — Он под домашним арестом, — горько усмехнулся Антон. — Ему теперь даже в школу ходить нельзя.  — Тем лучше. А ты через лес не ходи. Слышишь? — Слышу. — Я приеду. Скоро уже, — голос Ольги стал твёрже. В трубке щёлкнуло — она бросила трубку. Антон положил свою, провёл рукой по лицу. Голова гудела, в висках стучало. Он хотел уже отойти от телефона, когда тот снова зазвонил. — Алло? — поднял он трубку. — Антон Борисович? — голос директора был усталым, официальным. — Беспокою по поводу мероприятий. — Да, Василий Иванович. — В связи с последними событиями... сами понимаете, дискотеку и выступления мы отменяем. Родители звонят, паникуют. Детей боятся отпускать. — Понимаю, — кивнул Антон, хотя директор его не видел. — Решили ограничиться чаепитием. С четырёх до шести. Чтобы дети не поздно возвращались. Справитесь? — Справлюсь. — Вот и хорошо. До завтра. — До завтра. Директор повесил трубку. Антон постоял минуту, глядя на аппарат, потом тяжело вздохнул. Он наконец скинул куртку, стянул ботинки, переоделся в домашнее. Всё делал на автомате, как робот — разобрал постель, положил подушку, лёг. За окном всё так же кружился снег. В комнате было тихо, только батареи тихо шипели, да где-то в подъезде хлопнула дверь. Антон лежал на спине, глядя в потолок, и думал. Духи леса. В детстве он видел их один раз. Испугался, убежал, заперся дома, убеждал себя, что показалось. Но бабушка говорила — они не уходят. Они ждут. Годами, десятилетиями. Ждут, когда человек вернётся, когда ослабит защиту, когда сам придёт в лес и позовёт. Антон позвал. Сегодня. Громко, в голос. Спросил: «Что вам нужно?» И она ответила. — Боже мой, — прошептал он в пустоту. — Что мне делать? Ответа не было. Только тишина и снег за окном, и холод, который пробирал до костей, даже под тёплым одеялом. Он закрыл глаза. Спать не хотелось — страшно было закрывать глаза, потому что стоило только прикрыть веки, как перед ними вставала та поляна, чёрные деревья и смех, от которого кровь стыла в жилах. Но завтра нужно было идти в школу. Улыбаться детям, делать вид, что всё нормально. А потом — думать. Думать, как защитить Ромку. Как защитить себя. Как избавиться от той, что пришла из леса. Или хотя бы понять, что ей на самом деле нужно. Антон повернулся на бок, подтянул колени к груди и закрыл глаза.