Три недели — и в новую жизнь.

Резкий, противный треск будильника разорвал утреннюю тишину. Антон, не открывая глаз, нащупал телефон на тумбочке и смахнул сигнал. Сквозь неплотно задвинутые шторы пробивался бледный, еще по-утреннему робкий свет, окрашивая комнату в молочно-серые тона. Рядом, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в подушку, спал Рома — его дыхание было ровным и глубоким, а лицо во сне выглядело умиротворенным и совсем беззащитным. Антон осторожно, стараясь не скрипеть пружинами матраса, выбрался из постели. На секунду задержался, глядя на спящего: взлохмаченные волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрыты, и по телу разлилась какая-то странная, щемящая нежность. Но будить Ромку он не стал — пусть спит, вчерашний день выдался долгим, да и ночь, чего уж там, выдалась бессонной для обоих. Накинув первые попавшиеся футболку и шорты, Антон бесшумно вышел из спальни и спустился на кухню. Холод деревянного пола отрезвил, прогнал остатки сна. Действуя на автомате, он достал из шкафа две глубокие тарелки, нашел в кладовке коробку с хлопьями и поставил на стол пакет молока. В кухне царила та особенная утренняя тишина, когда мир за окном еще не проснулся, и только холодильник размеренно гудел свою вечную песню. Хрустящие колечки и шарики с тихим шелестом посыпались в тарелки. Антон залил их холодным молоком, наблюдая, как белая жидкость медленно поднимается, покрывая сухой завтрак. Он уже собрался было нести тарелки наверх, но передумал — лучше разбудить Рому и позвать его вниз, пока хлопья не размокли окончательно и не превратились в кашу. Поднимаясь по лестнице, Антон мысленно перебирал способы пробуждения: мягкие, жесткие, проверенные. Рома был тем еще соней, и просто позвать его по имени значило ровным счетом ничего. Он толкнул дверь спальни и подошел к кровати. — Ром, подъем, — негромко сказал он, легонько толкая спящего в плечо. Рома даже не шевельнулся. Только дыхание стало чуть глубже, словно он, услышав голос, решил занырнуть в сон еще плотнее. — Ромка, завтрак готов. — Антон толкнул его настойчивее, потряс за плечо. Ответом было лишь невнятное мычание и то, как Рома перевернулся на другой бок, натянув одеяло на голову. Антон усмехнулся. Зрелище было комичное — из-под одеяла торчали только взъерошенные вихры и кончик уха. Он сел на край кровати, откинул край одеяла и, наклонившись, легко поцеловал Рому в висок — туда, где билась тонкая голубоватая жилка. Губы коснулись теплой, чуть солоноватой кожи, и Антон почувствовал, как под этим прикосновением Рома вздрогнул и тут же, словно проснувшись окончательно, замер. — М-м-м…, — раздалось из-под одеяла. Рома медленно приподнялся на локтях, щурясь от света, со спутанными волосами и следами подушечных складок на щеке. Но самое главное — на его губах уже расцветала та самая улыбка: ленивая, лукавая, полная какого-то кошачьего самодовольства. — Завтрак, говоришь? — голос у Ромы был хриплый со сна, низкий и вкрадчивый. — Хлопья с молоком. Размякнут уже скоро, — кивнул Антон, уже чувствуя подвох, но еще не понимая, откуда дует ветер. Рома облизнул губы, и этот жест не имел никакого отношения к еде. — Это, конечно, мило, — протянул он, — но у меня к тебе должок. Антон нахмурился, пытаясь вспомнить, о чем речь. Должок? Он ничего не брал у Ромы, они ни на что не спорили вчера, и уж тем более Антон не помнил, чтобы оставался должен… — Какой еще должок? — спросил он, но договорить не успел. Рома двинулся с неожиданной для только что проснувшегося человека скоростью. Его рука метко схватила Антона за край футболки, дернула на себя, и Антон, потеряв равновесие, рухнул на кровать. В следующее мгновение Рома уже нависал над ним, сбив одеяло в сторону, тяжелый, горячий, пахнущий сном и чем-то до безумия родным. — Вот такой должок, — выдохнул Рома ему в губы, и его пальцы уже скользнули вниз, цепляясь за резинку шорт. Антон успел только ахнуть, когда Рома, не тратя время на предисловия, рывком стянул с него шорты вместе с бельем. Ткань больно дернула кожу, но это мгновенное неудобство тут же утонуло в жаркой волне возбуждения, накрывшей Антона с головой. Рома действовал напористо, почти грубо — и это было так неожиданно после его сонного, расслабленного вида минуту назад, что у Антона перехватило дыхание. — Пятифанов, ты с ума сошел? — выдохнул он, но вместо того чтобы оттолкнуть навалившееся тело, его руки сами скользнули по голой спине Ромы, впиваясь пальцами в лопатки. — По самое не хочу, — хрипло отозвался Рома и накрыл его рот поцелуем. Это не было нежным утренним приветствием. Это было властно, жадно, почти зверино. Рома кусал его губы, врывался языком, не оставляя ни секунды на раздумья.  Одной рукой он прижимал запястье Антона к кровати над головой, а второй уже гладил его по внутренней стороне бедра, поднимаясь выше, к паху, но не касаясь самого главного — дразня, сводя с ума одним только дыханием близости. — Хочешь узнать, — прошептал Рома, отрываясь от его губ и спускаясь к шее, — как я умею отдавать долги? Антон не успел ответить. Рома впился зубами в изгиб шеи, одновременно сжимая ладонью его уже полностью твердый член. Антон дернулся, выгнулся, пытаясь то ли уйти от переизбытка ощущений, то ли, наоборот, прижаться ближе. С губ сорвался глухой, сдавленный стон. — Тише, — выдохнул Рома, но в его голосе слышалась усмешка. — Только начали. Он отстранился ровно настолько, чтобы стянуть с себя футболку, которую Антон даже не заметил, когда тот успел в нее облачиться. Теперь Рома сидел на нем верхом, обнаженный по пояс, со спутанными волосами и бешеным огнем в глазах. Свет из окна падал на его плечи, на ключицы, на сбившееся дыханием ребра — и Антон смотрел на это, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Смажь, — коротко бросил Рома, поднося к его губам свои пальцы. Антон послушно обхватил их губами, обводя языком, чувствуя солоноватый привкус собственной кожи. Руки Ромы пахли сном и им двоими — смесь запахов, ударившая в голову похлеще любого допинга.  Рома смотрел, не отрываясь, как его пальцы скользят во влажном тепле рта, и на его скулах играли желваки. — Хватит, — сказал он, вынимая пальцы, и сполз с Антона вниз. Антон замер в ожидании, чувствуя, как каждая клетка тела натянута, как струна. Рома устроился между его разведенных бедер, и Антон видел только его макушку, эти вечно торчащие вихры, и то, как Рома сосредоточенно и неторопливо подносит влажные пальцы к его телу. Первое прикосновение было осторожным — Рома круговыми движениями нажимал на сжатое кольцо мышц, не спеша, давая привыкнуть, размазывая слюну. Антон прикусил губу, уставившись в потолок. В груди разрасталось напряжение, смешанное с нетерпением. — Расслабься, — услышал он тихий голос, и в тот же момент один палец скользнул внутрь. Антон выдохнул сквозь зубы. Ощущение было странным, непривычным, но не болезненным. Рома двигал пальцем медленно, глубоко, находя нужный угол, прислушиваясь к каждому движению Антона, к тому, как напрягаются его бедра. Когда он добавил второй палец, Антон застонал уже громче, вцепившись в простыню. — Ром…, — выдохнул он, не понимая, просит ли он остановиться или, наоборот, не останавливаться ни в коем случае. — Ну чего?, — ответил Рома, и в его голосе вдруг прорезалась та самая хриплая, низкая нота, от которой у Антона подкашивались колени, даже если он лежал. Пальцы двигались увереннее, растягивая, подготавливая. Рома нашел ту самую точку, и Антона пронзило электрическим разрядом — он выгнулся, вскрикнув, и тут же закусил костяшку пальца, чтобы не кричать на весь дом. — Вот, — довольно протянул Рома, и Антон почувствовал, как пальцы выскользнули, оставляя после себя чувство пустоты. Он поднял голову и встретился взглядом с Ромой — тот смотрел на него сверху вниз, тяжело дыша, с расширенными зрачками, почти полностью скрывшими радужку. Рома быстро стянул с себя остатки одежды и навис над Антоном, прижимая его к кровати всем телом. — Смотри на меня, — приказал он, и Антон послушно смотрел, чувствуя, как головка члена Ромы упирается в его растянутое, влажное отверстие. Рома вошел резко, одним толчком, и Антон не сдержал крика. Боль смешалась с чувством невероятной наполненности, с тем, как Рома замер на секунду, давая ему привыкнуть, и при этом тяжело, прерывисто дышал, уткнувшись лбом в его плечо. — Терпи, — выдохнул Рома, и это слово прозвучало одновременно и как просьба, и как приказ. А потом он начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, размеренно — Антон чувствовал каждое движение, каждый сантиметр, каждое биение пульса, передающееся через тугое, горячее тело. Рома приподнялся на руках, и Антон мог видеть его лицо: сосредоточенное, с прикушенной губой, с капельками пота, выступающими на лбу. Это зрелище завораживало — Рома сверху, Рома внутри него, Рома, который брал его жестко и уверенно. — Быстрее!…, — прошептал Антон, сам не веря, что произносит это. Рома не заставил ждать. Темп нарастал как лавина. Размашистые, глубокие толчки сменились резкими, короткими, почти злыми. Рома вколачивался в него с такой силой, что кровать жалобно скрипела, отъезжая от стены, а Антона подкидывало вверх. Он вцепился в плечи Ромы, впиваясь ногтями, оставляя алые полумесяцы, и это, казалось, только подстегивало того. — Хочешь жестко? — выдохнул Рома, и в его голосе слышался оскал. — Получи. Он перехватил руки Антона и завел их над головой, сжимая оба запястья в одной ладони. Другой рукой он придерживал его за талию, меняя угол наклона, и очередной толчок пришелся точно в ту самую точку, от которой у Антона потемнело в глазах. — Мх-ах…, — вырвалось у него, и он уже не пытался сдерживаться, не пытался быть тише. Рома бил в одну и ту же цель раз за разом, не сбавляя темпа, и Антон чувствовал, как внутри него закручивается тугой, горячий узел. Его член, твердый до боли, терся о живот Ромы, оставляя влажную дорожку, и каждое движение, каждое трение приближало его к краю. — Не смей, — прохрипел Рома, словно прочитав его мысли. — Не смей кончать без меня. Он отпустил его запястья и перевернул Антона на живот, грубо, не церемонясь, и тут же вошел снова, сзади, наваливаясь всем телом. В этой позе он проникал ещё глубже, и Антон зарылся лицом в подушку, выкрикивая в нее что-то бессвязное, полное матов и полустонов. Рома двигался яростно, неистово. Его бедра с влажным шлепком встречались с ягодицами Антона, ритм был сбивчивым, злым, полным животной, первобытной страсти. Он тяжело дышал, иногда срываясь на рык, и его пальцы впивались в бедра Антона с такой силой, что, наверное, останутся синяки. — Ты мой, — выдохнул Рома, наклоняясь к самому уху. — Слышишь? Мой. Антон не мог ответить — слова застревали в горле, превращаясь в стоны. Он чувствовал каждую мышцу Ромы, каждое движение его тела, то, как член пульсирует внутри, как Рома то выходит почти полностью, то снова вбивается до упора. Он кончил первым — внезапно, как обвал. Волна накрыла его с головой, выжимая из тела все до капли. Он слышал свой собственный крик, приглушенный подушкой, чувствовал, как мышцы сжимаются в спазме, как тело выгибается, не в силах контролировать себя. Рома выдержал ещё несколько секунд — резких, глубоких, судорожных толчков, — а потом замер, прижавшись к нему вплотную, и Антон почувствовал, как горячая, пульсирующая волна разливается внутри, наполняя его, растекаясь по телу теплом. Несколько мгновений они лежали так, не в силах двинуться. Рома тяжело дышал ему в затылок, и Антон чувствовал, как быстро колотится его сердце — часто-часто, в унисон с собственным. — Всю жизнь меня ебали учителя… — прохрипел Рома, и Антон услышал в его голосе улыбку, — …а теперь я их. — Пятифанов, ты собрался из-за своей мести всех учителей в нашей школе перетрахать?  Ромка усмехнулся, не найдя что ответить, а Антон тем временем перевернулся на спину, утягивая Рому за собой, и притянул его голову к своей груди. Хлопья с молоком давно остыли и превратились в неаппетитную кашу на кухонном столе. Но ни тому, ни другому до этого не было ровным счётом никакого дела. __________________________________ — Слушай, — сказал Ромка, вытирая лицо полотенцем после душа. — А как мы врозь пойдем? У меня первым физика. Может можем вместе пойти? Через лес. Там никто не ходит. Антон задумался. В этом было что-то правильное. Идти в школу вместе, как обычные люди. Не прятаться, не оглядываться. Просто идти рядом. — Давай, — согласился он. — Но если кого увидим — делаем вид, что случайно встретились. — Ага, — кивнул Ромка, и глаза его блеснули. — Случайно встретились в такую рань в лесу. Очень правдоподобно. — Заткнись, Пятифанов, — беззлобно огрызнулся Антон и снова полез целоваться. _________________________ Лес встретил их морозной тишиной и скрипом снега под ногами. Тропинка вилась между сосен, запорошенных по самые макушки. Воздух был холодным, и каждое слово звучало особенно отчётливо. Они шли медленно, специально, чтобы растянуть эти минуты. Антон рассказывал про шестиклассников, которые на прошлом уроке устроили цирк. Ромка смеялся и рассказывал про то, как пока Антон был в душе мать позвонила ему на домашний и спросила, не надо ли ему денег на карманные расходы. — Денег? — удивился Антон. — Серьёзно? — Ага. Я чуть трубку не выронил, — Ромка улыбнулся своим мыслям. — Говорит, на работу устроилась, в пекарню. Какие-то копейки там получила. — Это же замечательно. — Замечательно, — эхом отозвался Ромка и вдруг остановился. — Тох, а как ты думаешь, у нас всё получится? Антон тоже остановился, повернулся к нему. Снежинки падали на его очки, таяли, стекали по стёклам. — Получится, — сказал он просто. — Конечно всё получится. Ромка шагнул к нему, обнял, уткнулся лицом в плечо. Стояли так посреди заснеженного леса, и вокруг ни души. Только снег, сосны и их дыхание, сливающееся в одно облако пара. Они не заметили фигуру, которая мелькнула за деревьями в ста метрах от них. Не заметили, как кто-то присел за сугробом, щёлкнул зажигалкой, закурил, не отрывая глаз от этой картины. И ухмылялся. ____________________________ В школе они разошлись по разным лестницам — Антон на один этаж, к шестиклашкам, Ромка на второй, в кабинет физики. В классе было ещё пусто — только пара человек сидели на местах, готовясь к уроку. Ромка плюхнулся на своё место, достал учебник, сделал вид, что читает. А потом услышал. Смешки. Сзади. Тихие, приглушённые, но отчётливые. Он обернулся. На последней парте сидел Семён в компании троих пацанов из их же класса — те, кто всегда крутился вокруг, кто искал лёгкой наживы. Семён что-то говорил, показывал пальцем в сторону Ромки, и все четверо давились от смеха. Ромка медленно поднялся. Сложил руки на груди, вальяжной походкой направился к ним. В классе стало тихо — даже те, кто сидел спереди, обернулись. — Слышь, — сказал Ромка, останавливаясь напротив. — С какой хуйни вы ржёте? Бабурин поднял на него глаза. На лице его играла та самая мерзкая ухмылка, которую Ромка ненавидел больше всего на свете. — Да так, Пятифанов, — протянул он, растягивая слова. — Думаем тут, с кем ты теперь в школу ходишь. С мамкой? Или с учителем? Компания за его спиной заржала громче. Кто-то присвистнул. У Ромки внутри всё похолодело, а потом взорвалось огнём. — Завали пасть, Сёма, — процедил он, сжимая кулаки. — Быстро. — А че? — Семён встал, тоже сложил руки на груди, пытаясь выглядеть выше. — Правда глаза колет? Ходишь теперь с училкой своей, как собачка на поводке. Антошка тебя за ручку водит? Или уже за... Он не договорил. Ромка ударил первым — в челюсть, со всей силы, так, что Семёна отбросило назад, на парту. Пацаны за спиной заорали, кто-то попытался схватить Ромку за плечи, но он сбросил его, как надоедливую муху. — Я тебя предупреждал, — прорычал Ромка, нависая над Семёном. — Предупреждал, сука! Семён попытался встать, но поскользнулся на полу и упал, затылком ударившись об угол металлической ножки парты. Раздался глухой удар, и из головы потекла кровь — тонкая струйка, которая быстро превратилась в ручеёк, заливая воротник рубашки. — Кровь! — заорал кто-то. — Кровь пошла! Но Ромка уже ничего не видел. В глазах стояла красная пелена, в ушах шумело, и всё, чего он хотел — сделать больно, очень больно тому, кто посмел говорить про Антона и мог раздуть их секрет. Он схватил Семёна за грудки, поднял, ударил ещё раз. И ещё. Семён захрипел, попытался закрыться, но Ромка перехватил его руку и с силой дёрнул. Хруст был такой, что даже те, кто стоял в стороне, услышали. — А-а-а! — заорал Семён диким, нечеловеческим голосом. — Сука! Рука! Рука! Блять! Пацаны набросились на Ромку, пытаясь оттащить. Кто-то схватил его за плечи, кто-то за руки, но Ромка был словно бешеный — вырывался, дышал тяжело, хрипло. — Пусти! — орал он. — Пусти, я его убью! — Рома! Рома, хватит! — голоса смешались, их было несколько. А потом дверь распахнулась, и в кабинет влетела учительница физики, следом за ней — завуч, кто-то ещё. Все заговорили разом, закричали, засуетились. — Что здесь происходит?! — Прекратите немедленно! — Вызовите скорую! Срочно! Ромка почувствовал, как его хватают за руки, оттаскивают от Семёна, который лежал на полу в луже крови, с неестественно вывернутой рукой, и не мог остановить свой крик. — Успокойся! — орал кто-то прямо в ухо. — Пятифанов, успокойся! Ромка дёрнулся, попытался вырваться, но рук было слишком много. Он перестал сопротивляться, обмяк. Дыхание выравнивалось. В голове прояснялось. Семён всё ещё кричал. Кровь заливала его лицо, капала на пол. Кто-то уже бежал за учителями, за кем угодно! А Ромка стоял, глядя на всё это, и чувствовал, как страх ледяной волной поднимается откуда-то из груди. В класс влетели еще три учителя с этажа — завуч по воспитательной работе Татьяна Викторовна, физрук Сергей Иванович и учительница биологии, вечно суетливая Елена Павловна. Кабинет физики превратился в муравейник. Семёна подняли с пола двое парней из его компании. Он выл, зажимая сломанную руку, лицо его было залито кровью, глаза бегали от боли и страха. Сергей Иванович быстро сориентировался, подхватил Семёна под здоровую руку и повёл к выходу, на ходу приказывая кому-то из учеников сбегать в медпункт. — Он меня ни за что! — орал Семён, оборачиваясь к Ромке. — Он меня чуть не убил! Все видели! Все! — Молчи, — рявкнул физрук и вытолкнул его в коридор. Вслед за ними потянулась толпа зевак — парни из класса наперебой рассказывали Татьяне Викторовне, как всё было, жестикулировали, показывали, кто куда бил, кто первым начал. Голоса смешивались в один сплошной гул. А Ромка стоял посреди кабинета, тяжело дыша, и смотрел на кровь на полу. Его собственная рука была в крови — чужой, Семёновой. Он вытер её о штаны, но пятно осталось. В голове было пусто. — Пойдём, Пятифанов, — сказала Елена Павловна, беря его под локоть. Голос у неё дрожал, но рука была твёрдой. Ромка послушно развернулся и пошёл за ней. Ноги двигались сами, взгляд упирался в пол. Коридоры тянулись бесконечно, ступеньки лестницы проваливались под ногами, и всё это время он чувствовал на себе взгляды — испуганные, любопытные, осуждающие. Кабинет директора встретил его тяжёлой дубовой дверью и запахом полироли. Василий Иванович сидел за столом, поджав губы, лицо его было красным, пальцы нервно барабанили по столешнице. — Закрой дверь, — бросил он Елене Павловне, и та мгновенно исчезла, оставив Ромку одного перед начальством. — Ну, Пятифанов, — директор встал, прошёлся по кабинету, остановился напротив. — Что мне с тобой делать? Что?! Ромка открыл рот, чтобы объяснить, рассказать, что Бабурин первым начал, что он сам нарвался, что... — Молчать! — рявкнул директор. — Я не хочу слышать твои оправдания! Сломанная рука, сотрясение, ученик в реанимации может оказаться, а ты стоишь передо мной! Ты понимаешь, что ты наделал?! — Но он первый... — Молчать, я сказал! — Василий Иванович ударил кулаком по столу. — Мне уже всё рассказали. Весь класс видел, как ты набросился на Бабурина. Видели, как ты бил его, когда он уже лежал! Ты что, убить его хотел?! Ромка сжал зубы. Внутри всё кипело, но он молчал. Бесполезно. Их уже не переубедить. — Иди домой, — устало выдохнул директор, опускаясь в кресло. — Иди домой и сиди там. До выяснения обстоятельств. С уроков сегодня тебя отстраняю. Дальше посмотрим. — Но я хотел... — Я сказал — иди! — директор махнул рукой, как отгоняют назойливую муху. — Потом разберёмся. А сейчас убирайся, пока милицию не вызвал. Ромка развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась с мягким, но отчётливым щелчком. В коридоре было пусто. Только тишина, нарушаемая далёкими голосами из классов. Ромка сделал несколько шагов и замер. Прямо перед ним стоял Антон. Белый, как мел. Лицо застывшее, глаза огромные, на лбу выступила испарина. Он смотрел на Ромку так, будто видел его впервые, будто перед ним стоял чужой, опасный человек. — Антон, — выдохнул Ромка, делая шаг вперёд. — Я не... это он первый... Но Антон отшатнулся. Шагнул назад, к двери директора. Посмотрел на Ромку долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались страх, разочарование и что-то ещё, что Ромка не успел разобрать. А потом демонстративно отвернулся. Открыл дверь и вошёл в кабинет, не сказав ни слова. Не обернувшись. Дверь закрылась. Ромка стоял в коридоре один. Смотрел на эту дверь и не верил. Он ждал, что сейчас она откроется, что Антон выйдет, скажет что-то, объяснит. Но дверь молчала. — Вот и всё, — прошептал Ромка одними губами. Он развернулся и пошёл к выходу. Ноги несли его сами, в голове была пустота. Только одна картина стояла перед глазами: Антон отворачивается от него и уходит. На улице ударил мороз. Ромка глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие обжигает холодом. Достал пачку сигарет, закурил. Руки дрожали. Он шёл домой по пустынным улицам, и думал о том, что только что всё рухнуло. Всё, что они строили эти дни. Всё, во что он поверил. Всё, что казалось настоящим. Сигарета догорела до фильтра. Ромка выбросил её в сугроб и побрёл дальше, чувствуя, как внутри всё замерзает вместе мразотским началом дня. ____________________________ Антон вошёл в кабинет директора и сразу понял: здесь уже всё решено. Василий Иванович сидел за столом, красный, взъерошенный, с бегающими глазами. На столе перед ним лежал лист бумаги — скорее всего, докладная от учителей, которые были в кабинете физики. — Садись, Антон Борисович, — кивнул директор на стул. Антон сел. Спина прямая, лицо спокойное, но внутри всё кипело. Он только что видел Ромку в коридоре — того самого Ромку, который вчера лежал у него на груди, смеялся, говорил, что любит. И теперь этот Ромка стоял перед ним с окровавленной рукой и диким взглядом, а Антон… Антон отвернулся. Сделал вид, что не замечает. Потому что нельзя. Потому что вокруг люди. Потому что если он сейчас подойдёт к нему, обнимет, скажет «всё будет хорошо» — они пропали. Оба. — Что вы скажете, Антон Борисович? — голос директора вырвал его из мыслей. — Две недели вы работали с Пятифановым. Две недели я вам доверял, давал шанс перевоспитать парня. И что в итоге? — Василий Иванович, я не понимаю… — А что тут понимать? — директор встал, заходил по кабинету. — Вы его не проработали! Не доглядели! Ученик в больнице, сломанная рука, сотрясение, а этот… этот ваш Пятифанов… — Пятифанов не просто так его ударил, — перебил Антон, и голос его прозвучал жёстче, чем он ожидал. — Я знаю Ромку. Он не будет драться без причины. — Причина? — Василий Иванович резко развернулся. — Какая, к чёрту, причина?! Он едва не убил человека! — Семён Бабурин сам его провоцировал, — Антон встал, чувствуя, как внутри закипает. — Я знаю этого парня. Он постоянно лезет к Пятифанову, задирает его, пытается встань на его место. И рано или поздно это должно было случиться. — Вы оправдываете его? — директор подошёл вплотную. — Вы, его классный руководитель, оправдываете то, что он сделал? — Я не оправдываю, — Антон выдержал взгляд. — Но я не дам вам вешать на него всё, что вы захотите. Если Бабурин получил — значит, за дело. И вы это знаете не хуже меня. — Да как вы смеете?! — заорал директор, и лицо его пошло красными пятнами. — Вы мне тут будете указывать?! Вы, который ничего не сделал, чтобы предотвратить это?! Вы, который вместо того, чтобы работать с трудным подростком, сюсюкался с ним?! А может, вы просто не умеете работать, Антон Борисович? Может, вам вообще не место в этой школе? Антон стоял и слушал. Голос директора то повышался, то срывался на крик, слова летели, как пули. Он говорил про то, что Пятифанов давно уже должен быть на учёте, что Антон ничего не делает, что это позор для всей школы, что родителей вызовут, что милиция будет разбираться, что… Антон не слушал. Смотрел в окно, где за стеклом всё так же падал снег, и думал о Ромке. — Вы меня вообще слушаете?! — рявкнул Василий Иванович. — Слушаю, — сухо ответил Антон. — И мне всё ясно. — Что ясно? — Что вы уже всё решили. Что вам не нужна правда. Что вам нужен виноватый. И вы его нашли. — Да вы… — Я ухожу, — Антон направился к двери. — Если хотите вызывать милицию — вызывайте. Но Пятифанов действовал не на пустом месте. И если вы этого не видите — это ваша проблема. Он вышел в коридор, даже не оглянувшись. Дверь за ним захлопнулась, и он услышал, как директор ещё что-то кричит, но слов уже не разобрать. В коридоре было пусто. Антон прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось, дыхание сбилось. Он только что наорал на директора. Учитель с двумя годами стажа наорал на директора школы. Завтра его могут уволить. Но ему было всё равно. Абсолютно всё равно. Потому что он знал: Ромка не мог просто так. Не после того, как рассказал ему про мать, не после того, как они лежали вместе и смотрели фильм. Не после всего, что было между ними. Ромка бил не просто так. Его довели. Унизили. Скорее всего, сказали что-то… такое… И от этой мысли в груди разливалась такая боль, что хотелось выть. — Что же ты наделал, Пятифанов? — прошептал Антон в пустоту. — Что же ты наделал… Он отлепился от стены и пошёл к лестнице. Ноги несли его к кабинету литературы, но он знал — сейчас ему не до уроков. Он должен был найти Ромку. Должен был всё узнать. Внизу хлопнула входная дверь. Антон посмотрел в окно — Ромка шёл по школьному двору, опустив голову, засунув руки в карманы. Один. Такой маленький на фоне огромного белого поля. Антон сжал кулаки. Сейчас нельзя. Нельзя подойти, нельзя обнять, нельзя сказать всё, что хочется. Но вечером… __________________________ Ромка шёл по улице и чувствовал, как внутри всё кипит. Злость, обида, страх — всё смешалось в один тяжёлый ком, который давил на грудь, не давал дышать. Ноги ступали по снегу тяжело, зло, оставляя глубокие следы. Бабурин. Эта мразь. Ударил бы ещё раз. И ещё. И ещё. Пока тот не захлебнулся бы своей кровью. За то, что посмел сказать про него. Он бы его... А потом Антон. Белый, как труп. Отвернулся. Ушёл. Даже не посмотрел. Сделал вид, что не знает его. Как чужой. Как будто ничего между ними не было. Как будто вчерашняя ночь — пустота. — Сука…,— выдохнул Ромка, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Он шёл и думал о доме. О матери. Она теперь трезвая, добрая, разговаривает по-человечески. Она поймёт. Она скажет что-то тёплое, обнимет, успокоит. Она теперь другая. Эта мысль согревала, помогала идти. Дом встретил его тишиной. Не той пугающей, пьяной тишиной, которая обычно накрывала, как тяжёлым одеялом, когда мать запивала очередную бутылку. А спокойной, утренней. Ромка скинул ботинки у порога, повесил куртку. — Мам? — позвал он. И тут запахло пивом. Ромка замер. Втянул носом воздух. Да, точно. Пиво. Дешёвое, противное, знакомое до тошноты. Сердце ухнуло куда-то вниз. Сжалось. Он стоял посреди прихожей, смотрел на лестницу, ведущую на второй этаж, и не мог пошевелиться. Ну конечно. Она же обещала. Сказала, что больше не будет. А сама... Он так и знал. Так и знал, что это ненадолго. Что всё это — просто очередной обман. Очередная надежда, которая разбивается о пустые бутылки. Злость поднялась с новой силой. Ромка сжал кулаки и быстрым шагом направился на кухню. Он уже открыл рот, готовый кричать, выплёскивать всё, что накопилось, когда увидел её. Мать стояла у раковины. Трезвая. Совсем. Волосы собраны в пучок, фартук повязан, руки в резиновых перчатках. Перед ней на столе стояли бутылки — три, четыре, пять — из-под пива, из-под водки, из-под какого-то дешёвого портвейна. Ромка узнал их все. И мать... мать открывала их одну за другой и выливала содержимое в раковину. Жидкость стекала по трубе, шипела, пахла прокисшим хмелем. Ромка замер. Глаза его расширились. Мать не слышала, как он вошёл. Она сосредоточенно переставляла бутылки, проверяла, не осталось ли где на донышке. Взяла последнюю, вылила, поставила в общую кучу. Потом сняла перчатки, вытерла руки о фартук и обернулась. Увидела Ромку. Улыбнулась — виновато, но светло. — Рома... — начала она. — Я хотела... Она не договорила. Ромка выдохнул. Так глубоко, так шумно, будто всё это время не дышал. И рванул к ней, обхватил, прижал к себе. Спрятал лицо у неё на плече, чувствуя, как дрожат руки. — Мам, — прошептал он. — Мам... Она обняла его в ответ. Худая, маленькая, такая родная. Погладила по спине, по голове. — Ты чего, сынок? — спросила она тихо. — Случилось что? Ромка молчал. Стоял, прижимаясь к ней, и чувствовал, как отступает злость. Как уходит боль. Как в груди разливается что-то тёплое, живое. — Да, мам…, — выдохнул он наконец. — Случилось… — Всё будет хорошо, Рома. Они стояли так долго. Обнявшись, посреди кухни, окружённые пустыми бутылками, которые больше никогда не наполнятся. Ромка стоял, прижимаясь к матери, и чувствовал, как внутри постепенно отпускает. Тепло её рук, её дыхание, её тихое «всё будет хорошо» — всё это смывало злость, оседающую на дне тяжёлым осадком. Он отстранился первым. Посмотрел на неё. Мать вытирала руки о фартук, и на лице её всё ещё застыла тревога. — Мам, — начал он, и голос его прозвучал глухо. — У меня в школе... ну, неприятности. Мать замерла. Смотрела на него, не моргая. — Какие неприятности? — спросила она тихо. Ромка отошёл к столу, сел на табурет, уставился в столешницу. Пальцы сами собой сжимались и разжимались. — Бабурин этот, — сказал он. — Семён. Он в школе всем языком треплет, что я... ну, что я с учителем хожу. Мать подошла ближе, села напротив. — С каким учителем? — С Антоном Борисычем, — Ромка поднял на неё глаза. — Классным нашим. Он меня на исправительные работы оставлял, помнишь? Ну, после драки. И этот... этот козёл решил, что может про нас всякую херню нести. — Рома, — мать нахмурилась. — Ты говоришь, он придумал? — Конечно, придумал! — Ромка выкрикнул, может быть, слишком громко. — Мы просто... мы общаемся. Нормально. Он помогает мне, разговаривает, верит в меня. А этот... этот урод... Он замолчал, сжал кулаки. В груди снова закипало, но он заставил себя выдохнуть. — Он сегодня в классе при всех начал говорить, что я... что я хожу с учителем, как собачка на поводке. И я не выдержал, мам. Ударил его. Мать молчала. Долго смотрела на него, потом перевела взгляд на его руки — костяшки сбиты, ссадины, запёкшаяся кровь. — И что, сильно? — спросила она. Ромка мотнул головой. — У него рука сломана. И голова разбита. Тишина. Такая густая, что слышно было, как за окном падает снег. — Он тебя провоцировал, — сказала мать, и это было не вопросом. — Да. Он... он про учителя гадости говорил. Про Антон Борисыча. Что я с ним... ну, ты поняла. И, короче, директор мен выгнал из школы, даже слушать не стал. Да и учётом грозил. Мать встала. Подошла к окну, замерла, глядя на улицу. Спина её была прямой, плечи расправлены. Ромка смотрел на неё и боялся дышать. — Рома, — сказала она, не оборачиваясь. — Я тебе верю. Если ты говоришь, что он придумал — значит, придумал. И если он тебя провоцировал — значит, получил за дело. Ромка выдохнул, чувствуя, как с души сваливается камень. — Но, — мать повернулась, и в глазах её был холодный, твёрдый блеск, которого Ромка не видел много лет, — это вообще без предел, что он себе позволяет. Мало того, что на тебя наговаривает, так ещё и учителя впутывает. Я этого так не оставлю. Она вышла из кухни быстрым, решительным шагом. Ромка бросился за ней. Мать подошла к домашнему телефону, стоящему в прихожей на тумбочке, и сняла трубку. Палец её уверенно набрал номер — Ромка даже не знал, откуда она его помнит. — Алло? — голос в трубке был сухой, официальный. Директор. — Василий Иванович? — мать говорила громко, чеканя каждое слово. — Это Пятифанова Ксения, мать Романа. Вы мне объясните, что у вас в школе творится? — Успокойтесь, пожалуйста... — Я не успокоюсь! — мать перебила, и в голосе её зазвенел металл. — Моего сына провоцируют, унижают перед всем классом, а когда он даёт сдачи — его выгоняют с уроков? Это что за порядки? — Мы разбираемся в ситуации... — Разбираетесь? А я вам сейчас скажу, как разбираться! Этот Бабурин — провокатор, он постоянно лезет к моему сыну, и сегодня он перешёл все границы! Мой сын защищал свою честь, а вы его наказываете и даже слушать не стали! — У нас есть свидетели, которые говорят, что Роман напал первым... — Свидетели? — мать усмехнулась. — Те, кто с этим Бабуриным за одной партой сидят? Они, конечно, правду скажут! А вы даже не разобрались, не выслушали моего сына! Просто вышвырнули! — Я вынужден... — Ничего вы не вынуждены! — мать сжала трубку так, что побелели пальцы. — Я сейчас приду в школу, и мы поговорим лично. И милицию только попробуйте вызвать, потому что мой сын ни в чём не виноват! В трубке что-то загудели — директор, видимо, пытался вставить слово, но мать не слушала. — Я буду у вас через полчаса, — отрезала она. — И чтобы все «свидетели» и классный руководитель были на месте. До встречи!  Она бросила трубку на рычаг так, что та жалобно звякнула. Повернулась к Ромке. — Одевайся, — сказала она, снимая фартук и бросая его на стул. — Сейчас мы вместе пойдём в школу. — Мам, — Ромка смотрел на неё и не верил своим глазам. — Ты... ты правда пойдёшь? — Правда, — она уже снимала с вешалки пальто. — И не смотри на меня так. Я хоть и пила последние годы, но мать я тебе или нет? Своих детей в обиду не дам. Никогда больше не дам. Ромка стоял, глядя, как она застёгивает пуговицы, поправляет воротник, собирает волосы. В ней не было ни капли той женщины, которая последние годы валялась на диване с мутными глазами. Перед ним стояла другая — та, которую он помнил из детства. Сильная. Решительная. Мать. — Ну чего встал? — она посмотрела на него. — Обувайся. И руки вымой, ты весь в крови. Ромка кивнул, развернулся, но на полпути к ванной остановился. — Мам, — сказал он тихо. — Спасибо. Она улыбнулась. Той самой улыбкой, которая была у неё раньше — до всего этого кошмара. — За что спасибо, дурак? Я ж твоя мама. Пошли. И они вышли на улицу вдвоём. Мать шла впереди, уверенно, быстро. Ромка — рядом, чуть позади, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, давно забытое. Защищённость. Он не был один. ____________________________________ Ксения и Ромка вошли в кабинет директора без стука. Дверь открылась резко, громко, и все, кто был внутри, обернулись на звук. В кабинете находилось несколько человек. За столом, багровый и взъерошенный, сидел Василий Иванович. У стены, прижавшись к радиаторам, стояли двое парней из друзей Семёна — те самые, что сидели с ним на последней парте, видели всю драку и, видимо, уже успели дать показания. Один из них, мелко крестившийся на икону в углу, то и дело бросал испуганные взгляды на Ромку. Второй — рыжий, веснушчатый, с вечно прищуренными глазами — смотрел в пол и старался не поднимать головы. И Антон. Он стоял у окна, прислонившись плечом к подоконнику, руки скрещены на груди. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, но он держался прямо, не показывая страха. Их взгляды встретились. На секунду — всего на одну бесконечно долгую секунду. Ромка успел прочитать в глазах Антона боль, тревогу и что-то ещё, что он не смог назвать. Он хотел улыбнуться, показать, что всё нормально, что он здесь, что он справится. Но Антон первым отвернулся. Посмотрел в окно, на падающий снег, и больше не смотрел в его сторону. Ромка сжал кулаки, но ничего не сказал. — Проходите, присаживайтесь, — начал директор, поднимаясь из-за стола. — Я как раз хотел... — Стоять! — голос матери прозвучал как выстрел. Директор замер. Оба парня вздрогнули и вжались в батареи. Даже Антон обернулся. Мать стояла в дверях, расправив плечи, сжав губы, глядя на директора в упор. Она не была высокой, не была грозной, но в ней сейчас было столько силы, что Ромка сам невольно выпрямился. — Не надо меня присаживать, Василий Иванович, — сказала она, и голос её был холодным и твёрдым, как лёд. — Я пришла не чаи с вами распивать. Я пришла разобраться, почему моего сына, которого провоцировали, унижали и травили, вы выгнали с уроков, а тот, кто это всё начал, валяется в больнице и, наверное, уже строчит жалобу в милицию. Директор открыл рот, но мать его перебила: — Мой сын сейчас расскажет, как всё было. И вы будете слушать. Без перебиваний. Без «мы разберёмся». Слушать. Потому что я, кажется, ещё имею право голоса как родитель. Она повернулась к Ромке и кивнула. — Рассказывай. Ромка шагнул вперёд. В кабинете было тихо, только часы на стене тикали, отсчитывая секунды. Он чувствовал на себе взгляды — испуганные парней, напряжённый Антона, изучающий директора. Но главное — рядом была мать. И это давало силы. — Я пришёл сегодня в школу, как обычно, — начал он. — Сел за парту, готовился к уроку. А эти...— он кивнул на парней у батареи, — вместе с Семёном начали ржать с задней парты. Я спросил, что за ржач. А Семён сказал... — голос его дрогнул, но он взял себя в руки, — что я хожу с учителем, как собачка на поводке. Сказал, что я мальчик маленький, который без учителя никуда. И ещё всякое, типа, спим мы с ним. Директор побагровел ещё сильнее. — Вы про это знали? — мать повернулась к парням. Те молчали, переглядываясь. — Я спрашиваю! — рявкнула мать. — Мы... ну... — замялся тот, что был рыжий. — Семён сказал, да. Он постоянно так. Всегда Пятифанова троллит. С того самого раза, как... ну... — Как что? — не отступала мать. — Как его Рома избил, — выпалил парень и тут же прикрыл рот рукой. В кабинете повисла тишина. Ромка выдохнул. Он видел, как побледнел Антон. Как директор схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Как мать сжала кулаки. — Я его ударил, — сказал Ромка, глядя прямо перед собой. — Ударил, потому что он про Антон Борисыча гадости говорил. Про учителя, который мне помогал. Который две недели после уроков со мной занимался, чтобы я в себя пришёл. Который единственный в этой школе поверил, что из меня может что-то получиться. Он замолчал. Глотнул воздух, чувствуя, как горло сдавило. — А Семён сказал, что я с ним сплю, — закончил он. — При всём классе. Что я с учителем сплю! Директор опустился в кресло. Лицо его стало серым. — Это... это неправда?…— выдавил он. — Конечно, неправда! — Ромка повысил голос. — Ничего у нас с Антон Борисычем нет! Он просто делал свою работу! А этот... этот козёл решил, что может языком трепать про кого хочет! И вы теперь его защищаете! Потому что он в больнице! А я — виноват! Мать подошла к нему, положила руку на плечо. — Спокойно, — сказала она тихо. — Всё хорошо. — Мам, — Ромка повернулся к ней, и в глазах его стояли слёзы, — я не хотел, чтобы так всё было. Я просто... я не мог больше... — Я знаю, — мать сжала его плечо. — Я знаю. Она повернулась к парням, которые всё ещё жались у батареи. — А теперь вы расскажете, что вы видели. Всё. Как было. Без утайки. И если я узнаю, что вы хоть слово приврали... — Мы всё расскажем! — выпалил рыжий, который до этого молчал. — Мы всё расскажем, только нас не трогайте! Это всё Семён! Он постоянно к Пятифанову лезет, с того самого раза, как Рома его... ну... отлупил. Он ему мстит. И сегодня он специально его провоцировал, чтобы Рома вмазал. И про учителя он придумал, про Антон Борисыча. Ничего такого нет, он просто придумал, чтобы задеть! — А вы молчали? — тихо спросил Антон. Он отошёл от окна, подошёл ближе. Парни вжались в стену. — Мы... мы боялись, — пролепетал тот, что крестился. — Семён сказал, если мы кому скажем, он нас... ну, он нас изобьёт. Он же здоровый, а мы... Антон смотрел на них, и в глазах его было что-то тяжёлое, усталое. — То есть вы знали, что человек травит одноклассника, знали, что распускает грязные слухи про учителя, и молчали? — спросил он. — А когда произошла драка, побежали к директору рассказывать, как Пятифанов избил бедного Семёна? Парни молчали, опустив головы. — Вы хоть понимаете, что вы сделали? — Директор повысил голос, и в кабинете стало тихо, как в склепе. — Вы помогали человеку, который порочит честное имя учителя. Который сеет грязь там, где её нет. Который довёл одноклассника до того, что тот чуть не убил его. И вы это видели, знали и молчали! Как можно верить таким людям? Как можно вообще принимать их слова за правду?! Он перевёл дыхание. — Аморально, — сказал Антон твёрдо. — Всё, что делает этот Бабурин — аморально. И то, что вы покрывали его — аморально вдвойне. Учитель не должен оправдываться перед учениками. Не должен доказывать, что он не спит со своими подопечными. Но я сейчас это делаю, потому что мне не всё равно. Потому что я хочу, чтобы вы поняли: ложь — это ложь. И она разрушает всё. И того, кто её распускает, и того, кто её слушает, и того, о ком её распускают. Запомните это. Он замолчал. В кабинете было тихо, только часы тикали. Директор поднял голову, посмотрел на Антона, на Ромку, на его мать. Потом перевёл взгляд на парней. — Выйдите, — сказал он тихо. — Оба. Ждите в приёмной. Те вылетели пулей, даже не попрощавшись. Дверь за ними закрылась, и в кабинете остались только директор, Антон, мать и Ромка. — Что будем делать, Василий Иванович? — спросила мать, и в голосе её не было ни капли сомнения. Василий Иванович сидел в своём кресле, поглаживая бородку, и смотрел на мать Ромки так, будто видел её впервые. В кабинете было тихо, только батареи шипели за окном, да где-то в коридоре раздавались приглушённые голоса. — Я предлагаю следующее, — сказал директор, наконец, нарушая молчание. — Семён Бабурин, после того как выпишется из больницы, будет привлечён к дисциплинарной ответственности. За клевету, за систематическую травлю одноклассника, за провокацию драки. С ним проведут беседу, вызовут родителей, поставят на внутришкольный учёт. Ромка слушал и не верил своим ушам. Директор, который час назад орал на него, выгонял с уроков, сейчас говорит такие слова. — Что касается Романа, — продолжил Василий Иванович, — драка — это, конечно, неправильно. Но учитывая обстоятельства, учитывая, что его спровоцировали... я предлагаю ограничиться устным выговором. Без занесения в личное дело. Мать молчала. Смотрела на директора, и взгляд её был тяжёлым. — И это всё? — спросила она. — А что вы хотите? — директор развёл руками. — Драка была. Свидетели видели, что Роман нанёс удары. Я не могу это просто так оставить. — А то, что моего сына травили, вы оставить можете? — Мы разберёмся с Бабуриным, я же сказал. — Разберётесь, — мать усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Ладно. Я согласна. Но если я ещё раз услышу, что моего сына кто-то трогает, если узнаю, что эти... слухи... продолжаются — я пойду в милицию. И в управление образования. И в газету. Я добьюсь, чтобы всю эту грязь выгребли наружу. Вам понятно, Василий Иванович? Директор побледнел, но кивнул. — Понятно. Мать повернулась к Ромке. — Ты как? Ромка стоял, сжимая кулаки, и чувствовал, как внутри отпускает. Он перевёл взгляд на Антона, который всё это время молчал, стоя у окна. — Я согласен, — сказал он. — Отлично, — директор выдохнул с облегчением. — Тогда на этом и порешим. Роман, завтра жду тебя на уроках. И чтобы без происшествий. Ромка кивнул. Они вышли в коридор. Мать задержалась у двери, разговаривая с секретаршей, а Ромка и Антон отошли чуть поодаль, туда, где было окно и никого вокруг. — Зачем ты всё это рассказал? — спросил Антон тихо, глядя на Ромку. В голосе его не было упрёка, только усталое удивление. Ромка посмотрел на него. Антон стоял, прислонившись к стене, бледный, с тёмными кругами под глазами, и всё ещё не мог, кажется, поверить в то, что произошло. — А что мне было делать? — спросил Ромка. — Врать? Сказать, что я просто так его избил, ни за что? Чтобы они ещё больше думали, что я псих? — Но ты же мог... ну, не рассказывать всё. Про слухи. — Про то, что он про нас говорил? — Ромка усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — А кто бы тогда понял, почему я его ударил? Без этого я просто зверь, который на человека напал. А с этим... с этим я человек, который защищал своё имя. И твоё. Антон молчал. Смотрел на Ромку долгим, тяжёлым взглядом. — Ты знал, что я не просто так, — сказал Ромка, и это был не вопрос. Антон улыбнулся. Слабо, краешком губ, но улыбнулся. — Знал. Я знал, что ты просто так такого не сделаешь. Не после... не после всего, что было. Ромка почувствовал, как внутри разливается тепло. Антон ему верит. Антон на его стороне. Даже после того, как он всё это устроил. Даже после того, как чуть не убил человека. — Прости, — выдохнул он. — Я не должен был. Не должен был так срываться. Но я просто... — Я знаю, — перебил Антон. — Я всё знаю. Они стояли друг напротив друга, и между ними было расстояние в полшага, которое нельзя было преодолеть. Потому что вокруг школа, потому что за углом мать, потому что всё ещё слишком опасно. Но глаза говорили всё. Дверь кабинета открылась, и вышла мать. — Рома! — позвала она. — Идём. Ромка кивнул, но не двинулся с места. Наклонился к Антону, почти коснувшись губами его уха, и прошептал так тихо, чтобы никто не услышал: — Я вечером загляну. Антон едва заметно кивнул. — Иди, — сказал он одними губами. Ромка развернулся и побежал к матери. Она ждала его у выхода, держа в руках его куртку. — Всё в порядке? — спросила она, глядя на него. — Всё, — кивнул Ромка. — Всё хорошо. Они вышли на улицу, в морозный воздух, и Ромка на мгновение обернулся. В окне второго этажа он увидел силуэт Антона. Тот стоял и смотрел на него. Ромка улыбнулся и помахал рукой. Антон не ответил, но Ромка знал — он видел. — Идём, сынок, — мать взяла его под руку. — Я пирожков напеку. — С мясом? — спросил Ромка, идя рядом. — С мясом, — улыбнулась мать. Они шли по заснеженной улице, и Ромка чувствовал, как постепенно отпускает. Как уходит боль, злость, страх. Остаётся только тепло — материнской руки, сжатой в его ладони, и надежда на вечер, когда он снова увидит Антона.