Три недели — и в новую жизнь.

Ромка влетел в дом, будто на крыльях. Дверь с грохотом захлопнулась за спиной, и он, не в силах сдержать распирающую изнутри радость, стащил с себя куртку и не глядя кинул её на вешалку. Ботинки полетели в угол, приземлившись рядом со старыми резиновыми сапогами матери. Из кармана куртки он аккуратно выудил маленький мятый листочек — тот самый, на котором Антон написал адрес и нарисовал схему. Ромка развернул его, ещё раз пробежался глазами по знакомым уже до каждой чёрточки линиям: «За железную дорогу, вдоль забора, налево, зелёные ставни». Сердце сладко замерло и снова ухнуло куда-то вниз. Он сунул листочек в карман джинсов, поближе к телу, и, не в силах больше сдерживать переполняющие его чувства, громко крикнул в пустоту прихожей: — Мам, я дома! Тишина. Ни привычного «Где шлялся?», ни шаркающих шагов из кухни, ни даже звяканья посуды. Только старая люстра под потолком тихо покачивалась от сквозняка, да где-то за стеной монотонно гудел холодильник. Ромка замер, прислушиваясь. Странно. Мать обычно всегда дома в это время. Он скинул с себя остатки верхней одежды и, сунув ноги в тапки, направился на кухню. Пусто. Грязная посуда горой возвышалась в раковине, на столе сиротливо стояла недопитая бутылка и пара грязных рюмок. В воздухе витал кислый запах перегара и дешёвой закуски. Он вышел в коридор, заглянул в ванную. Темно и сыро, на полу валяется чьё-то мокрое полотенце. Тоже пусто. Осталась только комната матери. Из-за неплотно прикрытой двери пробивался тусклый свет, и оттуда доносились какие-то приглушённые звуки — то ли голоса, то ли возня. Ромка толкнул дверь и шагнул внутрь. Картина, открывшаяся ему, заставила сердце пропустить удар, а потом забиться где-то в горле — но уже совсем не от радости. Мать сидела на старой скрипучей кровати, сжавшись в маленький комок. Лицо у неё было заплаканное, опухшее, на скуле налился свежий багровый синяк, и она смотрела куда-то в пол, не смея поднять глаз. Вся её поза выражала безысходность и страх. Рядом с ней, развалившись на стуле, сидел Толик. Пьяный в стельку. Красная, заплывшая рожа, мутные глаза-щёлочки, грязная майка навыпуск. Он что-то бормотал себе под нос, покачиваясь на стуле. А в углу комнаты, у стены, валялся телевизор. Тот самый, старый, ламповый, ещё от бабушки доставшийся. Ромка помнил его с самого детства — тяжёлый деревянный ящик с выпуклым экраном, который они с отцом когда-то вместе выбирали. Теперь этот экран был разбит вдребезги. Осколки стекла усыпали пол и тускло поблёскивали в свете одинокой лампочки под потолком. У Ромки внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то в пропасть. Эйфория от встречи с Антоном испарилась в одно мгновение, сменившись ледяной яростью. Он машинально, не глядя, сунул руку в карман джинсов, проверяя, на месте ли драгоценный листочек. На месте. Пальцы сжали его, будто ища опору. Потом он шагнул в комнату и остановился, глядя на эту картину. — Какого хера он тут делает? — спросил Ромка зло, цедя каждое слово сквозь зубы. Голос его прозвучал резко, как удар хлыста. Мать вздрогнула и подняла на него испуганные глаза. — Рома... — начала она тихо, умоляюще. — Сынок, не надо. Не лезь, прошу тебя, не нарывайся... Она хотела сказать что-то ещё, но осеклась, потому что Толик медленно, с пьяной грацией, поднялся со стула. Он пошатнулся, схватился за спинку, чтобы не упасть, выпрямился и, покачиваясь, двинулся к Ромке. В воздухе запахло перегаром так сильно, что у Ромки защипало в носу. Толик остановился вплотную, нависая над ним, и уставился мутными глазами. — А ты... ты че, щенок, — заговорил он, растягивая слова и брызгая слюной. — Ты че тут командуешь, а? Я тебя спрашиваю, выродок? Мать у тебя — тихоня, умница, золотая женщина, а ты? Ты шпана ебаная! Весь в отца своего, поди, в парашу пошёл! — Не смей так говорить про моего отца! — выкрикнул Ромка, и голос его сорвался на крик. Кулаки сжались сами собой, всё внутри кипело и рвалось наружу. — Рома, прекрати! — вскрикнула мать, вскакивая с кровати, но не решаясь подойти. — Не надо, сынок, прошу тебя, уйди! Но Ромка уже не слышал. Он стоял, глядя в пьяную рожу Толика, и чувствовал, как ярость застилает глаза. Щёки его раскраснелись, дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Он смотрел на этого ублюдка, на разбитый телевизор, на заплаканное лицо матери — и понимал, что ещё секунда, и он сорвётся. Врежет так, что мало не покажется. Но тогда всё — тюрьма, милиция, конец. И Антон... что будет с Антоном? Резко развернувшись, Ромка вылетел из комнаты и со всей силы хлопнул дверью так, что стены задрожали и где-то на кухне звякнула посуда. Он взлетел по лестнице на второй этаж, ворвался в свою комнату и, не раздеваясь, рухнул на кровать лицом в подушку. — Твою мать! — заорал он в подушку, заглушая крик, чтобы не слышно было внизу. — Твою мать, твою мать, твою мать! Он молотил кулаками по кровати, пинал одеяло, сбросил на пол подушку. Потом затих, лёг на спину и уставился в потолок, тяжело дыша. Слёзы бессильной злобы текли по вискам в волосы. Перед глазами стояла мать — маленькая, забитая, с этим синяком. Толик — наглый, пьяный, в их доме, как будто имеет на это право. Разбитый телевизор — последняя память об отце. Отец. Ромка закрыл глаза, и воспоминания накрыли его с головой. Раньше всё было по-другому. Когда папа был жив. Он вспомнил тот старый телевизор целым. Как они втроём сидели вечерами на этом диване. Папа — в своём любимом кресле, с кружкой чая, мама рядом с вязанием, а он, маленький Ромка, ёрзал между ними на полу и орал: «Пап, смотри, гол!», когда по этому телевизору показывали футбол. Папа смеялся, подхватывал его на руки и подкидывал к потолку. А мама улыбалась и говорила: «Осторожнее, уронишь!» А как они в парк ходили? Папа сажал его на плечи, и Ромка чувствовал себя великаном, возвышающимся над всеми. Мороженое, сладкая вата, аттракционы. И папина рука, большая и надёжная, всегда рядом. — Ты у меня самый лучший, сынок, — говорил отец, гладя его по голове. — Вырастешь — всем покажешь, на что способен. А потом Афган. Повестки, противные военные формы, мать, которая плакала не переставая. И тот страшный день, когда пришли чужие люди в военных костюмах и сказали какие-то слова, которых Ромка не понимал, но от которых мать упала на пол и завыла. И всё кончилось. Ромка сжал кулаки, вдавливая ногти в ладони. Слёзы текли и текли, пропитывая подушку. — Пап, — прошептал он в темноту. — Зачем ты ушёл? Почему оставил нас? Посмотри, во что мы превратились. Мать пьёт, эти козлы вокруг, я... я сам не знаю, кто я такой. И что мне теперь делать? Внизу снова что-то грохнуло, послышался пьяный мат Толика и всхлипы матери. Ромка зажмурился, натянул подушку на голову, пытаясь отгородиться от этого мира. Но мысли о прошлом не отпускали. Тот день, когда они вместе ходили выбирать этот телевизор. Папа такой гордый, довольный. «Это на века, сынок, — говорил он, похлопывая по деревянному корпусу. — Будет нам служить долго». И мама улыбалась, и они были счастливы. По-настоящему счастливы. А теперь телевизор валяется осколками на полу, и папы нет, и счастья нет, и непонятно, будет ли вообще. Рука сама собой потянулась к карману джинсов, нащупала мятый листочек. Ромка вытащил его, развернул дрожащими пальцами, поднёс к глазам. Антон. Единственное, что сейчас согревало. Единственное, ради чего хотелось жить дальше. — Я приду, — прошептал Ромка, глядя на листочек. — Обязательно приду, Антон. Только дождись меня… Он спрятал записку обратно в карман, повернулся на бок и закрыл глаза. Внизу продолжался ад, но здесь, в его маленькой комнате, была тишина. И надежда. ___________________ Антон сидел за своим рабочим столом уже третий час. Перед ним высилась стопка тетрадей — сочинения шестиклашек на вольную тему «Моя любимая книга». Кто-то писал хорошо, старательно выводя буквы и пытаясь рассуждать. Кто-то нёс просто какой-то бред — настолько сумбурный и бессвязный, что Антону приходилось перечитывать по три раза, чтобы понять хоть что-то. Он взял очередную тетрадь, пролистал. Корявый почерк, ошибка на ошибке, а в конце гениальное: «Моя любимая книга — это букварь, потому что я по нему научился читать». Антон усмехнулся, поставил твёрдую тройку и отложил тетрадь в сторону. Голова гудела. Строчки расплывались перед глазами, мысли путались. Три часа непрерывной проверки — это было слишком даже для него. Он снял очки, потёр переносицу, закрыл глаза на секунду. Перед внутренним взором сразу всплыло лицо Ромки. Каким оно было сегодня, когда они стояли в кабинете. Красный, смущённый, но такой счастливый. И губы, которые отвечали на поцелуй. Антон тряхнул головой, отгоняя видение. Работа. Надо работать. Но строчки снова расплывались, и он понял, что больше не может. Совсем. Он встал из-за стола, поправил съехавшую футболку и вышел из комнаты. Прошёл по коридору мимо вешалки с курткой, мимо старого трюмо, и свернул на кухню. Здесь было темно и тихо. Только холодильник гудел, да за окном редкие снежинки бились в стекло. Антон включил свет — тусклую лампочку под потолком — и подошёл к плите. Какао. То, что нужно, чтобы немного успокоиться и привести мысли в порядок. Он налил в кастрюльку молоко, поставил на огонь, насыпал пару ложек какао-порошка и сахар. Размешал и замер, глядя, как на поверхности начинают появляться первые пузырьки. И тут мысли сами полезли в голову. Без спроса, без приглашения, нагло и бесцеремонно. А правильно ли он всё сделал? Этот вопрос впился в мозг раскалённым крючком и не отпускал. Антон смотрел на молоко, которое начинало закипать, но не видел его. Перед глазами стояло другое — сегодняшний вечер, Ромка, их разговор, этот второй поцелуй. Правильно ли он принял свои чувства? Он ведь учитель. Он должен быть примером, авторитетом, а не... не этим. Не тем, кто целует учеников в пустом кабинете после уроков. Правильно ли он поступил, позволив этим отношениям начаться? Антон снял кастрюльку с огня, налил какао в большую кружку — любимую, с отбитой ручкой, которую всё никак не мог выбросить — и сел за маленький кухонный стол. Обхватил кружку ладонями, чувствуя тепло, и уставился в одну точку на стене. Да, Ромка ему действительно нравился. Очень нравился. Сначала — просто как ученик, который выделялся из толпы. Потом — как человек, с которым можно разговаривать часами. Когда они мыли эти чёртовы полы и обсуждали всё на свете. Когда Ромка открывался, рассказывал о себе, о своей жизни, о матери, об отце. Когда Антон видел, какой он на самом деле — умный, чуткий, ранимый, совсем не тот дерзкий пацан, каким казался со стороны. Антон отпил глоток. Какао обожгло горло. Но мать его. Ромка младше. На почти восемь лет. Он ещё школу не закончил, ему только через два месяца восемнадцать. А Антону через полгода — двадцать шесть. И, сука, он парень. В институте у него были девушки, после института тоже пара отношений. Всё как у людей. Он считал себя нормальным, обычным. Но только сейчас, сидя на кухне с кружкой какао, он вдруг отчётливо осознал одну простую вещь. Он никогда не чувствовал к ним влечения. Настоящего, глубокого, того, от которого перехватывает дыхание и хочется быть рядом каждую секунду. С девушками всё было как-то... пресно. Он встречался, потому что так надо. Потому что все пацаны в общаге хвастались своими «тёлками», и ему тоже хотелось быть не хуже. Потому что мать звонила и спрашивала: «Когда уже внуков подаришь?» Потому что общество требовало: будь как все. Он пытался навязать себе эти чувства. Убедить себя, что ему нравится. Что это оно, настоящее. Но ничего не выходило. Отношения рассыпались через пару месяцев, потому что ему становилось скучно, неинтересно, потому что он не чувствовал того, что должен был чувствовать. А с Ромкой — чувствовал. С первой секунды, когда увидел его сидящим у вольера с тиграми в зоопарке. Когда поймал себя на том, что не может отвести взгляд. Когда внутри что-то ёкнуло, дрогнуло, запело. И все эти полгода он боролся с собой. Убеждал себя, что это просто симпатия, просто учительская забота, просто желание помочь трудному подростку. Но сегодня, когда Ромка поцеловал его, а потом выложил всё, что у него на душе... Антон закрыл глаза. Он понял. Всё понял. Душа требовала совсем не того, что он пытался ей навязать. Душа требовала Ромку. Только его. И никакие девушки, никакие «нормальные» отношения не могли этого изменить. — Чёрт, — выдохнул Антон в пустоту кухни. — Чёрт, чёрт, чёрт… Он допил какао, поставил кружку в раковину и посмотрел на часы. До прихода Ромки оставалось энное количество времени. Надо было привести себя в порядок. И мысли — тоже. Антон вышел из кухни и направился в ванную, но у двери остановился. Посмотрел на своё отражение в мутном зеркале. Из зеркала на него смотрел уставший молодой мужчина с круглыми очками и тёмными кругами под глазами. — Ты точно этого хочешь? — спросил он у отражения. Отражение молчало. — А если передумаешь? Если ему станет с тобой скучно? Если он уйдёт? Вопросы остались без ответов. Но где-то глубоко внутри Антон знал одно: сейчас, в эту минуту, он хочет быть с Ромкой. Хочет увидеть его, обнять, поцеловать снова. Хочет, чтобы этот вечер случился. А остальное — потом. Он умылся холодной водой, причесался, переодел футболку на свежую. Прошёлся по дому, проверяя, всё ли в порядке. Книги на полках, чистота, уют. И стал ждать. Но тут… он кое-что вспомнил… FLASHBACK  Воспоминание нахлынуло внезапно, как холодная волна. Антон тогда только переехал в этот посёлок — в девятом классе, после того как отца перевели на местный завод. Новая школа, новые лица, ни друзей, ни знакомых. Он был тихим, забитым очкариком, который боялся лишний раз рот открыть, чтобы не вызвать насмешек. И вдруг к нему подошёл Пашка. Красивый, активный, уверенный в себе — из тех, кто всегда в центре внимания, кто задаёт тон, кого слушают и за кем тянутся. Антон тогда испугался, думал — сейчас начнут подкалывать, гонять, как это обычно бывает с новенькими. Но Пашка просто улыбнулся и сказал: «Привет. Ты новенький? Пошли с нами в буфет, чего один стоишь тут?» И всё. Они стали друзьями. Настоящими, неразлучными. Пашка таскал его везде за собой, знакомил с компанией, защищал от нападок, если кто-то пытался докопаться. Они вместе делали уроки, вместе гуляли, вместе убегали с последних уроков. Пашка был первым человеком в этой новой жизни, кому Антон доверял, с кем мог быть собой. И вдруг всплыло одно лето. Рыбалка. Они поехали вдвоём на озеро за посёлок — Пашка сказал, что знает отличное место, где клюёт как бешеное. Сидели на берегу с удочками, болтали ни о чём. Вокруг — тишина, только кузнечики стрекотали да ветер шуршал камышами. Солнце клонилось к закату, вода в озере стала золотистой, и воздух был напоён травами так, что кружилась голова. Они сидели рядом, почти вплотную. Пашка что-то рассказывал — смешное, увлечённое, размахивая руками. А потом, в какой-то момент, его рука случайно накрыла руку Антона. Случайно. Наверное. Их пальцы переплелись. Антон помнил это ощущение до сих пор — спустя столько лет, через всю жизнь. Сердце тогда остановилось. Буквально пропустило удар, потом забилось где-то в горле, готовое выскочить наружу. Воздух кончился, мысли разбежались, и весь мир сузился до этой точки — до тёплых пальцев Пашки, переплетённых с его собственными. Это было так приятно. Так волнительно. Так правильно. Они просидели так несколько секунд, а потом Пашка отдёрнул руку, засмеялся, сказал что-то про комара, и всё стало как прежде. Но Антон запомнил. Запомнил это чувство навсегда, хотя тогда не придал ему значения — списал на дружескую симпатию, на неловкость момента. А теперь, проворачивая эти моменты в голове, он понял. Понял, что симпатия к мужчинам была у него уже тогда. Что Пашка нравился ему совсем не по-дружески. Что то чувство, которое он испытывал рядом с ним, называлось одним простым словом — влюблённость. Просто тогда он не знал этого слова. Не понимал, что с ним происходит. Не мог назвать вещи своими именами, потому что в их пацанской компании за такое определяли в низшую касту. А потом всё кончилось. Антон вспомнил Пашку с грамотой за спортивные соревнования. Вот они на выпускном — стоят в обнимку, счастливые, пьяные от свободы и молодости. Вот перед глазами пролетела последняя фотография, где они уже взрослые, после первого курса, встретились в посёлке и сфоткались на память. А потом — ни одной. Потому что через год Пашка утонул. Антон помнил тот день, как сейчас. Звонок от матери: «Ты знаешь... Паша... несчастный случай...» Дальше слова расплывались, теряли смысл. Он не поверил сначала. Решил, что это шутка, глупая, дурацкая шутка. Но это была не шутка. Пашка с одногруппниками после удачно закрытой сессии поехали на пруд — отметить, расслабиться, искупаться. Выпили, конечно. Кто-то полез в воду, понёс чушь, начал тонуть. Пашка бросился спасать. Товарища вытащил, а сам не выплыл — судорога свела ногу, и сил не хватило. Ему было двадцать. Антон тогда не плакал. Совсем. Просто ходил чёрный несколько месяцев, ни с кем не разговаривал, заперся в себе. А потом как-то отпустило, жизнь взяла своё, появились девушки, работа, заботы. Но сейчас, вспоминая все это, он вдруг отчётливо осознал: всё, что происходит с ним и Ромкой — это не случайность. Это не ошибка, не глупость, не мимолётное помешательство. Это то самое, что он чувствовал когда-то к Пашке. Только тогда он не понял, не успел, не решился. А теперь — решился. AND FLASHBACK  — Паш, — прошептал Антон в пустоту комнаты. — Ты бы меня понял, наверное. Ты всегда понимал. Мысли Антона прервал резкий, дребезжащий звонок домашнего телефона. Он вздрогнул, выныривая из воспоминаний о Пашке, и посмотрел на аппарат, стоящий на тумбочке в прихожей. Телефон надрывался, разрывая тишину дома. Сердце ёкнуло. Ромка! Наверное, звонит, чтобы сказать, что уже вышел, или попросить встретить его у железной дороги, чтобы не заблудился в темноте. Антон быстро подошёл к телефону, снял трубку и поднёс к уху, уже готовый услышать знакомый хрипловатый голос. — Алло? — Тоша! Привет! — раздался в трубке звонкий, жизнерадостный женский голос. — Как ты? Антон замер на секунду, а потом на лице его сама собой расплылась тёплая улыбка. — Олька! — выдохнул он, чувствуя, как напряжение последних минут немного отпускает. — Привет, сестрёнка! Он прислонился плечом к стене, устраиваясь поудобнее. Голос Ольги всегда действовал на него успокаивающе, возвращал в то время, когда они жили вместе, когда она была ещё совсем девчонкой, а он — старшим братом, который должен был заботиться. — Ну рассказывай, — сказал Антон. — Как ты? Как учёба? Как жизнь? — Ой, Тош, всё просто замечательно! — затараторила Ольга. — У меня столько новостей! Во-первых, я закрыла последнюю сессию на одни пятёрки! Представляешь? Мама будет в шоке! — Молодец, — искренне похвалил Антон. — Я всегда знал, что ты у меня умница. — А во-вторых, — продолжила Ольга, и в голосе её появились загадочные нотки, — я тут подумала... А не приехать ли мне к тебе на новогодние каникулы? Антон замер. Сердце пропустило удар. — Приехать? — переспросил он. — Ну да! — Олечка, кажется, не заметила его замешательства. — Мы же с тобой сто лет не виделись! Соскучилась я ужасно. Да и Новый год вместе встретим, как в старые добрые времена. Помнишь, как мы ёлку наряжали и мама пироги пекла? Антон помнил. Конечно, помнил. И ему очень хотелось увидеть сестру, обнять её, поговорить по душам. Они всегда были близки, несмотря на разницу в возрасте. Но в голове тут же заворочались тревожные мысли. Ромка. Они только-только начали эти свои... отношения. Только-только договорились встречаться тайком, только-только он позвал его в гости сегодня вечером. А если Олька приедет на все каникулы — как они будут видеться? Как объяснить сестре, что к нему постоянно приходит какой-то парень? Как прятать свои чувства, когда рядом будет самый близкий человек? — Тош? — голос Ольки вырвал его из раздумий. — Ты чего замолчал? Не рад, что ли? — Да нет, что ты, — спохватился Антон. — Конечно, рад. Очень рад. Просто... задумался. — О чём? — подозрительно спросила Ольга. — У тебя там какие-то секреты? Девушка появилась, которую прячешь от родных? Антон поперхнулся воздухом. — Нет, ничего такого, — быстро сказал он. — Просто работа, знаешь... проверка тетрадей замучила. — А-а-а, ну это понятно, — легко согласилась она. — Так что, я приезжаю? Скажи да, и я начинаю собирать чемодан! Антон посмотрел на дверь. Там, за ней, скоро должен был появиться Ромка. А здесь, в трубке, голос сестры, которая ждёт ответа. — Да, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и радостно. — Конечно, приезжай. Буду ждать. — Ура! — закричала Олечка в трубке так, что у Антона заложило ухо. — Я так рада! Тоша, ты лучший! Я позвоню, когда билеты куплю и точную дату приезда скажу! — Ладно, — улыбнулся Антон. — Целую. — И я тебя! Пока! В трубке раздались гудки. Антон медленно положил трубку на рычаг и замер, глядя в одну точку. Что же теперь делать? Как быть с Ромкой? Как объяснить сестре? Как... Стук в дверь прервал его мысли. Три коротких, робких удара. Антон вздрогнул, повернул голову к входной двери. Сердце снова забилось быстрее, вытесняя все тревоги и сомнения. Ромка. Он здесь. Антон глубоко вздохнул, поправил очки, одёрнул футболку и пошёл открывать.