Три недели — и в новую жизнь.

Антон стоял перед входной дверью и смотрел на неё так, будто за ней пряталось нечто неведомое, пугающее и одновременно до дрожи желанное. Три коротких стука прозвучали всего несколько секунд назад, а он уже успел передумать тысячу мыслей. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, в груди разливалось странное, щекочущее волнение, которое он не испытывал уже очень давно. Наверное, с самой юности. А может, и никогда. Антон нервно провёл рукой по волосам, поправил очки — в который раз за последние пять минут — и одёрнул свежую футболку, которую специально переодел перед приходом Ромки. Всё ли в порядке? Комната прибрана, на кухне чисто, в холодильнике есть еда. Он даже зажёг маленький светильник в прихожей, чтобы было уютнее. И вот теперь стоял и не решался открыть. Смешно. Он, взрослый двадцатипятитилетний мужчина, учитель, классный руководитель, стоит как школьник перед первой любовью и боится повернуть ручку. А ведь за этой дверью — всего лишь его ученик. Всего лишь Ромка Пятифанов, который ещё две недели назад грубил ему и хамил при всём классе. А если кратко: жить-мне-не-давал-урод. Но не только. За этой дверью — человек, который признался ему в любви. Который поцеловал его первым. Который смотрел на него сегодня в кабинете такими глазами, что у Антона сердце разрывалось от нежности. И теперь этот человек пришёл к нему домой. По его собственному приглашению. Антон судорожно выдохнул, схватился за ручку и повернул её. Дверь открылась, впуская в прихожую холодный декабрьский воздух и... Ромку. Он стоял на пороге, опустив голову, руки глубоко засунуты в карманы старой джинсовки. Свет уличного фонаря падал на него сзади, очерчивая силуэт и делая его почти призрачным. Снежинки таяли на его волосах, на плечах куртки, и от этого он казался каким-то нереальным, сказочным. Заметив, что дверь открылась, Ромка вздрогнул и резко поднял голову. Взгляд его — испуганный, растерянный, но в то же время полный надежды — встретился с взглядом Антона. И Антон улыбнулся. Не той дежурной, учительской улыбкой, которой встречал учеников в классе. А настоящей, тёплой, идущей от самого сердца. Он чуть отошёл в сторону, освобождая проход, и сделал приглашающий жест рукой. — Проходи, — сказал он мягко. — Я тебя уже заждался. Голос его прозвучал чуть хрипло от волнения, но Ромка, кажется, этого не заметил. Он стоял на пороге, переминаясь с ноги на ногу, и, видимо, пытался собраться с мыслями. А потом вдруг вскинул голову, и на лице его появилось то самое выражение, которое Антон так хорошо знал — нахальное, дерзкое, «пацанское». — Ну конечно заждались, — сказал Ромка, и в голосе его зазвучали привычные нотки, те самые, которыми он разговаривал со «своими» в школе, когда показывал авторитет. — Вы ж без ума от меня, Антон Борисыч. Антон усмехнулся. Ну вот, опять эта маска. Но сейчас он видел её насквозь — видел, как дрожит внутри этот пацан, как боится, как пытается спрятать неуверенность за привычной бравадой. Ромка шагнул через порог, вошёл в прихожую и тут же наклонился, чтобы разуться. Старые ботинки, зашнурованные кое-как, с облезлой подошвой — Антон заметил это краем глаза и почувствовал укол жалости. Он закрыл дверь, щёлкнул замком и, прислонившись спиной к стене, скрестил руки на груди. Наблюдал. — Ром, — сказал он тихо. — Я тебе уже говорил сегодня: когда никого нет, можно на «ты» и без отчества. Ромка, возившийся со шнурками, замер на секунду, потом поднял голову и усмехнулся — уже по-другому, теплее. — Как скажешь, Антошка, — ответил он и снова уткнулся в ботинки. Антон чуть не поперхнулся. Антошка? Ну надо же. Но в этом обращении было столько... своего, родного, что он не стал возражать. Только улыбнулся шире. Ромка тем временем справился с обувью, аккуратно поставил ботинки на коврик — ровно, носок к носку — и снял куртку. Повернулся к Антону, держа её в руке, и немного растерянно огляделся. — А куда можно... — начал он, встряхивая куртку, но Антон уже шагнул к нему. — Давай я повешу. Он протянул руку, и в тот момент, когда их пальцы соприкоснулись, передавая куртку, обоих будто током ударило. Это было простое, невинное касание. Но от него по всему телу Антона пробежала дрожь, а сердце пропустило удар и забилось где-то в ушах. Он увидел, как расширились глаза Ромки, как дрогнули его ресницы, как на скулах проступил лёгкий румянец. Неловкость повисла в воздухе, густая и осязаемая. Антон прокашлялся, отводя взгляд. Быстро, почти на автомате, открыл шкаф, повесил куртку Ромки рядом со своей, разгладил складки. Сделал глубокий вдох, разворачиваясь. Ромка стоял посреди прихожей, рассматривая обстановку. Взгляд его скользил по старому трюмо, по вешалке, по фотографиям на стене. Он казался таким... домашним, что ли. Таким уместным здесь. Антон оглядел его с ног до головы. Ромка был в простой чёрной футболке и потрёпанных джинсах — видимо, переоделся перед выходом. Волосы всё ещё были влажными от снега, и одна прядь упрямо падала на лоб. — Будешь есть? — спросил Антон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ромка перевёл на него взгляд, и в глазах его заплясали смешинки. Казалось, он уже полностью освоился, справился с волнением и теперь чувствовал себя как рыба в воде. — А чего моя принцесса сделает, то и буду, — ответил он с нагловатой улыбкой, но в глазах светилось столько тепла, что Антон понял — это не издевка, это игра. Он почувствовал, как щёки заливает краской. Принцесса! Ну надо же, блин, так сказануть! — Какая я тебе нахрен принцесса? — возмутился Антон, но возмущение вышло каким-то совсем несерьёзным, и он сам это понял. Ромка уже откровенно смеялся, глядя на его смущение. Антон шагнул к нему и быстро, почти неуловимо, щёлкнул его по носу. — Ай! — Ромка отмахнулся, продолжая смеяться. — Больно же! — Ничего, — усмехнулся Антон. — Переживешь. Будешь знать, как обзываться. — Да это не я обзываюсь, — Ромка потёр ушибленный нос, но глаза его сияли. — Это вас, Антон Борисович, за глаза Белоснежкой все называют. Честное слово! Антон закатил глаза к потолку и надул губы, изображая обиду. Надо же, Белоснежка. Он и не знал. Хотя, если подумать, мог бы догадаться — с его светлыми, почти белыми волосами только этого и стоило ожидать. Он посмотрел на Ромку и замер. Тот стоял в полумраке прихожей, освещённый только тусклым светом маленького светильника. Снежинки на его волосах уже растаяли, но влажные пряди всё ещё блестели. Глаза его — тёплые, почти карие в этом свете — смотрели на Антона с таким обожанием, что у того перехватило дыхание. Самый милый человек на земле. Самый красивый. Самый родной. — Ты чего? — спросил Ромка, заметив его взгляд. Антон тряхнул головой, выныривая из наваждения. — Ничего, — сказал он мягко. — Так, задумался. Ромка хмыкнул, но переспрашивать не стал. — Слушай, — Антон решил сменить тему, пока снова не утонул в этих глазах. — Есть варёная картошка с куриной грудкой. Будешь? Ромка кивнул, и они направились на кухню. Антон шёл первым, чувствуя спиной взгляд Ромки. И от этого взгляда по позвоночнику бежали мурашки. На кухне было тепло и уютно. Горел верхний свет, на столе стояла тарелка с хлебом, чайник ещё хранил остатки тепла. Антон засуетился, доставая кастрюлю с картошкой, тарелку с грудкой, накладывая всё в глубокую миску. — Садись, — кивнул он на стул. Ромка послушно сел, положил локти на стол и уставился на Антона с таким видом, будто тот делал что-то невероятно важное. — Чего смотришь? — спросил Антон, ставя перед ним миску. — Смотрю, какой ты хозяйственный, — усмехнулся Ромка. — Прямо муж на выданье. — Заткнись и ешь, — беззлобно ответил Антон, садясь напротив. Ромка взял вилку, отломил кусок хлеба и принялся за еду. Антон смотрел, как он ест — жадно, но аккуратно, стараясь не чавкать, и в груди разливалось что-то тёплое, почти материнское. — Вкусно? — спросил он. — Ага, — с набитым ртом ответил Ромка. — Сам готовил? — Сам. — Молодец, — Ромка подмигнул ему. — Хорошая жена из тебя получится. — Рома! — возмутился Антон, но не выдержал и рассмеялся. Ромка рассмеялся следом, и кухня наполнилась их смехом — лёгким, счастливым, свободным. Впервые за долгое время Антон чувствовал себя по-настоящему живым. Ромка ел с таким аппетитом, будто не кормили его неделю. Впрочем, Антон уже знал, что дома у него не всегда есть нормальная еда, и эта мысль снова кольнула где-то под сердцем. Но он не подал вида — только пододвинул тарелку с курицей поближе и отвернулся к плите, делая вид, что занят важным делом. Чайник зашустел, заворчал, выпуская первые струйки пара. Антон прислонился бедром к столешнице, скрестил руки на груди и смотрел на Ромку. Тот сидел за столом, уплетал картошку и, кажется, чувствовал себя вполне свободно. По крайней мере, делал вид. — Не торопись так, — усмехнулся Антон. — А то подавишься. Еды много, никто не отнимет. Ромка поднял на него взгляд, прожевал и довольно улыбнулся. — Вкусно, — сказал он просто. И в этом «просто» было столько тепла, что Антон почувствовал, как щёки снова начинают гореть. — Ешь, раз вкусно. — А ты? — Ромка кивнул на пустую тарелку перед Антоном. — Не будешь? — Я уже ужинал, — соврал Антон. На самом деле он только какао пил, но сейчас кусок в горло не лез — от волнения, от радости, от всего сразу. Чайник закипел, засвистел, и Антон ловко снял его с плиты, залил кипятком две кружки с заваркой. Поставил заварник на стол, придвинул поближе к Ромке. — Сам наливай, сколько хочешь. Ромка кивнул, но не торопился. Дожевал картошку, отодвинул тарелку и, наконец, расслабился. Откинулся на спинку стула, вытянул ноги под столом и смотрел на Антона так, будто видел его впервые. Или наоборот — всю жизнь знал. — Что? — не выдержал Антон. — Ничего, — Ромка улыбнулся краешком губ. — Просто смотрю. Вы... то есть ты... такой домашний, что ли. В школе ты другой. Антон усмехнулся. — В школе я при исполнении. А дома — просто человек. Со своими тараканами. — Тараканы есть у всех, — философски заметил Ромка. — У меня вообще целый зоопарк. Они рассмеялись. Легко, свободно, будто и не было всего этого дня, будто они всегда вот так сидели на кухне и разговаривали. И разговор пошёл сам собой. Темы сменялись одна за другой — словно они перебирали старые пластинки, пытаясь найти ту самую, любимую. Говорили о школе, о книгах, о музыке. Ромка рассказывал про своих пацанов, про их компанию, про то, как они тусуются за гаражами и какие глупости иногда творят. Антон слушал и улыбался — потому что в этих рассказах Ромка был живым, настоящим, не тем дерзким хулиганом, которого все боялись, а обычным парнем, который просто пытается выжить в этом мире. Неловкость, которая висела в воздухе у порога, постепенно таяла. Осталась только спокойная, тёплая атмосфера, какой и должен быть вечер в хорошей компании. В какой-то момент Антон вспомнил про Игоря. — Слушай, — спросил он, наливая себе чай. — А вы с Будаевым давно дружите? Я смотрю, вы не разлей вода. Ромка оживился. Глаза его загорелись, и он подался вперёд, опираясь локтями о стол. — С Бяшей? Да мы с детства. Ещё с пелёнок, можно сказать. Наши дома рядом, матери знакомы, вот и мы с ним как братья. — Воу… так давно? — Да сколько себя помню, — Ромка задумался, припоминая. — Лет с пяти, наверное. Сначала просто во дворе играли, потом в школе вместе, ну и понеслось. Он взял кружку, отхлебнул чай и продолжил, с явным удовольствием рассказывая о друге: — Бяша — это вообще золото, а не человек. Он всегда за меня. Сколько раз выручал — я даже таких чисел не знаю. И я за него тоже всегда, если вдруг че, то сразу первый. Если надо порешать какие-то вопросы или с кем-то разобраться, я всегда рядом. У нас так заведено: мы своих не бросаем. Антон слушал и улыбался. В этом было что-то трогательное — такая преданность, такая верность. Редкое качество в наши дни. — А ссорились когда-нибудь? — спросил он. Ромка хмыкнул, отставил кружку. — Было дело. Один раз серьёзно поссорились. Аж два месяца не разговаривали. — Из-за чего? Ромка замялся, покрутил в пальцах сахарницу, потом всё же решился рассказать. — Это ещё в шестом классе было. К нам новенький перевёлся. Антон его звали, только я фамилию забыл. Вроде Третьяков. Ну, Антошка-тёзка твой, короче. Антон удивлённо поднял бровь, но промолчал, давая продолжить. — И он мне сразу понравился, — Ромка слегка смутился, но продолжил. — Не в смысле так, а как пацан. Нормальный вроде, весёлый. Я начал его с собой везде таскать, в компанию вводить, со всеми знакомить. Думал, свой человек будет. Он замолчал, вспоминая. На лице его появилось какое-то сложное выражение — смесь злости и сожаления. — А Бяше это не понравилось. Он ревновать начал. Говорил: «Ты с ним больше времени проводишь, чем со мной». Я отмахивался, думал — ерунда. А оно всё копилось. И в итоге мы поссорились. Сильно. Даже подрались. Антон представил эту картину — два шестиклассника, которые выясняют отношения из-за дружбы, и внутри что-то ёкнуло. — И чем кончилось? — спросил он тихо. Ромка усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — А кончилось тем, что тот Антошка оказался гнидой. Самой настоящей крысой. Он за моей спиной начал стучать. Сначала учителям — рассказывал, что мы после уроков делаем, где курим, какие пакости творим. А потом и дебилам из параллели слил кое-какую информацию. Из-за него у меня потом большие проблемы были. Антон нахмурился. — И что вы сделали? Ромка посмотрел на него, и в глазах его мелькнуло что-то тёмное, но быстро ушло, сменившись лёгкой улыбкой. — А ничего особенного. Просто когда припекло, Бяша пришёл. Хотя мы не общались два месяца. Пришёл и сказал: «Давай разбираться». И мы разобрались. Вместе. Как раньше. — А тот парень? — А тот парень перевёлся, — Ромка пожал плечами. — Уехал из посёлка так же быстро, как и приехал. До сих пор не знаем, куда. Антон смотрел на него с удивлением. Эти двое, такие разные, такие хулиганистые — а в них столько верности, столько настоящей, мужской дружбы, что позавидовать можно. — Ну надо же, — сказал он задумчиво. — Даже такое можете. А че вы такого сделали, что бедолаге аж переехать пришлось? Ромка, который как раз отхлебнул чай, поперхнулся, закашлялся и уставился на Антона круглыми глазами. В них плескалось такое выражение, будто его застали за чем-то постыдным. — Ну... — протянул он и вдруг стал каким-то смущённым, почти стыдливым. — Это... короче... Мы на чаепитие классное ему в сок водки подмешали. Антон поперхнулся уже сам. — Чего? — Ну, подмешали, — Ромка почесал затылок. — А он выпил и не заметил. Опьянел до одури, сам себя не контролировал. А мы Смирновой сказали, что ему помощь нужна. Ну, Катьке. Антон замер. — И она подошла? — Ага, — Ромка вздохнул. — Подошла, а он её давай лапать. Она сразу завизжала, убежала к маме. А Лилия Павловна потом ему чем-то угрожала. Ему, видимо, страшно стало, вот и перевёлся. На секунду в кухне повисла тишина. А потом Антон расхохотался. Он смеялся громко, от души, запрокинув голову. Ромка смотрел на него сначала удивлённо, а потом и сам начал улыбаться. — Ты чего? — спросил он. — Да вы даёте! — выдохнул Антон, вытирая выступившие слёзы. — Ну вы и.. я даже слово подобрать не могу! А эта Лилия Павловна... она везде, оказывается, успевает! Во всех скандалах участвует! Ромка хмыкнул. — А то. Она у нас местная звезда. Без неё ни одна драма не обходится. Они посмеялись ещё немного, и Антон, наконец успокоившись, заметил, что чайник остыл. Он подошёл к плите, снова включил газ, поставил чайник. — Будешь ещё чай? — спросил он, оборачиваясь. — Ага. Антон снял кипящий чайник, залил свежий кипяток в кружки, поставил заварник на стол. Потом забрал у Ромки пустую тарелку, отнёс в раковину и, открыв верхний шкафчик, достал вазочку с конфетами и пачку печенья. — Вот, — сказал он, ставя всё на стол. — У меня тут, правда, небогато, но что есть — всё твоё. Ромка посмотрел на конфеты, потом на Антона. В глазах его было столько тепла, что у Антона снова перехватило дыхание. — Спасибо, — сказал Ромка тихо. Антон улыбнулся, сел напротив и взял свою кружку. — Не за что, Ром. Не за что. Ромка взял конфету, развернул фантик и отправил её в рот. За ней последовала вторая, потом третья. Антон смотрел на это с лёгкой усмешкой — видимо, парень действительно давно не ел сладкого. Конфеты исчезали одна за другой с поразительной скоростью. Антон тоже взял себе парочку. Разворачивая шоколадную обёртку, он задумчиво посмотрел на Ромку и задал вопрос, который крутился у него в голове с самого начала их разговора: — Слушай, Ром... А ты всё рассказываешь Игорю? Ну, есть у вас секреты друг от друга или ты ему вообще всё выкладываешь? Ромка замер с конфетой в руке. Он сразу понял, к чему этот вопрос. Пальцы его дрогнули, он отложил конфету на стол и поднял глаза на Антона. Взгляд его стал серьёзным, почти взрослым. — Нет, — сказал он твёрдо. — От Бяши у меня секретов нет. Никаких. Антон почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. — То есть... — начал он, но Ромка перебил. — Я ему про свои чувства к тебе рассказал. Давно ещё. Месяцев восемь назад, наверное. Когда только понял, что со мной что-то не так. Антон сглотнул. Восемь месяцев. Ромка носил это в себе почти год. — А про нас? — спросил он тихо. — Про то, что мы... ну, сегодня? Ромка кивнул. — И про это тоже. Он же в коридоре ждал, пока я у тебя был. Я ему потом всё рассказал. По дороге. Антон молчал, переваривая информацию. Потом Ромка добавил, глядя ему прямо в глаза: — Но ты не бойся. Бяша — он могила. Он никому никогда ничего не расскажет. Я за него головой ручаюсь. Антон потёр виски. То ли задумчиво, то ли устало. Он не ожидал, что всё так обернётся. Он и с Ромкой-то начал отношения на свой страх и риск, переступая через все мыслимые и немыслимые запреты. А тут ещё и Будаев в курсе. Будаев, который хоть и друг Ромки, но всё же ученик, всё же посторонний человек. Он поднял глаза на Ромку. Посмотрел долгим, изучающим взглядом. — Я тебе верю, — сказал он наконец. — Правда, верю. Но давай ты ему не будешь рассказывать подробности? Никакие. Ни про то, как мы здесь сидим, ни про что. Это небезопасно, Ром. Для тебя. Для меня. Для нас обоих. Ромка опустил голову, коротко кивнул. — Угу, — выдохнул он. И в кухне повисла тишина. Та самая неловкая тишина, которая возникала между ними сегодня уже не раз. Каждый думал о своём. Ромка — о том, правильно ли сделал, что рассказал Игорю. Антон — о том, во что они ввязались и чем это может закончиться. Секунды тянулись бесконечно долго. Антон чувствовал, как напряжение снова заполняет пространство, и понимал: надо срочно что-то сделать, сказать, разрядить обстановку. Иначе этот вечер пойдёт под откос. — Слушай, — вдруг сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринуждённо. — А ты уже видел новый фильм? «От заката до рассвета» называется. Недавно вышел. Ромка поднял голову, и в глазах его вспыхнул живой интерес. — Слышал про него, — ответил он, и в голосе зазвучало оживление. — Пацаны говорили, что там какие- то бандиты в Мексике и вообще жесть. Но я не смотрел. — Почему? Ромка пожал плечами. — Кассеты нет. И посмотреть негде. Дома... ну, ты знаешь. Личного пространства ноль. А в кино не потащишься — денег нет. Антон почувствовал укол жалости, но быстро спрятал его под тёплой улыбкой. — А у меня есть кассета, — сказал он. — Недавно купил, но всё никак не соберусь посмотреть. Хочешь, вместе сейчас глянем? Ромка замер. На щеках его проступил лёгкий румянец, но глаза засияли. — Серьёзно? — переспросил он. — Можно? — Можно, — кивнул Антон. — Если хочешь, конечно. — Хочу! — выпалил Ромка и тут же смутился своей поспешности. Антон рассмеялся. — Тогда быстрее допиваем чай и идём в комнату. Я покажу тебе, где у меня видеодвойка стоит. Чай допили быстро. Очень быстро. Ромка буквально влил в себя остатки, Антон едва успевал за ним. Потом Антон собрал кружки, сполоснул их под краном, убрал конфеты и печенье обратно в шкафчик — на всякий случай, чтобы не рассыпать, если мыши заведутся, хотя никаких мышей у него отродясь не было. — Идём, — сказал он, вытирая руки. Ромка поднялся, и они вышли из кухни. Антон провёл его по коридору мимо ванной, мимо своей гостиной, и открыл дверь в спальню, которая одновременно служила ему комнатой для отдыха и домашним кинотеатром. Ромка переступил порог и замер. Комната была небольшой, но очень уютной. Вдоль одной стены тянулся стеллаж с книгами — аккуратно расставленными, без пылинки. Напротив стоял старый, но добротный диван, застеленный пледом. В углу приютился письменный стол с настольной лампой, на стене висели постеры с классическими фильмами. И конечно, главное сокровище — видеодвойка, подключённая к небольшому телевизору, и стопка кассет рядом. — Них…ничего себе, — выдохнул Ромка, оглядываясь. — У тебя тут... как в музее. Всё так чисто, красиво. И книг сколько! — Люблю читать, — пожал плечами Антон, скрывая довольную улыбку. — Нравится? — Ага, — Ромка прошёл вглубь комнаты, провёл пальцем по корешкам книг. — У меня дома такого никогда не было. Антон подошёл к видеодвойке, покопался в кассетах и извлёк заветную коробку с вампирской мордой на обложке. — Вот она. Сейчас поставлю. Он вставил кассету, включил телевизор, настроил — дело нескольких секунд. Потом обернулся к Ромке и кивнул на диван. — Располагайся. Я сейчас свет выключу. Ромка не заставил себя ждать. Он стянул с себя футболку, оставшись в одной майке — в комнате было тепло — и забрался на кровать с ногами. Подмял подушку под голову, устроился поудобнее и уставился на телевизор в ожидании. Антон выключил верхний свет, оставив только маленький торшер в углу, и тоже забрался на кровать. Рядом с Ромкой. Кровать был не очень широкой, так что между ними оставалось совсем немного места. Антон чувствовал тепло, исходящее от Ромки, слышал его дыхание. И от этого по коже бежали мурашки. Фильм начался. Сначала было просто интересно. Ромка комментировал происходящее, изредка задавал вопросы, Антон отвечал. Потом оба замолчали, увлёкшись сюжетом. Стрельба, мексиканские пейзажи — всё это захватывало, но Антон ловил себя на том, что смотрит не столько на экран, сколько на Ромку. На то, как свет от телевизора падает на его лицо. Как он хмурится в напряжённые моменты. Как улыбается, когда герои шутят. Где-то на середине фильма Антон почувствовал лёгкое прикосновение. Ромка уткнулся лицом ему в плечо. Просто прильнул, как ребёнок, ищущий тепла. А потом его рука робко, неуверенно легла Антону на талию, обхватывая её. Антон замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее. Это было так неожиданно, но так... правильно. Он покосился на Ромку. Тот лежал с закрытыми глазами, дыхание его стало ровным и глубоким. — Ром? — тихо спросил Антон. — Ты уснул, что ли? Ромка пошевелился, но глаз не открыл. — Не уснул ещё, — ответил он сонным голосом. — Но спать я у тебя буду. Антон усмехнулся. В этом заявлении было столько детской непосредственности, что он не смог сдержать улыбку. Он протянул руку и погладил Ромку по голове, перебирая мягкие волосы. — Спи, — сказал он тихо. — Никто тебя не гонит. Ромка что-то пробормотал в ответ и затих. Антон ещё немного посидел, глядя на экран, но фильм уже не шёл. Все мысли были о том, кто лежит рядом. О том, как хрупко это счастье. О том, что будет завтра. Минут через десять он осторожно, стараясь не разбудить Ромку, высвободился из его объятий. Встал, выключил телевизор и видеодвойку. Комната погрузилась в полумрак. Он вернулся на кровать, опустился на колени рядом с Ромкой. Посмотрел на него — спящего, расслабленного, такого беззащитного. Наклонился и поцеловал его в губы. Легко, едва касаясь, чтобы не разбудить. Потом лёг рядом, обнял Ромку, притягивая к себе. Тот во сне прижался ближе, что-то прошептал и снова затих. Антон закрыл глаза. Впервые за долгое время он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Рядом с ним был человек, который нуждался в нём. Который доверял ему. Который любил его. И плевать, что будет завтра. Сегодня есть этот момент. Эта ночь. Это тепло. С этими мыслями Антон провалился в сон. _______________________________________ Будильник зазвенел резко и неожиданно, врываясь в утреннюю тишину квартиры противной трелью. Антон протянул руку, нащупал ненавистный аппарат на тумбочке и нажал на кнопку, прекращая этот кошмар. Шесть утра. Темень за окном, только фонари тускло освещают заснеженную улицу. Самое время вставать и собираться в школу. Антон перевернулся на спину, собираясь продрать глаза, и вдруг почувствовал рядом тепло. Чьё-то дыхание, чьё-то тело, прижавшееся к нему во сне. Он замер. Сердце на секунду остановилось, а потом забилось быстрее. Рядом с ним на кровати лежал Ромка. Спросонья Антон не сразу понял, что происходит. Где он? Что за человек рядом? А потом воспоминания вчерашнего вечера накрыли тёплой волной — фильм, объятия, поцелуй перед сном, этот сладкий момент, когда они уснули вместе. Антон выдохнул и расслабился. Ну да, всё правильно. Ромка остался. Ромка здесь. В этот момент Ромка зашевелился, приподнял голову и посмотрел на него сонными, ещё не проснувшимися глазами. — М-м-м?… — промычал он вопросительно. Антон улыбнулся и погладил его по голове. — Доброе утро, — сказал он тихо, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Ты рано встал. Поспи ещё, я тебя потом разбужу. Ромка моргнул пару раз, переваривая информацию. Потом, видимо, решил, что предложение более чем разумное, и рухнул обратно на подушку, как подкошенный. Даже не просто лёг, а именно рухнул — всем телом, грузно, будто силы его покинули в ту же секунду. Отвернулся на другой бок, уткнулся носом в подушку и почти сразу задышал ровно — то ли уснул снова, то ли впал в какое-то полусонное состояние. Антон усмехнулся. Легко с ним, когда он такой — не спорит, не выделывается, просто слушается. Жаль, в школе так не бывает. Он сел на диване, потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Потом встал, аккуратно поправил одеяло, которым они укрывались ночью, и на цыпочках вышел из комнаты. В ванной было прохладно и пахло свежестью. Антон включил свет, посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала на него смотрел взлохмаченный, заспанный, но почему-то очень счастливый человек. Глаза блестели, на губах застыла глупая улыбка. — Дурак, — сказал он своему отражению, но беззлобно, даже ласково. Он умылся холодной водой — чтобы взбодриться, почистил зубы, причесался. Привёл себя в порядок настолько, насколько это возможно в шесть утра. Потом вышел из ванной и направился на кухню. Включил свет, поставил чайник, достал сковородку. Яйца, молоко, соль — всё, что нужно для нормального завтрака. Антон работал быстро, почти на автомате, но мысли его были далеко. Там, в комнате, где спал Ромка. Он думал о том, как приятно было засыпать вчера. Чувствовать рядом чужое тепло, слышать ровное дыхание, ощущать, как рука Ромки лежит на его талии. Это было...приятно. Так приятно, как не было никогда в жизни. Сковородка зашипела, выплёскивая масло. Антон перевернул омлет лопаткой, поправил форму. На две порции — себе и Ромке. Он представил, как они сейчас будут завтракать вместе. Как Ромка будет сидеть напротив, сонный, взлохмаченный, но такой родной. Как они будут пить чай и разговаривать ни о чём. И от этой картинки внутри разливалось тепло. Омлет был готов через десять минут. Антон разложил его по двум тарелкам, поставил на стол хлеб, масло, налил чай в кружки. Всё готово. Осталось только разбудить соню. Он прошёл в комнату. Ромка лежал там же, где и остался — на боку, подмя под себя подушку, уткнувшись носом в одеяло. Волосы его торчали в разные стороны, майка задралась, открывая полоску живота, и Антон поймал себя на том, что засмотрелся. — Ром, — позвал он тихо. — Вставай. Завтрак готов. Никакой реакции. Антон подошёл ближе, сел на край дивана. Потрогал Ромку за плечо, потормошил и погладил. — Ром, поднимайся. Есть будем. Ромка что-то промычал, но не пошевелился. Антон улыбнулся, наклонился и чмокнул его в висок. Легко, невесомо, почти не касаясь. — Вставай, соня, — сказал он громче. Ромка вздрогнул, приоткрыл один глаз. Посмотрел на Антона мутным, непонимающим взглядом. Потом второй глаз открылся, и в них начало появляться осознание. Он сел на кровати — точнее, попытался сесть. Получилось криво, он опёрся на руку и уставился на Антона сонным, но уже привычно нагловатым взглядом. — И это всё? — спросил он хрипло со сна. — Одним поцелуем меня не разбудишь. Тут надо серьёзнее. Антон замер, уставившись на него. Наглость Ромки не переставала его удивлять. Но в то же время... это было чертовски мило. Он усмехнулся, протянул руку, взял Ромку за подбородок, поворачивая его лицо к себе. Посмотрел в эти глаза — ещё сонные, но уже с хитринкой — и потянулся к губам. Поцелуй вышел совсем не таким, каким он его задумывал. Антон хотел просто чмокнуть, просто обозначить, что утро началось. Но Ромка, кажется, имел на этот счёт другие планы. Уже через пару секунд Антон почувствовал чужой язык, который сплёлся с его собственным в каком-то сумасшедшем, жадном танце. Ромка целовал его так, будто хотел проглотить, будто не мог насытиться, будто это их последняя встреча. Хотел ли Антон отстраниться? Нет. Ни на секунду. Он отвечал с той же страстью, притягивая Ромку ближе, запуская пальцы в его спутанные волосы, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Поцелуй длился долго. Очень долго. Минуту, две, три — Антон потерял счёт времени. Вокруг не существовало ничего, кроме этих губ, этого дыхания, этого тепла. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Ромка смотрел на него с победным блеском в глазах, Антон чувствовал, как щёки заливает краской. — Много ты себе позволяешь, Пятифанов, — сказал он в шутку, стараясь скрыть смущение. Ромка усмехнулся и ответил в том же тоне: — А ты, Антон Борисыч, ещё много чего не видел. И это только потому, что у меня самообладание хорошее. Антон поперхнулся воздухом. Щёки его вспыхнули ещё сильнее, он почувствовал, как жар разливается по всему телу. Намёк был более чем прозрачный, и от этого в голове начали возникать совсем уж неприличные картинки. Он прокашлялся, отводя взгляд. — Завтрак на кухне, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Иди ешь, пока не остыло. И быстро вышел из комнаты, чувствуя спиной взгляд Ромки. На кухне он рухнул на стул и уставился в свою тарелку. Мысли разбегались, как тараканы. Точно ли Ромка имел в виду то, о чем Антон подумал? А главное — что он, Ромка, себе позволяет в мыслях? Антон поймал себя на том, что представляет, как они… черт, нет! — Твою мать, — выдохнул он и схватился за вилку, чтобы хоть чем-то занять руки. Он начал есть, но вкуса не чувствовал. Перед глазами стоял Ромка, его улыбка, его глаза, его слова. И от этого внутри всё переворачивалось. Минут через пять на кухню вошёл Ромка. Уже более-менее проснувшийся, но всё ещё лохматый и сонный. Он плюхнулся на стул напротив Антона и с аппетитом набросился на омлет. Какое-то время они ели молча. Только вилки звенели о тарелки да чайник тихо шипел на плите. — Слушай, — вдруг сказал Ромка, прожевав. — А как мы в школу пойдём? Вместе нельзя — спалимся. Вопросы начнутся. Увидят же нас. Антон поднял на него глаза. На лице Ромки читалась искренняя озабоченность, и от этого стало тепло — он переживает, значит, не всё равно. — Я уже думал об этом, — ответил Антон. — Сделаем так: я оставлю тебе ключи. Посидишь здесь, посмотришь телевизор, поешь ещё, если хочешь. А в школу придёшь ко второму уроку. Первый у тебя всё равно мой, русский. Я тебе пропуск не поставлю, не переживай. Ромка удивлённо поднял брови. — А не спалимся? Учителя же спросят, где я был. — Спросят, — согласился Антон. — Но ты скажешь, что проспал. Это же обычное дело для тебя, никто не удивится. А я, если что, подтвержу, что ты потом пришёл и отработал. Ну, типа, после уроков. Ромка усмехнулся. — Хитро. — Приходится, — пожал плечами Антон. Они доели завтрак, и Антон начал собираться. Надел рубашку, галстук — всё как положено. Ромка сидел на стуле и наблюдал за ним, и в этом взгляде было столько тепла, что Антону не хотелось уходить. — Ключи, — напомнил он сам себе, доставая из ящика запасной комплект. Положил на стол перед Ромкой. — Вот. Когда пойдёшь, запри дверь и кинь в почтовый ящик. Я потом заберу. Ромка кивнул, взял ключи, покрутил в пальцах. — А если я всё тут разнесу? — спросил он с хитринкой. — Попробуй только, — усмехнулся Антон. — Я тебя лишу кое-чего. Они рассмеялись. Антон подошёл к двери, обулся, надел куртку. На пороге обернулся. — Ну, я пошёл. Ты это... не скучай. — Не буду, — пообещал Ромка. — Иди уже, Белоснежка, а то опоздаешь. Антон закатил глаза, но улыбнулся. Вышел на улицу, закрыл за собой дверь. И в ту же секунду почувствовал, как внутри разливается пустота. — Блять, — выдохнул он, подходя к забору. — Приехали… Ромка остался один. Он посидел за столом ещё минут пять, допивая чай и тупо глядя в стену. Потом встал, отнёс посуду в раковину, сполоснул. Машинально, не думая. И тут до него дошло: он один в чужом доме. В доме Антона.  Любопытство зашевелилось где-то внутри. Ромка вышел из кухни и начал бродить по комнатам, разглядывая всё с жадным интересом. В спальне он уже был — здесь они смотрели фильм и уснули. Но сейчас, при свете дня, комната выглядела иначе. Книжный стеллаж притягивал взгляд — Ромка подошёл, провёл пальцем по корешкам. Пушкин, Лермонтов, Достоевский, какие-то совсем непонятные фамилии. Много, очень много книг. Ромка представил, как Антон сидит вечерами в кресле, читает, поправляет очки — и картинка получилась такой тёплой, что у него защемило в груди. Он прошёл дальше, заглянул в гостиную. Аккуратно заправленный покрывалом диван, на тумбочке стопка книг и очки в футляре. Ромка взял их, покрутил в руках, примерил. Всё расплылось перед глазами — идиот, конечно, у него-то зрение нормальное. Он положил очки на место. В шкафу висели рубашки — аккуратно выглаженные, развешанные по цветам. Ромка потрогал ткань, понюхал. Пахло свежестью и чем-то неуловимо Антоновским. Он вышел из гостиной и направился в ванную. Здесь тоже было чисто и аккуратно — полотенца сложены стопкой, зубные щётки в стаканчике (одна — его, Антонова, вторая — новая, видимо, для Ромки положил), на полочке одеколон и бритвенные принадлежности. Ромка открыл аптечку, заглянул внутрь — просто из любопытства. Таблетки, бинты, пластыри, какие-то баночки. Всё по полочкам, всё подписано. Антошка — тот ещё педант. Он вернулся в спальню, плюхнулся на кровать и огляделся. Здесь было так уютно, так спокойно. Не то что у них дома — вечный бардак, запах перегара, крики. Здесь хотелось остаться навсегда. Ромка взял пульт, включил телевизор. Полистал каналы — ничего интересного. Выключил. Подошёл к окну, посмотрел на улицу. Снег всё шёл, заметая следы. Где-то там, в этой белой круговерти, сейчас шёл в школу Антон. Один. Без него. — Скучаю уже…, — признался Ромка сам себе и усмехнулся своей дурацкой влюблённости. Он вернулся на диван, лёг, уткнулся в подушку. Пахло Антоном. Тем самым запахом, который он запомнил ещё вчера, когда они уснули в обнимку. Ромка закрыл глаза и провалился в лёгкую дрёму. До второго урока ещё было время, и он собирался провести его с пользой — просто лежать и думать о счастье. _______________________________________ Ромка продремал на диване ещё около часа. Телевизор работал фоном, но он его не смотрел — просто лежал, уткнувшись носом в подушку, которая пахла Антоном, и думал о всякой ерунде. О том, какой у Антона уютный дом. О том, как они целовались. О том, что будет дальше. Вставать не хотелось категорически. Но часы на стене неумолимо тикали, приближая время второго урока. Ромка вздохнул, поднялся, натянул вчерашнюю одежду — футболку, джинсы, носки — и подошёл к двери. Ключи лежали на столе, где их оставил Антон. Ромка взял их, покрутил в пальцах. Надо бы кинуть в почтовый ящик, как договаривались. Но рука не поднялась. Он хотел вернуть их лично. Увидеть Антона ещё раз, пусть даже в школе, пусть мельком. Услышать его голос. Поймать взгляд. Он сунул ключи в карман и вышел, тщательно заперев дверь. На улице всё так же падал снег. Ромка шёл к школе, глубоко засунув руки в карманы, и чувствовал, как внутри разливается странное, непривычное тепло. Он нёс в кармане ключи от квартиры Антона. Маленькие, металлические, но такие важные. Будто частичку его самого. В школу он зашёл уже после звонка. Второй урок только начался, и коридоры были пусты. Только где-то вдалеке слышались голоса учителей да шум из спортзала. Ромка поднялся на второй этаж, прошёл мимо кабинета физики, мимо лестницы и остановился у двери кабинета литературы. Он толкнул дверь и вошёл. И замер. Картина, открывшаяся ему, заставила сердце пропустить удар, а потом бешено заколотиться где-то в горле. Антон стоял у своего стола. Обычный, как всегда — в рубашке, с круглыми очками на носу, с усталым, но тёплым выражением лица. Но рядом с ним стояла Полина. Она была слишком близко. Слишком. Почти вплотную. И она поправляла волосы — этим своим дурацким, кокетливым жестом, который Ромка видеть не мог. И улыбалась. И что-то говорила, наклонив голову, глядя на Антона снизу вверх своими преданными глазами. В груди у Ромка что-то вспыхнуло. Жаркое, колючее, неприятное. Он сам не понял, что это, но ноги уже несли его вперёд. Он подошёл к ним, стараясь выглядеть максимально равнодушным. Остановился рядом, бросил взгляд на Полину и процедил сквозь зубы: — Слышь, Полина, не дури. Найди себе кого-нибудь помоложе. Полина закатила глаза так выразительно, что это мог бы заметить даже слепой. — С чего бы это, Пятифанов? — протянула она, не меняя позы. — Я вообще-то с учителем разговариваю. Тебя не касается. Антон открыл рот, чтобы осадить Ромку — наверное, сказать что-то про приличие и субординацию, — но его опередили. — Ой, Пятифанов, — раздался ехидный голос от доски. — Ты бы не разбрасывался такими словами. А то можно подумать, что ты кого-то из них ревнуешь. И вопрос только — кого именно. Ромка резко обернулся. У доски, прислонившись плечом к стене, стояла Катя Смирнова. И улыбалась своей мерзкой, довольной улыбкой. Ждала Полину, видимо. Внутри у Ромка всё похолодело. Он почувствовал, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, заливая щёки краской. Бросил быстрый взгляд на Антона — тот тоже побелел. Они оба поняли. Катя что-то заподозрила. Или просто бьёт наугад, но попала в самое больное место. — Пошла ты, Смирнова, — рявкнул Ромка, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Была бы ты пацаном, за свой базар уже получила бы давно. Занималась бы лучше своими делами, чем в чужие лезть. Катя не обиделась. Наоборот, улыбнулась ещё шире, с каким-то злорадным торжеством. — Ладно-ладно, — пропела она, отлепляясь от стены. — Пойдём, Полин. Потом вернёмся. А то тут атмосфера какая-то... напряжённая. Полина бросила на Ромку злой взгляд, но послушно направилась к выходу вслед за Катей. У двери она обернулась, посмотрела на Антона с каким-то странным выражением — то ли обидой, то ли надеждой — и вышла. Дверь закрылась. Ромка выдохнул, чувствуя, как колотится сердце. В классе уже начинали собираться ученики — пятиклашки, у которых должен был быть урок. Они шумно заходили, рассаживались по местам, галдели, не обращая внимания на учителя и странного старшеклассника у стола. Ромка стоял рядом с Антоном — слишком близко, но сейчас это было неважно. Антон повернулся к нему, наклонился почти к самому уху и прошептал так тихо, что никто бы не услышал: — Какого хера это сейчас было, Ром? Голос его звучал взволнованно, с нотками паники. Ромка тоже говорил тихо, почти не разжимая губ: — Мне не нравится, что она вокруг тебя вьётся. И мы к этому ещё вернёмся. Я сегодня зайду после уроков. Антон посмотрел на него. Взгляд у него был сложный — смесь удивления, тревоги и...чего-то еще? — Ладно, — выдохнул он. — Только... будь осторожен. Катя — та ещё змея. Ромка кивнул и уже собрался уходить, но Антон вдруг тихо добавил: — Игоря сегодня не будет. Заболел. Мать звонила, предупредила. Ромка угукнул, бросил последний взгляд на Антона и вышел из кабинета. В коридоре было пусто. Только эхо шагов да далёкие голоса из классов. Ромка прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Он постоял так минуту, собираясь с мыслями. Потом отлепился от стены и пошёл к лестнице. Надо было как-то дотянуть до конца уроков, а потом — разговор с Антоном. И этот разговор обещал быть непростым.