Три недели — и в новую жизнь.

После звонка с Бяшей Ромка долго лежал на кровати, глядя в потолок. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал бледные полосы на облупившиеся обои. Мать внизу, кажется, уже уснула — тихо, не слышно ни её голоса, ни этого Толика. Ромка ворочался, взбивал подушку, снова ложился. Мысли крутились вокруг одного — завтрашнего дня. « — Ну и что я ему скажу? — думал он глядя в темноту. — «Простите, Антон Борисович, я не хотел, чтобы так всё вышло. Не сдавайте меня никуда»? Или что?» Он представил этот разговор. Антон сидит за столом, смотрит поверх очков. А он, Ромка, стоит перед ним как нашкодивший щенок и мямлит что-то невнятное. Позорище. « — А если он скажет, чтобы я больше не приходил? — Ромка сжал кулаки. — Если скажет, что я ему противен? Что тогда?» Ответа не было. Только сердце колотилось где-то в горле, и в груди разливалось что-то тяжёлое, липкое, похожее на страх. « — Надо говорить правду… А какая правда? Что я... что я к нему чувствую? Что я думаю о нём каждую секунду? Что мне никто никогда не был нужен так, как он?» Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Антона — уставшее, с круглыми очками, с этой лёгкой улыбкой. Каким оно было в те вечера, когда они разговаривали. Каким стало в момент поцелуя — удивлённым, растерянным, но таким... живым. — Господи, — выдохнул Ромка. — Ну зачем? Он не понял, к кому обращается — к Богу, к Антону или к себе. — Ромка! Голос снизу прозвучал как гром среди ясного неба. Резкий, пьяный, наглый. — Ромка, поди сюды! Быстро! Толик. Ромка замер. Секунду полежал, надеясь, что показалось. Но голос повторился — громче, настойчивее. — Ты чё, оглох там, выродок? Иди сюда, я сказал! Ромка выругался сквозь зубы, встал с кровати. Накинул футболку поверх майки, сунул ноги в тапки и поплёлся вниз. На кухне горел тусклый свет. Толик сидел за столом в одних трусах — тех же самых, мятых, с вытянутыми коленками. Перед ним стояла пустая бутылка и грязная рюмка. Матери видно не было — наверное, уже в отключке где-то. — Чё надо? — буркнул Ромка, останавливаясь в дверях. Толик поднял на него мутные глаза. Рожа у него была красная, заплывшая, от него разило перегаром так, что в кухне можно было вешаться. — А надо, чтоб ты сгонял нам с матерью за водкой, — сказал он, растягивая слова. — Деньги есть. Давай, бегом. Ромка сжал зубы. Внутри всё закипело. — Вам уже хватит, — сказал он жёстко. — Напились уже. Никуда я не пойду. Толик медленно поднялся. Пошатнулся, схватился за стол, выпрямился. Взгляд у него стал тяжёлым, злым. — Ты чё сказал, щенок? — процедил он, приближаясь. — Я тебя, кажется, вежливо попросил. А если не хочешь, чтобы твоя мамка завтра с синяком под глазом щеголяла — побежишь как миленький. Он сунул Ромке в руку мятую купюру. — Сдачу оставишь себе. На, купи себе жвачку или ещё чего. И бегом, я сказал. Ромка смотрел на деньги, потом на Толика. Кулаки сжались сами собой. Всё внутри кричало: врежь ему, врежь, покажи, кто тут хозяин! Но мать. Мать дороже. Он молча развернулся, накинул куртку, сунул ноги в ботинки и вышел на улицу. Воздух ударил в лицо холодом, но Ромка почти не почувствовал. В голове гудело, в груди жгло. Он шёл быстро, почти бежал, сжимая в кармане мятую купюру. Ларёк тёти Мари работал до одиннадцати. Тётя Маря — пожилая женщина с вечно усталым лицом — продала ему бутылку, даже не спросив сколько лет. Ромку она знала давно, и поэтому продавала ему алкоголь лет с четырнадцати. Ну и что, что мелкий? Выручка же нужна. Ромка сунул сдачу в карман — мелочь, копейки — и поплёлся обратно. Дома он молча поставил бутылку на стол. Толик довольно осклабился, схватил её, налил себе полную рюмку. — Молодец, — сказал он, даже не глядя на Ромку. — А теперь вали отсюда, не мешай. Ромка ушёл к себе наверх. Остаток вечера он провёл за старой ручной приставкой, которую отжал в прошлом году у какого-то ботана из седьмого класса. Тот ныл, просил вернуть, но Ромка был непреклонен — приставка перешла в его собственность по праву сильного. Сейчас он сидел на кровати, вдавливая кнопки, и пытался забыться в игре. Машинка прыгала по экрану, собирала бонусы, но мысли были далеко. Он снова и снова прокручивал в голове завтрашний день. Что сказать Антону? Как смотреть ему в глаза? Он отложил приставку, закрыл лицо руками. Внизу было тихо. Наверное, мать с Толиком уже дрыхнут. Или она ушла к соседке. Или... Грохот разорвал тишину как бомба. Ромка подскочил на кровати. Снизу донёсся звон разбитой посуды, потом мат Толика, потом женский вскрик. Мать. Ромка вылетел из комнаты, скатился по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Влетел на кухню и замер. Мать лежала на полу, скрючившись, закрывая голову руками. Над ней возвышался Толик — пьяный, злой, с занесённой для удара ногой. — Ах ты сука! — орал он. — Я тебя сейчас! Суп ей варить, понимаешь, сложно! Я тебе покажу, как отказываться! — Твою мать! — рявкнул Ромка, бросаясь вперёд. Он встал между матерью и Толиком, загораживая её собой. Руки сжались в кулаки, сердце колотилось где-то в горле. — Ты чё, охренел?! — заорал он, глядя Толику в глаза. — Ты чё творишь, ублюдок?! Толик замер на секунду, уставившись на него мутными глазами. Потом его лицо перекосилось от злобы. — Ах ты щенок! — зарычал он и со всей дури врезал Ромке по лицу. Удар был сильный. Ромка пошатнулся, но устоял. В глазах потемнело, на губе выступила кровь. И тут внутри что-то оборвалось. Ромка размахнулся и ударил в ответ. Он не рассчитывал силу. Просто вложил в этот удар всё — всю злость, всю боль, всё унижение, которые копились годами. Кулак врезался Толику в челюсть с таким хрустом, что Ромка сам испугался. Толик охнул, пошатнулся, замахал руками и рухнул на пол. Затылок его с глухим стуком встретился с углом стола. Он замер. Ромка стоял над ним, тяжело дыша. Смотрел, как из-под головы Толика расползается тёмное пятно. Не кровь — просто тень? Или всё-таки кровь? — Рома... — раздался слабый голос снизу. Ромка очнулся. Опустился на колени рядом с матерью. — Мам, — выдохнул он. — Мам, ты как? Она смотрела на него испуганными глазами. Лицо у неё было заплаканное, на скуле наливался свежий синяк, губа разбита. Вся она была маленькая, жалкая, беззащитная. — Рома... — прошептала она. — Я просто... он попросил суп сварить, а я сказала, что нет сил... что устала... А он... — Тихо, тихо, — Ромка помог ей подняться. Она была лёгкая, как пушинка — худая, измождённая, почти невесомая. — Пойдём. Пойдём отсюда. Он увёл её из кухни, даже не взглянув на неподвижное тело Толика. Провёл в её комнату, усадил на кровать. Сам сел перед ней на корточки, взял её холодные, дрожащие руки в свои. — Мам, — сказал он тихо, глядя ей в глаза. — Всё хорошо. Я здесь. Я никому тебя не дам в обиду. Она смотрела на него и молчала. Только слёзы текли по щекам — крупные, частые, бесконечные. Ромка не выдержал. Он обнял её — крепко, как мог, прижимая к себе это худое, дрожащее тело. Она уткнулась лицом ему в плечо и затряслась в беззвучных рыданиях. — Тише, мам, тише, — шептал он, гладя её по голове, по спине, как маленькую. — Я здесь. Я с тобой. Никто тебя больше не тронет. Никогда. Она плакала, а он сидел рядом, обнимал её и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и горькое одновременно. Впервые за много лет он обнимал свою мать. Впервые за много лет она позволила себя обнять. — Прости меня, сынок, — прошептала она сквозь слёзы. — Прости, что так вышло. Прости, что я... — Тш-ш-ш, — перебил он. — Не надо. Не извиняйся. Ты ни в чём не виновата. Она всхлипнула, прижалась к нему крепче. — Я люблю тебя, мам, — сказал Ромка, и голос его дрогнул. — Слышишь? Я люблю тебя. И мы со всем справимся. Вместе. Она ничего не ответила. Только плакала и плакала, и Ромка чувствовал, как её слёзы пропитывают его футболку, добираясь до самого сердца. А где-то внизу, на кухне, лежал Толик. И Ромке было плевать — жив он или нет. Главное, что мать в безопасности. Главное, что она рядом. Они сидели так долго. Минуту, пять, десять. Пока мать не затихла, обессилев от слёз, и не уснула прямо у него на плече. Ромка осторожно уложил её на подушку, укрыл одеялом. Постоял над ней, глядя на её осунувшееся, всё в синяках, но такое родное лицо. — Всё будет хорошо. Обещаю. Он вышел из комнаты, прикрыв дверь, и спустился вниз. Толик лежал там же. Дышал — Ромка видел, как вздымается его грудь. Значит, жив. Ромка перешагнул через него и направился в свою комнату. С ним он разберется завтра.  ____________________ Будильник зазвенел ровно в семь утра — старые механические часы, которые Ромка где-то нашёл и приспособил вместо сдохшего электронного. Он протянул руку, хлопнул по кнопке и сел на кровати. Голова гудела, во рту было сухо, как в пустыне. Ночные события всплывали в памяти обрывками — Толик на полу, мать в слезах… Дальше Ромка уже не помнил — видимо, отрубился сразу, как голова коснулась подушки. Он встал, натянул штаны и пошёл проверять мать. В её комнате было тихо. Мать спала, свернувшись калачиком под старым одеялом. Лицо у неё было осунувшееся, синяк на скуле за ночь расплылся и потемнел, став почти чёрным. Но дышала она ровно, спокойно. Ромка постоял секунду, глядя на неё, потом тихо прикрыл дверь и спустился вниз. На кухне было пусто. Толика не было. Ни на полу, где он лежал вчера, ни за столом, нигде. Ромка прошёл в прихожую — грязные ботинки Толика исчезли, куртка с вешалки тоже. И противная вонючая шапка, которую он никогда не снимал, пропала. — Ушёл, — выдохнул Ромка, чувствуя, как с души падает камень. — Ну и слава богу. Он пошел в ванную, умылся холодной водой из-под крана, нашёл в холодильнике кусок хлеба и позавчерашнюю колбасу. Сделал несколько бутербродов, запил их кружкой чая — завтрак чемпиона, как говорил Бяша. Потом собрал портфель — кинул туда тетради, учебники, ручку, которая ещё писала. Посмотрел на себя в мутное зеркало в прихожей. Из зеркала на него смотрел парень с красными глазами, опухшим лицом и свежей ссадиной на скуле. — Красавец, — усмехнулся Ромка. — Снова модель номер один. Он вышел на улицу и зашагал в сторону школы. Дорога заняла минут двадцать, но за это время Ромка умудрился скурить три сигареты — одну за одной, нервно затягиваясь и бросая окурки в сугробы. Руки дрожали. В голове крутилось одно: как он сейчас зайдёт в класс, увидит Антона, посмотрит ему в глаза. — Только не ссы, Пятифанов, — бормотал он себе под нос. — Только не ссы. Школьный коридор встретил его привычным гулом и запахом хлорки. Ромка шёл, стараясь не смотреть по сторонам, но краем глаза видел, как на него оборачиваются. Ну и пусть. Он толкнул дверь кабинета литературы и вошёл. В классе было человек пять — те, кто всегда приходил пораньше. Катя Смирнова сидела на первой парте, делая вид, что читает книгу. Семён — на задней, ссутулившись и пряча заплывшее лицо за воротником куртки. Ещё пара девочек и один парень из их класса. И Антон. Он стоял у окна, как обычно, глядя на улицу. Услышав шаги, обернулся. Их взгляды встретились. У Ромки сердце пропустило удар. Антон выглядел... никак. Просто никак. Усталым, бледным, с тёмными кругами под глазами. Но когда он увидел Ромку, в глазах его мелькнуло что-то — обеспокоенность, тревога, может быть, даже облегчение. — Пятифанов, — сказал Антон, и голос его прозвучал ровно, хотя Ромка готов был поклясться, что он дрогнул. — Задержись сегодня после уроков. Надо поговорить. Ромка кивнул, буркнул: — Хорошо. Он уже направился к своей парте, когда раздался ядовитый голос Кати: — Ой, смотрите, Пятифанов явился! — протянула она, растягивая слова. — Исполнительный какой стал. Прямо по струнке ходит. Если так и дальше будет приказы недо-педагогов исполнять, так и до чушпана опуститься можно. Антон открыл рот, чтобы осадить её, но Ромка его опередил. Он даже не повернулся к Кате. Просто остановился посреди прохода и сказал, глядя прямо перед собой: — Из чушпанов выбраться всегда можно, Смирнова. А вот из крысятника — никогда. Так что ты уж там как хочешь, а я, пожалуй, рискну. Катя побагровела. Открыла рот, закрыла, снова открыла, но ничего не сказала — только надулась и демонстративно отвернулась к окну. В классе повисла тишина. А потом с задней парты раздался голос Семёна: — Слышь, Пятифанов, а на девочек лезть — это вообще не по-пацански. Ты бы полегче там. Ромка так и не повернулся. Он сел за свою парту, достал тетрадь и сказал, не глядя в сторону Семёна: — Сём, ты же больше не пацан. Или забыл, как в тебя по кругу харкали? Бывшие пацаны вообще молчат, когда с ними не разговаривают. Семён дёрнулся, как от пощёчины. На его и без того разбитом лице проступила краска, он открыл рот, но ничего не сказал — только вжал голову в плечи и уставился в парту. Антон смотрел на эту сцену, и на лице его появилась лёгкая, едва заметная усмешка. — Ладно, — сказал он, проходя к своему столу. — Хватит перепалок. Пятифанов прав — против него вам двоим и смысла идти нет. Всё равно внизу останетесь. Катя фыркнула, но промолчала. Семён тоже не рискнул ничего сказать. Ромка сидел, глядя в тетрадь, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Антон не просто не остановил его — он поддержал. Встал на его сторону. При всех. Когда звонок прозвенел и весь класс уже бы в сборе, Петров закрыл дверь в кабинет, сел за свой стол и сказал:  — Открываем тетради, — сказал Антон. — Записываем тему. Ромка послушно открыл ручку. И впервые за долгое время ему захотелось действительно писать, слушать, учиться. Ради того, чтобы этот человек за столом смотрел на него с одобрением. ___________________ Перемена после первого урока пролетела незаметно. Ромка сидел за партой, тупо глядя в одну точку, пока одноклассники шумели вокруг. Кто-то подходил, что-то спрашивал — он отвечал односложно, не вникая в смысл. Мысли были только об одном: "После уроков останься, надо поговорить". Что он скажет? Что сделает? Как посмотрит в глаза? Когда в класс заглянул Игорь, Ромка буквально подскочил с места. — Бяш, на пару слов, — бросил он, хватая друга за рукав. — Чё случилось? — удивился Игорь, но послушно поплёлся за ним. Они зашли в туалет на втором этаже — тот самый, где обычно курили, но сейчас там было пусто. Ромка проверил кабинки — никого. Только тогда он прислонился к стене и выдохнул. — Ну? — Игорь закурил, протянул пачку Ромке. Тот мотнул головой — не хотелось. — Короче, — начал Ромка, и голос его дрогнул. — Пока тебя не было, Антон сказал, чтобы я после уроков остался. Поговорить надо. Бяша присвистнул. — О как. — Вот тебе и "о как", — Ромка провёл рукой по лицу. — Я не знаю, че делать, Бяш. Что он хочет? Скажет, чтобы я больше не показывался ему на глаза? Что я ему противен? Что... — Тормози, — перебил Игорь. — Ты чего панику нагнетаешь? Ромка замолчал, глядя на него. — Слушай сюда, Пятифанов, — Бяша выпустил дым в приоткрытую форточку. — Я тебе как друг говорю. Ты сам подумай: зачем ему с тобой разговаривать, если ты ему противен? Вызвал бы к директору, и всё, на. А он — "после уроков останься". Значит, хочет именно поговорить, а не наказать. Ромка молчал, переваривая. — И ещё, — продолжил Игорь. — Я же видел, как он на тебя смотрит, когда ты не видишь. Он переживает. Реально переживает. Думаешь, просто так спросил меня, где ты, на? — Откуда ты знаешь? — глухо спросил Ромка. — Знаю, — твёрдо сказал Игорь. — И мне кажется, у вас это взаимно. Ну, то, что ты чувствуешь. Он тоже... ну, ты понял. Ромка поднял на него глаза. В них плескалась надежда пополам со страхом. — Думаешь? — Уверен, на, — соврал Игорь. Но соврал так убедительно, что сам почти поверил. Ромка выдохнул. Медленно, глубоко, будто сбрасывая с плеч тяжёлый груз. — Ладно, — сказал он. — Ладно. Спасибо, Бяш. — Не за что, — Игорь хлопнул его по плечу. — Ты главное не дёргайся, на. Будь собой. А там будь что будет. — Будь собой, — усмехнулся Ромка горько. — А если я сам не знаю, какой я? — Разберёшься, — философски заметил Бяша. — Пошли, звонок скоро. ____________________ Остаток дня тянулся бесконечно. Ромка сидел на уроках, но не слышал ни слова. Перед глазами плавали формулы, даты, фамилии — всё в кучу. Он смотрел на часы каждые пять минут, и стрелки, казалось, застыли на месте. На большой перемене они с Игорем курили за школой. Ромка выкурил две сигареты подряд, пока Бяша не отобрал пачку. — Хватит, — сказал он. — А то задымишься как паровоз, на. — Не могу я, — признался Ромка. — В голове каша, блять… — А ты не думай, — посоветовал Игорь. — Просто жди. Всё само решится. Легко сказать "не думай". Мысли лезли сами, назойливые, как мухи. Что он скажет? Как начнёт разговор? А вдруг Антон действительно просто хочет объявить, что отработки закончились и больше видеть его не желает? От этой мысли внутри всё холодело. На четвёртом уроке Ромку вызвали к доске. Он вышел, что-то мямлил, учительница по алгебре смотрела на него с недоумением, но двойку не поставила — видимо, вид у него был такой, что даже она пожалела. На пятом уроке он чуть не уснул, уткнувшись лицом в сложенные руки. Игорь толкал его локтем, шипел: "Не дрыхни, Пятифанов!", но Ромка всё равно проваливался в какое-то полузабытьё, где Антон улыбался, тянул к нему руки и... — Прозвенел звонок, на, — сказал Игорь, тряся его за плечо. — Вставай, соня. Ромка подскочил, огляделся. Класс пустел, ученики выходили в коридор. — Пора, — выдохнул он. — Иди, — кивнул Игорь. — Я рядом, если что, на. В коридоре постою. Ромка посмотрел на него с благодарностью. — Спасибо… — Иди уже. Ромка глубоко вздохнул, поправил съехавшую набок куртку и направился к кабинету литературы. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Но он шёл. Ромка толкнул дверь кабинета и вошёл. Внутри было тихо. Солнце уже садилось, и в окна лился тот самый декабрьский свет — холодный, бледный, почти призрачный. Антон стоял у окна, спиной к двери, и смотрел на улицу. Услышав шаги, он обернулся. Их взгляды встретились. У Ромки сердце пропустило удар. Антон выглядел... нервным. Да, именно так. Он провёл рукой по лицу, снял очки, протёр их о край рубашки — жест, который Ромка уже выучил как признак сильного волнения. Надел обратно, глубоко вздохнул. — Присядь, — сказал Антон, кивая на парты. Ромка послушно опустился на парту второго ряда. Не за первую парту, не близко — чуть поодаль. Чтобы сохранить хоть какую-то дистанцию. Чтобы не сорваться снова. Взгляд он отвёл — не мог смотреть в глаза. Смотрел куда-то в сторону, на доску, на стенд с портретами писателей, на свои руки, которые почему-то дрожали. Антон подошёл ближе. Остановился в паре метров. — Что у тебя с лицом? — спросил он тихо. — Это... это когда случилось? Ромка поднял голову. На секунду задумался — соврать или нет? Но врать Антону не хотелось. Никогда не хотелось. — Толик, — сказал он глухо. — Мамкин... ну, этот. Вчера он мать ударил. Я вступился. Он мне тоже дал. Но я его вырубил. Антон вздохнул. Так тяжело, будто с плеч свалилась гора. — Ром... — Всё нормально, — перебил Ромка, отводя глаза. — Он утром свалил. Надеюсь, навсегда. Антон помолчал, переваривая информацию. Потом шагнул ближе. — Я не об этом хотел поговорить, — сказал он. — Вернее, не только об этом. Ром... зачем ты меня поцеловал? Вопрос повис в воздухе. Ромка почувствовал, как щёки заливаются краской. Сердце забилось где-то в горле. — Я... — начал он и замолчал. Антон ждал. Не торопил, не давил. Просто стоял и смотрел. И Ромка понял: всё. Дальше бежать некуда. Дальше прятаться бесполезно. Если он сейчас не скажет — то никогда не скажет. И будет жалеть всю жизнь. — Я не знаю, как это объяснить, — заговорил он, и голос его дрогнул. — Я сам не понимал сначала. Думал — бред, показалось. Но потом... потом я понял. Он поднял глаза на Антона. В них стояли слёзы. — Я не могу без вас, Антон Борисович. Понимаете? Не могу. Я просыпаюсь и думаю о вас. Засыпаю — и вы снитесь. Я на уроках только на вас смотрю. Я... я хочу быть рядом. Каждую секунду. Я хочу... Голос сорвался. Ромка сжал кулаки, стараясь не разреветься. — Я знаю, что это неправильно, — продолжил он, уже громче, почти срываясь на крик. — Вы учитель, я ученик. Мы оба мужики. Я младше. Это всё неправильно, ненормально и нельзя! Но я ничего не могу с собой поделать! Я просто... я просто люблю вас, понятно?! Последние слова он почти выкрикнул. И замер, тяжело дыша, глядя куда-то в пол. В кабинете повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Ромка ждал. Ждал, что Антон сейчас скажет: "Уходи. Ты больной. Я вызову милицию". Ждал удара, отторжения, всего того, чего заслуживал. Но вместо этого он почувствовал, как Антон подошёл ближе. Совсем близко. Так близко, что можно было услышать его дыхание. — Ром, — сказал Антон тихо. — Посмотри на меня. Ромка поднял голову. Антон смотрел на него. В глазах у него было что-то такое, от чего у Ромки перехватило дыхание. Нежность? Страх? Решимость? А потом Антон наклонился и поцеловал его. Этот поцелуй был совсем не похож на тот, первый. Не было в нём неловкости, испуга, дрожи. Только тепло. Только нежность. Только обещание. Ромка замер на секунду, не веря. А потом ответил. Он прикрыл глаза и позволил себе раствориться в этом моменте. В тёплых губах Антона, в его руках, которые легли на плечи — не отталкивая, а притягивая. В его запахе, в его дыхании, в нём самом. Поцелуй длился вечность. Или секунду. Ромка не знал. Он просто был здесь и сейчас, и это было самое прекрасное, что случалось с ним в жизни. Когда они отстранились, Антон улыбнулся. Устало, но так тепло, что у Ромки сердце сжалось. — Я тоже, — сказал Антон тихо. — Я тоже, Ром. Я тоже.