Три недели — и в новую жизнь.

Дверь за Полиной закрылась, и в кабинете повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Ромка стоял у порога, вжав голову в плечи, и смотрел на Антона. Он не мог вымолвить ни слова. Внутри всё тряслось. Не от страха — от того, что он только что увидел. Рука Антона на голове Полины. Её блаженное лицо. Этот интимный полумрак пустого кабинета. И эта мысль, которая впилась в мозг раскалённым гвоздём: она была там, где он хотел бы быть. Она прикасалась к тому, к чему он боялся даже мысленно прикоснуться. Ромка смотрел на Антона и видел его совсем другим. Не учителем, не строгим классным руководителем, а просто человеком. Высоким, светловолосым, в круглых очках, с усталыми глазами и руками, которые только что лежали на чужой голове. И от этого внутри всё переворачивалось. Ромка сделал несколько шагов вперёд, остановился посреди класса. Руки не знали, куда себя деть — то ли в карманы засунуть, то ли по швам опустить. В карманы сунул, но тут же вытащил — показалось, что это слишком нахально. Антон прошёл к учительскому столу, взял в руки журнал, полистал его, делая вид, что занят. Но Ромка видел — краем глаза, боковым зрением — как учитель поглядывает на него, оценивает, ждёт чего-то. — Так, Пятифанов, — сказал Антон, откладывая журнал в сторону. — Исправительные работы сроком две недели. Значит, будешь делать всё, что я скажу. Он подошёл к доске, провёл пальцем по зелёной поверхности. Палец оставил белый след — на доске после шестого урока остались разводы от плохо вытертого мела. — Видишь? — спросил Антон, показывая ему палец. — Грязь. Берёшь тряпку, ведро с водой и натираешь доску до тех пор, пока ты в ней отражаться не будешь. Как в зеркале. Понял? Ромка посмотрел на доску, потом на Антона. В груди снова закипело — то самое, привычное, что всегда заставляло его огрызаться и спорить. — Я не виноват в драке, — выпалил он, сам не ожидая от себя этих слов. Голос прозвучал вызывающе, с привычной наглинкой. — Они первые начали. Я защищался. И дежурить из-за этого не буду. Антон медленно поднял на него глаза. Очень медленно. Взгляд у него был тяжёлый, но в глубине загорались знакомые искры — те самые, что Ромка уже видел в коридоре, перед тем как на него наорали. — Что ты сказал? — переспросил Антон тихо, но от этого тихого голоса у Ромки мурашки побежали по спине. Ромка открыл рот, чтобы повторить, но вдруг осознал, что говорит. Что он сейчас стоит перед Антоном и снова хамит. Снова включает этого дурацкого «крутого пацана», который ни перед кем не прогибается. Он прикусил язык. Буквально — зубами прикусил, так что больно стало. Но отступать было поздно. Не мог он позволить себе выглядеть в глазах Антона «жалким». Не после того, как видел эту сцену с Полиной. Не после того, как внутри всё кипело от ревности и непонятной, разъедающей тоски. Антон снял очки, протёр их о край рубашки — жест, который Ромка уже выучил как признак сильного раздражения — и медленно надел обратно. — Значит, не будешь, — сказал он ровно. — Пятифанов, ты вообще соображаешь, что говоришь? Директор назначил тебе исправительные работы. Это не моя прихоть, это официальное наказание. Если ты сейчас не возьмёшь тряпку и не начнёшь делать то, что я сказал, мы с тобой прямо сейчас идём к Василию Ивановичу. Под ручку. И ты ему лично объяснишь, почему ты «не виноват» и почему «дежурить не будешь». Он сделал паузу, давая словам улечься. — Хочешь проверить, чем это закончится? Давай. Я только за. Ромка смотрел на него и видел, что Антон не шутит. Совсем не шутит. Если он сейчас откажется — они реально пойдут к директору. И тогда... тогда всё будет ещё хуже. Отчисление, проблемы, мать вызовут в школу, а мать сейчас в таком состоянии, что лучше бы ей туда не приходить. Он тяжело вздохнул. Так тяжело, что плечи поднялись и опустились. — Ладно, — буркнул он, отводя глаза. — Где тряпка? Антон кивнул на угол у двери, где стояло ведро и висела старая, видавшая войны-этой-школы тряпка. — Вода в туалете. Принесёшь свежую, вымоешь доску, потом вернёшь ведро на место. Ромка молча подошёл к углу, взял ведро и вышел в коридор. В туалете он долго стоял над раковиной, глядя на своё отражение в мутном зеркале. Глаза красные, под глазами тени, на скуле ссадина. Красавец. — Идиот, — сказал он себе тихо. — ёбаный идиот. Он набрал воды, вернулся в кабинет, поставил ведро под доску. Взял тряпку — холодную, мокрую, противную — и начал тереть. Мел разводился грязными разводами, стекал вниз. Ромка тёр яростно, с каким-то остервенением, будто хотел стереть не только мел, но и всё, что сегодня случилось. Утро с матерью. Сцену с Антоном. Драку с «бэшками». И особенно этот блядский момент, когда Антон гладил Полину по голове. Особенно это. Он тёр и тёр, не поднимая глаз, хотя краем глаза видел, что Антон сидит за столом и заполняет журнал. Ручка скрипела по бумаге, иногда учитель переворачивал страницы, что-то выписывал, ставил оценки. В кабинете было тихо. Только вода в ведре плескалась да тряпка шуршала по доске. Ромка украдкой, мельком, бросил взгляд на Антона. Тот сидел, склонив голову над журналом, светлые волосы падали на лоб, очки чуть съехали на нос. Он выглядел уставшим — очень уставшим. Под глазами залегли тени, губы плотно сжаты. И в то же время в нём было что-то такое... Ромка не мог подобрать слова. Красивое? Нет. Не то. Притягательное? Ближе, но тоже не совсем. Он быстро отвёл глаза, уставился в доску, продолжая тереть. Сердце колотилось где-то в горле. «Что со мной происходит? — думал Рома, яростно натирая зелёную поверхность. — Почему я на него смотрю? Почему мне так важно, что он обо мне подумает?» Ответ был где-то рядом, но Ромка боялся даже мысленно к нему приблизиться. — Чище три, — раздался голос Антона. — Сверху угол не домыл. Ромка вздрогнул, чуть не выронив тряпку. Послушно потянулся вверх, оттирая угол. Снова бросил взгляд на Антона. Тот уже не смотрел в журнал — смотрел на него. Прямо, открыто, изучающе. Ромка замер с тряпкой в руке. — Что? — спросил он хрипло. Антон помолчал, потом покачал головой. — Ничего. Работай. И снова уткнулся в журнал. Ромка выдохнул, сам не замечая, что задерживал дыхание. Отвернулся к доске и продолжил тереть, стараясь больше не поднимать глаз. Но взгляд всё равно то и дело соскальзывал в сторону стола. На светлые волосы. На руки, которые держали ручку. На профиль, освещённый тусклым светом лампы. Время тянулось медленно. Казалось, прошла целая вечность, хотя на самом деле — минут семь, не больше. Доска блестела. В ней действительно можно было увидеть отражение — смутное, размытое, но всё же. — Готово, — сказал Ромка, отступая на шаг. Антон поднялся из-за стола, подошёл к доске, провёл пальцем. Палец остался чистым. Он осмотрел поверхность, угол, ещё раз провёл рукой. — Молодец, — сказал он коротко. Ромка выдохнул, собираясь уже идти за ведром, чтобы отнести его обратно, но Антон вдруг остановил его жестом. — Подожди. Сядь-ка. Он кивнул на первую парту — ту самую, что стояла прямо перед учительским столом. Ближе всех к нему. Ромка замер. — Зачем? — Сядь, я сказал. Разговор есть. В голосе Антона не было злости — только усталость и какая-то странная решимость. Ромка помедлил секунду, потом поставил ведро на пол и послушно опустился на жёсткий деревянный стул за первой партой. Оказавшись так близко к Антону, он почувствовал, как сердце снова ускорило ритм. Учитель сидел напротив, отделённый только столом, и смотрел на него в упор. Вблизи Ромка видел каждую деталь: лёгкую щетину на подбородке, которой днём не было, мелкие морщинки у глаз, родинку на шее, прикрытую воротником рубашки. Он отвёл глаза, уставился в столешницу. В кабинете снова повисла тишина. Только часы на стене тикали, отсчитывая секунды. — Рассказывай, — сказал Антон наконец. — Чё рассказывать? — буркнул Ромка в стол. — Всё. Про драку. Почему подрались. Что случилось. Только честно, без этого твоего «они сами начали». Подробно и по порядку. Ромка поднял голову. Антон смотрел на него спокойно, выжидающе. Ни намёка на тот крик, что был в коридоре. Только внимание. И Ромка вдруг понял, что хочет рассказать. Всё как есть. Про Барыгина, который уже достал, и даже про то, что было до этого — про утро, про мать, про то, почему он вообще оказался в школе так рано. Но язык не поворачивался. — Они... — начал он и замолчал. Антон ждал. Не торопил, не давил. Просто сидел и смотрел. — Барыгин этот, — выдохнул Ромка. — Из 11 «Б». Они на нашем этаже стояли, цирк разводили. А их место на первом. Я сказал, чтобы валили оттуда. А они... ну, полезли. Слова за слова, и понеслось. — Ты первый ударил? — спросил Антон. Ромка помолчал. Врать не хотелось. Но и правда была некрасивой. — Первый, — признался он тихо. — Но они бы всё равно полезли. Я знаю их. Это просто вопрос времени был. Антон вздохнул, потёр переносицу.        — Пятифанов, — сказал он обречённо. — Ты вообще понимаешь, что с тобой будет, если ты продолжишь в том же духе? Отчисление. Проблемы с милицией. Ты в выпускном классе, тебе поступать куда-то надо, а ты... — А куда мне поступать? — перебил Ромка, и в голосе его вдруг прозвучала такая горечь, что Антон замолчал. — Кому я нужен? Из меня всё равно ничего не выйдет. Он сказал это и сам испугался. Потому что это была правда. Самая настоящая, самая страшная правда, которую он обычно гнал от себя, запивал куревом и забивал драками. Антон смотрел на него долго. Очень долго. Потом вдруг подался вперёд, опёрся локтями о стол. — Слушай меня, Пятифанов, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ты даже не представляешь, сколько раз я слышал эту фразу от таких же пацанов, как ты. Которые думали, что из них ничего не выйдет. Знаешь, где они сейчас? Ромка мотнул головой. — Кто-то в тюрьме. Кто-то спился. Кто-то так и торчит в этом посёлке, работает на стройке и проклинает тот день, когда бросил учёбу. А кто-то... — Антон сделал паузу. — Кто-то выбился в люди. Поступил, выучился, нашёл работу. И всё потому, что в нужный момент нашёлся человек, который сказал: «Не смей сдаваться». Он посмотрел Ромке прямо в глаза. — Я не хочу, чтобы ты оказался в первой группе. Понял? Ромка сглотнул. В горле стоял ком, который мешал дышать. — Зачем вы говорите это? — спросил он хрипло. Антон усмехнулся — устало, грустно. — Не знаю, Пятифанов. Наверное, потому что я тоже был молодым идиотом, который думал, что всё пропало. И мне повезло — нашёлся человек, который не дал мне сломаться. Вот я и пытаюсь вернуть долг. Он откинулся на спинку стула. — А теперь иди. Ведро отнеси. И завтра — без опозданий. У нас с тобой две недели впереди. Посмотрим, может, успею вбить в твою упрямую башку хоть немного здравого смысла. Ромка встал, взял ведро, дошёл до двери. У порога обернулся. — Антон Борисович, — сказал он тихо. — А вы... вы правда думаете, что из меня может что-то получиться? Антон посмотрел на него долгим взглядом. — Правда. Но только если ты сам этого захочешь. Ромка кивнул и вышел в коридор. В груди было тепло. Впервые за весь этот долгий, поганый день. ____________________ Ромка толкнул дверь, и та противно скрипнула — этот звук он ненавидел с детства. Старая деревянная дверь в их обшарпанной двухэтажке всегда скрипела, сколько себя помнил. Отец обещал починить, но он погиб, когда Ромке было десять. С тех пор дверь скрипела, напоминая о том, что мужика в доме нет. В прихожей было темно. Только из кухни пробивался тусклый свет — наверное, забыли выключить, как обычно. Пахло кислыми щами, дешёвым табаком и ещё чем-то приторно-сладким — то ли одеколоном, то ли ещё какой дрянью. Рома скинул ботинки, поставил их у порога. Прислушался. Тишина. Ну, впрочем, как обычно. Мать либо спит, либо ушла к соседке, либо... Ромка не хотел думать про «либо». Он просто хотел добраться до своей комнаты, залезть под одеяло и забыть этот день. Весь этот долбаный день. Но не успел он сделать и шага, как из кухни вышел человек. Ромка замер. Мужик был в одних семейных трусах — грязных, мятых, с вытянутыми коленками. Жирный, лысеющий, с трёхдневной щетиной и мутными глазами. Он стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и чесал свою волосатую грудь одной рукой, а второй — откровенно, нагло, не стесняясь — почёсывал яйца через трусы. Колян. Или Толян. Ромка не помнил, как зовут этого очередного мамкиного «друга». Они менялись слишком часто, чтобы запоминать имена. — О, пришел, — протянул мужик пьяным, заплетающимся голосом. — А мамка тебя обыскалась, выродок. Где шлялся? Ромка сжал кулаки, но промолчал. Он сразу понял: мужик пьяный в стельку. Значит, и мать тоже пьяная. Значит, сегодня будет весело. — Я с тобой разговариваю, щенок! — рявкнул мужик, делая шаг вперёд. От него разило перегаром так, что Ромка задохнулся. — Не твоё дело, — буркнул Ромка, пытаясь обойти его и проскочить на лестницу, ведущую на второй этаж, где была его комната. Но мужик схватил его за плечо. Пальцы у него были липкие, противные. — Стоять, я сказал! — он дыхнул в лицо. — Тебе повезло, что мать уснула, а то огрёб бы у неё по первое число! Она тут психовала, что сыночка где-то шляется, а то мало ли, как в милицию попал?! Ромка вырвал плечо. Внутри закипала злость — та самая, которая утром выплеснулась на Барыгина. Но здесь, дома, драться было нельзя. Мать потом убьёт. Да и сам мужик здоровый, может и приложить так, что мало не покажется. — Слушай сюда, — сказал Ромка, глядя мужику прямо в глаза. Голос его звучал тихо, но зло. — Вали нахуй из нашего дома. Прямо сейчас. Со своими трусами и этим ебливым перегаром. Вали, пока я тебя сам не выкинул. Мужик опешил. Видимо, не ожидал, что этот маленький парень будет так с ним разговаривать. Секунду он стоял, переваривая услышанное, а потом его лицо перекосилось от злобы. — Ты чё, сучонок, как разговариваешь со старшими?! — заорал он и, размахнувшись, влепил Ромке пощёчину. Удар был сильный. Голова Ромки мотнулась в сторону, на глазах выступили слёзы — от неожиданности, от боли, от унижения. Щека загорелась огнём. — Щенок, — прохрипел мужик, тяжело дыша. — А это чё у тебя рожа побитая? Небось за базар гнилой пригрел кто-то? Правильно сделали, может, научишься уважать старших! Ромка стоял, опустив голову, и считал про себя до десяти. Потом до двадцати. Руки дрожали, кулаки сжимались сами собой. Всё внутри кричало: ударь его, ударь, покажи, кто тут хозяин! Но он сдержался. Если он сейчас влезет в драку с этим алкашом — всё, конец. Мать встанет на его сторону, потому что он её сын, но этот гад потом будет мстить, ночами будет приходить, и однажды Ромку могут просто зарезать в подворотне. Он таких историй наслушался. Поэтому он просто оттолкнул мужика — резко, сильно, так что тот пошатнулся и врезался спиной в стену — и, не оглядываясь, побежал наверх по скрипучей лестнице. — Стоять, падла! — заорали снизу, но Ромка уже влетел в свою комнату и захлопнул дверь. Защёлкнул хлипкий крючок — защита от таких вот гостей. Минуту он стоял, прислонившись спиной к двери, и тяжело дышал. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах шумело. Потом медленно сполз по двери на пол, обхватил голову руками. Щека горела огнём. На глазах выступили слёзы — от злости, от бессилия, от того, что жизнь такая поганая. — Твою мать, — прошептал он в пустоту. — Твою мать… Он сидел так минут пять, пока дыхание не выровнялось, пока руки не перестали дрожать. Потом встал, подошёл к старому шкафу, которое ещё от бабушки осталось, и посмотрел на себя в мутное зеркало. Из зеркала на него смотрел чужой человек. Красный, с разбитой скулой, с опухшей щекой, с бешеными глазами. Настоящий уголовник. — Красавец, — криво усмехнулся Ромка своему отражению. — Ну просто загляденье! Он отвернулся от зеркала, подошёл к тумбочке, на которой стоял старый чёрный дисковый телефон. Снял трубку, набрал номер по памяти. Гудки. Длинные, тягучие. — Алло? — раздался в трубке сонный голос Игоря. — Хуем по лбу не дало?, — выдохнул Ромка. — Выходи гулять. Срочно. — Ты чё, Ромка? — Игорь сразу проснулся, услышав его голос. — Там холодрыга, ебать какая, на.  — Выходи, говорю. На наше место. Жду. — Слуш, может, завтра... — Сегодня! — рявкнул Ромка и положил трубку. Он постоял секунду, глядя на телефон. Потом быстро, на автомате, накинул куртку, висевшую на стуле. Внизу было тихо. Наверное, мужик уполз обратно на кухню досыпать. Или мать проснулась, и они там милуются. Ромку тошнило от одной мысли об этом. Он тихо, стараясь не скрипеть ступеньками, спустился вниз, проскочил мимо кухни и выскользнул на улицу. Вечерний воздух ударил в лицо холодом, выхватил из лёгких спёртый домашний воздух. Ромка глубоко вздохнул, поднял голову к небу. Там, высоко, сквозь тучи проглядывали звёзды. Холодные, далёкие, равнодушные. Ромка сунул руки в карманы и быстро зашагал в сторону пустыря за школой — их с Бяшей место, где они часто тусовались, когда некуда было идти. В голове было пусто и холодно, как в этом декабрьском небе. И только одна мысль согревала: сейчас он обо всём поговорит с Бяшей, они оба закроют свои гештальты и мир станет хотя бы чуточку краше.