Три недели — и в новую жизнь.

Ромка и Игорь влетели в кабинет физики как ошпаренные. Дверь с грохотом ударилась о стену, и весь класс — все пятнадцать человек — дружно обернулись на звук. Учитель физики, пожилой мужчина с вечно взлохмаченными седыми волосами и в очках с толстыми линзами, оторвался от доски, где как раз выводил какую-то сложную формулу. Он медленно повернулся, и его густые брови поползли вверх. — Пятифанов, Будаев, — начал он своим скрипучим голосом, явно готовясь к привычной нотации об опозданиях и прогулах. — Я, конечно, понимаю, что физика не самый любимый ваш предмет, но... — Извините, Иван Степанович! — выпалил Ромка, даже не дав ему закончить. — Мы... мы задержались. Больше не повторится. Игорь рядом закивал, как китайский болванчик. — Извините, пожалуйста, — добавил он, и в голосе его звучало такое искреннее раскаяние, что класс замер в изумлении. Иван Степанович замер с открытым ртом. Он смотрел на этих двоих так, будто они вдруг заговорили на древнегреческом. За четыре года работы с этим классом он привык, что Пятифанов и Будаев могут извиниться только под страхом смерти и то сквозь зубы, с таким видом, будто делают одолжение. А тут — сами, с порога, да ещё и с такой интонацией... — Ну... проходите, — только и нашёлся что сказать учитель, поправляя очки. — Садитесь. И чтобы больше... Но Ромка с Игорем уже неслись к своей парте в самом конце класса, лавируя между рядами. Они плюхнулись на стулья, и Пятифанов уставился в парту, не поднимая глаз. Класс всё ещё смотрел на них. Кто-то перешёптывался, кто-то откровенно пялился, не скрывая удивления. Такого здесь не видели никогда. Чтобы эти двое — и извинялись? Да ещё и добровольно? — Тишина в классе, — строго сказал Иван Степанович, возвращаясь к доске. — Продолжаем. Итак, на чём мы остановились? Закон Ома для участка цепи... Мел заскрипел по доске, класс зашуршал тетрадями, и урок покатился дальше своим чередом. Кто-то записывал, кто-то смотрел в окно, кто-то тихо переговаривался с соседом. Обычный урок физики, обычный день. Но для Ромки этот день обычным не был. Он сидел, уставившись в одну точку на парте, и не видел ни доски, ни формул, ни даже Игоря, который толкал его локтем, пытаясь привлечь внимание. — Слышь, Ром, — шипел Игорь, — ты чё, уснул, на? Дай списать, у тебя есть чё? Ромка не реагировал. Он смотрел сквозь парту, сквозь пол, сквозь землю, и перед глазами у него стояло одно: лицо Антона. Красное, искажённое яростью, с бешеными глазами и дрожащими губами. Антон, который орал на него так, что стены дрожали. Антон, который говорил, что убьёт его, и в этом не было ни капли шутки. Ромка никогда не думал, что его драки могут на ком-то отражаться. Ну, подрался с пацанами — дело житейское. Ну, получил по морде, сам навалял — обычное дело. Все дерутся. Это нормально. Но то, что из-за его драки Антону придётся отчитываться перед директором... Что какая-то Лилия Павловна будет поливать его грязью... Что Антон будет стоять перед ними, красный от стыда и злости, и слушать, какой он никчёмный педагог... Ромка сжал кулаки под партой так, что костяшки побелели. Он вспомнил, как Антон смотрел на него утром. Устало, но без злости. Как стоял у доски, слушая его жалкие три строчки из Пушкина, и в глазах была не насмешка, а усталое понимание. А он? Что сделал он? Нагрубил. Ушёл. Ввязался в драку. И даже не подумал, чем это обернётся для того, кто единственный в этой школе относился к нему по-человечески. — Какой же ты идиот, Пятифанов, — прошептал Ромка одними губами, не замечая, что говорит вслух. — Чё? — переспросил Игорь, поворачиваясь к нему. — Ты чё бормочешь,на? Ромка мотнул головой, отгоняя наваждение. — Ничего. Не бери в голову. Бяша посмотрел на него внимательно, хотел что-то сказать, но передумал. Отвернулся к доске, делая вид, что записывает формулу. А Ромка снова уставился в парту. Перед глазами стояло лицо Антона. Не злое, не кричащее, а то, утреннее — с лёгкой усталой улыбкой и круглыми очками на носу. И от этого становилось ещё поганее. — Какой позор, Пятифанов, — прошептал он снова, теперь уже совсем тихо, так, чтобы даже Бяша не слышал. — Какой позор… Он поднял голову и посмотрел на часы над доской. До конца урока оставалось ещё полчаса. А после уроков — исправительные работы. Ромка вдруг понял, что впервые в жизни не боится наказания. Он боится другого — смотреть Антону в глаза. Но смотреть придётся. Он вздохнул и достал тетрадь. Надо было хоть что-то записать, а то Иван Степанович опять прицепится. Но строчки расплывались перед глазами, и мысли были совсем не о физике. _______ День догорал за окнами кабинета литературы. Солнце уже давно спряталось за серые тучи, и только редкие снежинки всё ещё падали с неба, кружась в тусклом свете уличных фонарей. Шестой урок закончился пятнадцать минут назад, и школа постепенно пустела — хлопали двери, звучали прощальные крики, кто-то бежал в раздевалку, кто-то топал по лестнице, гремя сменкой. Антон сидел за учительским столом и смотрел на настенные часы. Стрелки ползли медленно, издевательски медленно. Пятнадцать минут прошло, а казалось — целая вечность. Он откинулся на спинку стула, потёр переносицу под очками. Глаза болели — то ли от усталости, то ли от напряжения этого бесконечного дня. Слишком много всего навалилось: сцена с Катей, потом Полина с её странными намёками, потом Ромка с его дракой, потом разнос у директора, потом этот позорный срыв в коридоре, когда он орал на Пятифанова как ненормальный... Антон вздохнул и снова посмотрел на часы. — Вот не дай бог, сволочь, не явится, — пробормотал он себе под нос, барабаня пальцами по столу. — Я же его из-под земли достану… Он представил, как Ромка сейчас, наверное, уже ушёл домой, даже не вспомнив про обещание. Как он там, со своей компанией, курит где-нибудь за гаражами и смеётся над наивным учителем, который поверил, что Пятифанов явится на исправительные работы. Злость снова начала закипать в груди, но Антон заставил себя выдохнуть. Бесполезно. Если не явится — завтра же пойдёт к директору, и пусть ставят вопрос об отчислении. Сам напросился. Скрипнула дверь. Антон резко обернулся, уже открыв рот, чтобы выдать всё, что накопилось. Чтобы рявкнуть: «Явился, Пятифанов? Долго мне тебя ждать?» — но слова застряли в горле, так и не сорвавшись с губ. В дверях стояла не Ромка. Полина. Она переминалась с ноги на ногу, теребя в руках большую стопку бумаги — такую большую, что она едва умещалась в её ладонях. Щёки у неё раскраснелись — то ли от мороза на улице, то ли от смущения. Глаза блестели, и вся она была какая-то... светлая, что ли. Как ангел с новогодней открытки. — Полина? — удивлённо спросил Антон, опуская руки на стол. — Ты чего здесь? Уроки давно кончились. Она сделала несколько несмелых шагов вглубь кабинета и остановилась напротив стола. Протянула вперёд руки с этой огромной стопкой бумаги. — Вот, Антон Борисович, — сказала она тихо, чуть задыхаясь от волнения. — Снежинки. Я все перемены вырезала. Старалась... для вас. Антон принял стопку из её рук и опустил взгляд на бумагу. Это были не просто снежинки — это было произведение искусства. Аккуратные, тонкие, с мельчайшими узорами, вырезанными с ювелирной точностью. Некоторые были совсем крошечные, некоторые побольше, но все — идеальные, словно из сказки. Он перебирал их одну за другой, и на лице его сама собой появлялась улыбка. Первая за этот долгий, тяжёлый, отвратительный день. — Полина, — сказал он, поднимая на неё глаза. — Ты просто молодец. Это не снежинки, это… я не знаю даже, как это назвать... Спасибо тебе огромное. Полина залилась краской до самых корней волос. Она опустила глаза и заулыбалась — смущённо, но довольно. — Я старалась, — прошептала она чуть слышно. Антон положил снежинки на край стола и откинулся на спинку стула. Хоть что-то хорошее за этот день. Хоть кто-то порадовал. Полина тем временем оглядела класс, задержав взгляд на доске, всё ещё исписанной мелом после шестого урока. — Антон Борисович, — спросила она, и в голосе её появились кокетливые нотки. — А может, мне доску помыть? А то вон она грязная стоит. Антон усмехнулся и покачал головой. — Не надо, Полин. Спасибо за предложение, но этим у нас теперь специальный человек будет заниматься — Пятифанов. Полина замерла на секунду, и в глазах её мелькнуло что-то — то ли разочарование, то ли обида. Но она быстро справилась с собой и снова улыбнулась. — А, ну тогда ладно, — сказала она, поправляя волосы. — Я просто подумала... ну, помочь. — Ты уже помогла, — Антон кивнул на снежинки. — Больше чем помогла. Иди домой, уже поздно. Темнеет рано, дедушка волноваться будет. Но Полина не двигалась с места. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и явно хотела что-то сказать, но не решалась. — Что-то ещё? — спросил Антон, приподнимая бровь. Полина глубоко вздохнула, будто собираясь с духом. — Антон Борисович, — начала она, теребя край формы. — Я это... сегодня на уроке очередь до меня не дошла. Стихотворение не рассказала. А я выучила. Честно-честно, всё выучила. Можно я сейчас расскажу? Антон посмотрел на неё с удивлением. Странная девочка. Уроки кончились, все уже дома, а она стоит тут и хочет рассказывать стихотворение. Ненормальная. Но отказать он не мог. Не после того, как она принесла эти грёбаные снежинки. Не после того, как она смотрела на него такими преданными глазами. Антон вздохнул, потёр переносицу и встал со стула. Подошёл к ней — ближе, чем обычно стоял во время уроков. Остановился в полуметре, глядя на неё сверху вниз. Она была маленькой, хрупкой, и от этого её решимость казалась ещё трогательнее. — Ну раз выучила, — сказал он мягко. — Давай, рассказывай. Я слушаю. Полина подняла на него глаза, и в них заплясали искорки. Она выпрямилась, расправила плечи и начала: — Я вас любил: любовь ещё, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем. Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим; Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам Бог любимой быть другим… Она читала с выражением, с чувством, с какой-то удивительной для неё смелостью. Голос её не дрожал, хотя щёки горели огнём. Глаза смотрели прямо на Антона, и в них читалось что-то такое, от чего Антону стало не по себе. Но он не подал вида. Дослушал до конца, а когда она замолчала, переведя дыхание, улыбнулся и протянул руку. — Вот умница, — сказал он и потрепал её по голове, как маленькую. Ласково, по-отечески. — Всем бы такое рвение к учёбе. Пятёрка тебе, Полин. Иди домой, а то уже поздно. Он уже хотел убрать руку, но Полина вдруг подалась вперёд, прижимаясь головой к его ладони. Она закрыла глаза и замерла, наслаждаясь этим прикосновением. На лице её застыло выражение блаженства — такого чистого, такого искреннего, что у Антона перехватило дыхание. Она не уходила. Она стояла, прижимаясь головой к его руке, и не делала ни малейшей попытки отстраниться. Антон замер. Рука его так и осталась лежать на её голове, и он не знал, что делать — то ли убрать резко, то ли оставить, то ли как-то аккуратно высвободиться. Ситуация становилась неловкой. Очень неловкой. — Полина... — начал он осторожно. Она открыла глаза и посмотрела на него снизу вверх. Взгляд у неё был такой... странный. Не ученицы, сдающей стихотворение. Не девочки, получившей похвалу. Что-то другое. Что-то, от чего Антону стало тревожно. ____________ Ромка стоял в коридоре перед дверью кабинета литературы и никак не мог заставить себя войти. Руки предательски дрожали, хотя в коридоре не так уж и холодно. Он уже десять минут торчал здесь, прислонившись плечом к стене, и смотрел на облупившуюся краску двери. За ней было тихо. Слишком тихо. Интересно, Антон ещё там? Может, уже ушёл, решив, что Пятифанов — безнадёжный случай? Рома надеялся, что ушёл. И в то же время боялся этого. Он вспомнил, как орал на него Антон в коридоре. Какое у него было лицо — красное, злое, почти безумное. Никогда Ромка не видел учителей такими. Обычно они просто грозились, писали замечания, звонили родителям. А этот... этот сказал, что убьёт. И Ромка почему-то поверил. — Твою мать, Пятифанов, соберись, — прошептал он себе под нос, сжимая и разжимая кулаки. — Ты же не трус. Чего стоишь как неродной?! Он глубоко вздохнул, толкнул дверь и шагнул внутрь. И замер. То, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар, а потом забиться где-то в горле. Антон стоял посреди кабинета, почти в центре, и его рука... его рука лежала на голове Полины. На голове этой тихой, скромной Полины Морозовой, которая всегда сидела на первой парте и смотрела на учителя щенячьими глазами. Она стояла, прикрыв глаза, и на лице её застыло выражение такого блаженства, будто она прикоснулась к чему-то священному. Антон смотрел на неё сверху вниз, и вроде бы ничего особенного в этом не было — просто учитель похвалил ученицу, просто потрепал по голове, как ребёнка. Но Ромку будто током ударило. В голове всё перевернулось, смешалось, полетело в тартарары. Как Антон может так делать? Как он может стоять здесь, в этом пустом кабинете, после уроков, и прикасаться к ней? Почему он так делает? Почему именно к ней? Почему не к нему? Почему не к Ромке? А Полина... Полина стояла и млела от этого прикосновения, и Ромка вдруг с ужасающей ясностью понял, что готов отдать всё, чтобы оказаться на её месте. Чтобы Антон вот так положил руку ему на голову. Чтобы Антон смотрел на него вот так — со странной смесью нежности и усталости. Чтобы Антон вообще смотрел только на него. Ромка стоял в дверях, не в силах пошевелиться, и смотрел на эту картину. В груди разливалось что-то горячее, тяжёлое, то ли злость, то ли ревность, то ли отчаяние. Он не мог разобрать. Знал только одно: ему больно. Так больно, как не было никогда. — Вертихвостка, — прошептал он одними губами, глядя на Полину. — Какого хуя ты здесь делаешь?… И в этот момент Антон его заметил. Их взгляды встретились. На секунду, всего на секунду, но Ромка успел прочитать в глазах Антона что-то странное — удивление, испуг, а потом... потом учитель отдёрнул руку от головы Полины так резко, будто обжёгся. — Пятифанов! — воскликнул Антон, и голос его прозвучал выше обычного, чуть сдавленно. Он быстро одёрнул рукав пиджака, поправил очки — явно нервничал. — А я уж думал, ты не придёшь. Заждался я тебя, знаешь ли. Полина открыла глаза, когда рука Антона исчезла с её головы. На лице её мелькнуло разочарование, которое тут же сменилось холодной злостью, когда она увидела Ромку в дверях. Их взгляды скрестились, как клинки. В глазах Полины читалось всё: и ненависть за то, что он прервал этот момент, и презрение, и какое-то торжество — она была здесь, а он нет. Она получила то, чего он не получит никогда. Ромка смотрел в ответ, и в его взгляде горело что-то тёмное, опасное. Он знал, что Полина чувствует к Антону. Он видел эти её взгляды на уроках, эти улыбки, эту готовность услужить. И всегда это его бесило. Но сейчас, увидев их вот так, вдвоём, в пустом кабинете, с рукой на голове... сейчас это бешенство достигло предела. — И снова здравствуйте, Антон Борисович, — выдавил Ромка, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось хрипло, но хотя бы не сорвался. — Я пришёл. Как обещал. Полина фыркнула, поправила волосы и повернулась к Антону. Лицо её мгновенно изменилось — снова стало мягким, преданным, почти нежным. — Антон Борисович, я пойду, наверное, — сказала она тихо. — Спасибо вам за всё. — Иди, Полин, — кивнул Антон, стараясь не смотреть на Ромку. — Иди, уже поздно. Она бросила на Ромку последний взгляд — злобный, колючий, полный превосходства — и медленно, очень медленно, прошла мимо него к выходу. У самой двери задержалась, будто надеясь, что Антон её окликнет. Но он молчал. Дверь закрылась. Ромка и Антон остались вдвоём в пустом кабинете. Тишина повисла между ними тяжёлая, как бетонная плита. Ромка стоял у двери, Антон — посреди класса. Снежинки на столе белели ненужным напоминанием о чём-то светлом, что только что было разрушено. — Ну что, Пятифанов, — сказал Антон наконец, и голос его снова стал твёрдым, учительским. — Проходи, раз пришёл. Работы много.