Три недели — и в новую жизнь.

Звонок на второй урок прозвенел уже десять минут назад, а Антон всё ещё сидел в кабинете директора. Кабинет Василия Ивановича Романова находился на втором этаже, в самом конце коридора. Место было солидное: массивный дубовый стол, кожаное кресло, портрет классика на стене и неизменный графин с водой на тумбочке. Директор сидел напротив Антона, поглаживая аккуратную седеющую бородку, и смотрел на молодого учителя тяжёлым, испытывающим взглядом. Но самым неприятным было не это. Рядом с директором, поджав губы и сложив руки на груди, стояла Лилия Павловна. Классная руководительница 11 «Б». Мать Катеньки Смирновой. И она жаловалась. Ох, как она жаловалась. — Я просто в шоке, Василий Иванович, — вещала Лилия Павловна своим противным, скрипучим голосом, от которого у Антона сводило скулы. — Этот молодой человек вообще не справляется со своими обязанностями! У него в классе творится чёрт знает что! Дети предоставлены сами себе, дисциплины никакой, авторитета — ноль! Антон стоял, опустив голову, и слушал. Краска медленно заливала его лицо — от шеи до самых корней волос. — Моя Катенька, — продолжала Лилия Павловна, — девочка воспитанная, из приличной семьи, приходит домой в слезах! Представляете? В слезах! А всё потому, что этот... этот педагог позволяет себе хамить ученикам, заставляет их заниматься непонятно чем, вместо того чтобы уроки вести! — Лилия Павловна, я всего лишь попросил вырезать снежинки для украшения класса... — попытался вставить Антон, но его тут же оборвали. — Молчать! — взвизгнула женщина, и её глаза сверкнули такой злобой, что Антон на мгновение опешил. — Когда вы научитесь слушать старших?! Я в этой школе работаю двадцать лет! Двадцать! И такое непрофессиональное поведение вижу впервые! Вы не умеете работать с детьми, не умеете находить с ними общий язык, не умеете дисциплину держать! Вы вообще ничего не умеете, Антон Борисович! Она выплюнула его имя с такой брезгливостью, будто это было ругательство, будто само произнесение его имени оскверняло её рот. — И это ещё не всё! — распалялась Лилия Павловна, входя в раж. — Сейчас, как вы знаете, произошла драка! Драка! В школе! И где? На третьем этаже, прямо у кабинета литературы! А где был наш уважаемый классный руководитель? Почему он не проконтролировал своих подопечных? Почему Пятифанов опять буянит?! Почему ваш класс ведёт себя как стадо дикарей?! — Лилия Павловна, я не могу находиться в коридоре каждую секунду... — А надо! — перебила она, ткнув в него пальцем. — Надо! Если вы взялись за классное руководство, извольте отвечать за своих подопечных! А вы, я смотрю, только и умеете, что поделки свои  вырезать заставлять! Моя Катенька... — Лилия Павловна, — перебил её директор спокойным, ровным голосом. — Я думаю, достаточно. Женщина замолчала на полуслове, бросив на Антона торжествующий взгляд. В этом взгляде читалось всё: и превосходство, и злорадство, и уверенность в собственной безнаказанности. Василий Иванович поправил очки, потрогал бородку и посмотрел на молодого учителя. — Антон Борисович, — сказал он устало. — Вы понимаете, что ситуация серьёзная? — Понимаю, Василий Иванович, — ответил Антон, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Хотя внутри всё дрожало от несправедливости. — Драка в школе — это ЧП. Особенно в выпускных классах. Особенно когда в ней участвует Пятифанов, у которого и так проблем выше крыши. — Я поговорю с ним, — пообещал Антон. — Поговорите, — кивнул директор. — Но этого мало. Он сделал паузу, снова погладил бороду, собираясь с мыслями. Лилия Павловна стояла рядом, прожигая Антона взглядом, полным злорадного торжества. Ей явно нравилось наблюдать, как молодого учителя отчитывают, как нашкодившего школьника. — Можете идти, Лилия Павловна, — сказал директор, заметив её застывшую фигуру. — Я сам закончу разговор. Женщина поджала губы, явно разочарованная тем, что её лишают возможности дальше наблюдать за унижением Антона, но спорить не посмела. Она развернулась и выплыла из кабинета, цокая каблуками так громко, будто хотела оставить ими следы на полу. Дверь за ней закрылась с мягким, но отчётливым щелчком. В кабинете повисла тишина. Василий Иванович ещё раз потрогал свою бородку — жест, который Антон уже выучил как признак того, что директор принимает важное решение. — Вот что, Антон Борисович, — заговорил он, и голос его зазвучал громче, весомее. — Назначаете Пятифанову две недели исправительных работ. Будет после уроков оставаться с вами и под вашим чутким руководством учиться себя правильно вести. Помогать вам, класс убирать, стенгазеты рисовать — что придумаете. Главное, чтобы при деле был и под присмотром. Ясно? Антон кивнул, чувствуя, как внутри закипает новая волна раздражения. — Ясно, Василий Иванович. — И проследите, чтобы никаких больше драк. Ни с 11 «Б», ни с кем бы то ни было. Если ещё раз попадётся — буду ставить вопрос об отчислении. А вы, Антон Борисович... — директор посмотрел на него внимательно, изучающе, — вы уж постарайтесь найти с ним общий язык. Парень он непростой, но не безнадёжный. Поверьте моему опыту. Антон снова кивнул. Слова директора звучали разумно, но внутри всё клокотало от злости. — Можете идти, — отпустил его Василий Иванович, берясь за телефон. — И помните: две недели. Чтобы каждый день после уроков был здесь. Антон вышел из кабинета, стараясь не хлопнуть дверью, хотя руки так и чесались это сделать. В коридоре было пусто и тихо — все уроки шли своим чередом. Только где-то вдалеке слышались приглушённые голоса учителей да из спортзала доносился стук баскетбольного мяча. Антон шёл медленно, чувствуя, как внутри закипает злость. Редкая, тяжёлая злость, которую он обычно умел сдерживать. Но сейчас — не получалось. Слишком много всего навалилось за одно утро. Две недели исправительных работ. То есть две недели он будет торчать в школе после уроков с этим Пятифановым. Вместо того чтобы идти домой, пить чай, готовиться к следующим занятиям, читать книгу или просто валяться на диване — он будет нянчиться с малолетним преступником, который только и умеет, что драться да хамить. И это после того, как утром этот же Пятифанов послал его куда подальше! После того как он встал и ушёл, даже не обернувшись на его крик! После того как Ромка демонстративно, внаглую, с этой своей дурацкой ухмылкой заявил, что не будет заниматься хренью! Антон сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Коридор казался бесконечным. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Перед глазами всё ещё стояла самодовольная физиономии Лилии Павловны, её торжествующий взгляд, её унизительные слова. И этот Пятифанов... Из-за него всё! — Вот только попадёшься ты мне, Пятифанов, — процедил Антон сквозь зубы, сворачивая в коридор, ведущий к кабинету литературы. Голос его прозвучал глухо и зло в пустоте школьного коридора. — Мало не покажется. Он ускорил шаг, почти бегом направляясь к своему кабинету. В голове уже крутились варианты: заставит его доску мыть каждый день, полы натирать, окна драить, стулья переставлять, сочинения переписывать от руки по десять раз, пока не поймёт, как себя вести. И никаких поблажек. Никаких. Антон уже взялся за ручку двери своего кабинета, когда краем глаза уловил движение в конце коридора. Он обернулся. И замер. По противоположной стороне коридора, со стороны лестницы, ведущей на второй этаж, шли двое. Пятифанов и Будаев. Те самые, из-за которых он только что выслушивал унижения в кабинете директора. Те самые, которые должны были сидеть на уроке, а не шляться по коридорам. Те самые, из-за которых у него теперь две недели исправительных работ и куча проблем. Антон почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Вся злость, вся обида, вся несправедливость этого утра — унижения от Лилии Павловны, выговор директора, осознание, что придётся торчать в школе после уроков, — всё это разом накрыло его с головой. Он отпустил дверную ручку и быстро зашагал в их сторону. Ромка с Игорем шли не торопясь, о чём-то переговариваясь. Ромка что-то рассказывал, размахивая руками, Игорь слушал, кивая. Они даже не заметили приближающегося учителя. — Пятифанов! Будаев! Голос Антона прозвучал как гром среди ясного неба. Так громко, так резко, что эхо прокатилось по всему коридору. Оба замерли на месте. Ромка резко обернулся и увидел Антона, который быстрым шагом приближался к ним. Лицо у учителя было красное, глаза горели бешенством, кулаки сжаты. — Ко мне! Быстро! — рявкнул Антон, останавливаясь в нескольких шагах от них. Ромка и Бяша переглянулись и, не сговариваясь, подошли. Ромка попытался изобразить на лице обычную свою ленивую беззаботность, но взгляд Антона был таким, что любая актерская игра мгновенно улетучилась. — Вы где должны быть? — спросил Антон, и голос его дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Я спрашиваю: где вы должны быть?! — Так это... — начал Игорь, но Антон оборвал его взглядом. — Я не с тобой разговариваю, Будаев! — рявкнул он, переведя бешеный взгляд на Ромку. — С тобой, Пятифанов! Ты где должен быть?! Ромка сглотнул. Он видел Антона разным: усталым, насмешливым, спокойным, даже раздражённым. Но таким — взбешённым, почти не контролирующим себя — он видел его впервые. — На физике…, — тихо ответил Ромка, опуская глаза. — На физике! — передразнил Антон. — А ты где?! По коридорам шляешься?! Драк тебе мало?! — Антон Борисович, я... — Молчать! — заорал Антон так, что Ромка вздрогнул. Игорь рядом побледнел и сделал полшага назад. — Ты хоть понимаешь, из-за кого я сейчас у директора сидел?! Из-за тебя! Из-за твоей дурацкой драки! Из-за того, что ты опять ввязался в разборки! — Но... — Я сказал молчать! — Антон сделал шаг вперёд, и Ромка невольно отступил. Никогда в жизни он не боялся учителей, но сейчас... сейчас ему стало по-настоящему страшно. — Ты знаешь, что мне Лилия Павловна устроила? Ты знаешь, что она про меня говорила? Что я никчёмный педагог! А что про тебя говорили, ты в курсе?! Отчислят тебя к чертям, если не исправишься! Голос Антона срывался на крик, почти на визг. Он размахивал руками, и в этом не было ничего учительского — только голая, неприкрытая ярость. — А всё из-за кого?! Из-за тебя, Пятифанов! Из-за твоей тупой башки! Ты хоть иногда думаешь, прежде чем кулаками махать? Ты хоть иногда соображаешь, что твои поступки на других отражаются?! Ромка стоял, вжав голову в плечи, и молчал. Он не знал, что сказать. Впервые в жизни он не знал, что сказать. — Слушай меня внимательно, — Антон понизил голос, но от этого он стал ещё страшнее. — Директор назначил тебе две недели исправительных работ. Будешь после уроков со мной торчать. Будешь делать всё, что я скажу. Будешь мыть, убирать, драить, писать — что прикажу. И если ты хоть раз, хоть один единственный раз не появишься... Он сделал паузу и посмотрел Ромке прямо в глаза. Взгляд у него был такой, что у Ромки похолодело внутри. — ...я тебя убью, Пятифанов. Да, я знаю, это непедгогично. Да, я знаю, так нельзя говорить. Но если ты сегодня не появишься после уроков — я тебя своими руками придушу. Понял? Ромка сглотнул. Рядом Бяша стоял бледный, как мел, и старался даже дышать потише. — Понял…, — выдавил Ромка осипшим голосом. — Что понял?! — рявкнул Антон. — Что после уроков приду, — быстро ответил Ромка, кивая как болванчик. — Приду, обещаю. Честно… Антон смотрел на него ещё несколько секунд. Тяжёлый, бешеный взгляд медленно угасал, сменяясь усталостью. Он глубоко вздохнул, провёл рукой по лицу, поправил съехавшие очки. — А теперь, — сказал он уже спокойнее, но всё ещё твёрдо, — быстро марш на физику. Оба. Чтобы через минуту были там. Бегом. Ромка и Игорь не заставили себя ждать. Они развернулись и почти побежали в сторону лестницы, ведущей на первый этаж, где находился кабинет физики. Только пятки засверкали. Антон смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Потом выдохнул. Медленно, глубоко, как после тяжёлой работы. Руки всё ещё дрожали. Он постоял ещё немного, приводя дыхание в порядок, потом развернулся и пошёл обратно к своему кабинету. Открыл дверь, вошёл. Шестой класс сидел тихо, как мыши. Все двадцать пар глаз смотрели на него с любопытством и лёгким испугом — видимо, его крики было слышно даже здесь. Антон прошёл к столу, сел на скрипучий стул, поправил очки. — Извините за задержку, — сказал он ровным, спокойным голосом, будто ничего и не было. — Открываем учебники на странице сто сорок пять. Тема сегодняшнего урока...