Я не тот, кого можно любить

‎Му Цин просыпается среди ночи в незнакомом гостиничном номере и несколько долгих секунд лежит неподвижно, не понимая, где находится. Тяжелые шторы не пропускают ни капли света, воздух кажется спертым, пропитанным чужим запахом, от которого внутри все мгновенно скручивается. ‎ ‎Лишь спустя мгновение память возвращается резким ударом: господин Гун привел его сюда вечером. От этого осознания по позвоночнику проходит холодная дрожь. Му Цин осторожно выбирается из постели, стараясь не смотреть в сторону спящего мужчины и даже не дышать слишком громко, будто одно неловкое движение может снова обратить на него чужое внимание. ‎ ‎В ванной горит тусклая лампа, беспощадно высвечивая следы на его теле. Му Цин медленно касается пальцами темных синяков на шее, потом опускает взгляд на запястья и предплечья. Кожа ноет даже от легких прикосновений. Он привык к боли — привык к грубым рукам, к шлепкам, к синякам, которые оставались после клиентов и исчезали через несколько дней. Это было частью работы, тем, что он научился терпеть, не пропуская внутрь себя. Но сейчас все иначе. В памяти слишком ясно вспыхивают чужие глаза, полные не просто желания, а какого-то болезненного удовольствия от его страха и беспомощности. И именно это пугает сильнее всего. ‎ ‎Его начинает мутить. Му Цин упирается руками в холодную раковину и тяжело дышит, пытаясь подавить подступающую тошноту. Ему кажется, будто кожа на теле чужая, грязная, будто от воспоминаний невозможно отмыться никогда. На секунду возникает почти болезненное желание содрать с себя все эти следы вместе с собственной кожей, лишь бы больше не чувствовать на себе прикосновения господина Гуна. Но даже мысль о душе вызывает отвращение — ему невыносимо оставаться здесь еще хоть минуту. ‎ ‎Он торопливо одевается, путаясь в рукавах и застежках дрожащими пальцами. Каждое движение отзывается неприятной болью в теле. Му Цин больше не оглядывается на кровать, не проверяет, спит ли господин Гун. Ему хочется только одного — уйти как можно дальше от этого номера, от тяжелого запаха, от воспоминаний этой ночи и от человека, которого он теперь в глубине души действительно считает чудовищем. ‎ ‎ ‎ ‎ ‎

***

‎ ‎ ‎ ‎ ‎Му Цин возвращается в квартиру уже под утро. Он едва попадает ключом в замочную скважину, быстро закрывает за собой дверь и только тогда позволяет себе выдохнуть. Воздух в квартире кажется холодным и пустым, однако это лучше, чем оставаться хоть на секунду дольше рядом с господином Гуном. ‎ ‎Он почти сразу идет в душ, не включая свет в остальных комнатах. Горячая вода обжигает кожу, но Му Цин лишь сильнее выкручивает кран, будто надеется смыть с себя не следы чужих пальцев, а сами воспоминания об этой ночи. Он трет кожу до болезненной красноты, особенно шею и запястья, пока тело не начинает ныть еще сильнее. Но легче не становится. Стоит закрыть глаза — и перед ним снова вспыхивает гостиничный номер, тяжелый взгляд господина Гуна и то пугающее удовольствие, которое тот испытывал, причиняя боль. ‎ ‎Когда Му Цин выходит из душа, волосы мокрыми прядями липнут к лицу, а за окном уже начинает подниматься солнце. Бледный рассвет медленно растекается по комнате, делая квартиру слишком светлой, слишком реальной после бессонной ночи. Он некоторое время просто сидит на краю кровати, завернувшись в полотенце и чувствуя странную пустоту внутри. Затем тянется к рабочему телефону. ‎ ‎Пальцы ненадолго замирают над экраном. Обычно он никогда не жаловался на клиентов. Терпел, молчал, делал то, за что ему платили. Но сейчас даже мысль о новой встрече с господином Гуном вызывает почти животный страх. Му Цин быстро печатает менеджеру сообщение о том, что клиент вел себя непристойно и он отказывается продолжать с ним работу. Несколько секунд смотрит на отправленный текст, будто ожидая немедленного ответа, но экран остается пустым. ‎ ‎После этого силы окончательно покидают его. Му Цин достает из тумбочки упаковку снотворного — таблетки, которые ему когда-то прописали от бессонницы, — запивает одну водой и почти падает на кровать. Сознание отключается быстро, тяжелым вязким провалом, но сон все равно не приносит отдыха. ‎ ‎Ему кажется, что прошло всего несколько минут, когда телефон начинает настойчиво вибрировать где-то рядом с подушкой. Му Цин с трудом открывает глаза. Голова тяжелая, тело ломит, а во рту неприятная сухость от лекарства. Несколько секунд он просто смотрит на экран, прежде чем понимает, кто звонит. ‎ ‎Фэн Синь. ‎ ‎Му Цин отвечает далеко не сразу. ‎ ‎— Привет, не разбудил? — голос Фэн Синя звучит непривычно осторожно. ‎ ‎В другое время Му Цин обязательно съязвил бы что-нибудь колкое или просто сбросил звонок, но сейчас у него нет сил ни на раздражение, ни на привычные перепалки. ‎ ‎— Нет, — холодно отвечает он, прикрывая глаза ладонью. ‎ ‎На другом конце ненадолго повисает пауза. ‎ ‎— Извини, но я хотел спросить… не придешь ли ты сегодня ко мне на ужин? А то мой сын уже чуть ли не плачет — так сильно хочет тебя увидеть. ‎ ‎Му Цин молчит. Упоминание ребенка неожиданно болезненно царапает что-то внутри. Слишком теплое, слишком нормальное предложение после той ночи, которую ему хочется вырвать из памяти. Он медленно садится на кровати, чувствуя, как после сна мир все еще слегка плывет перед глазами. ‎ ‎И впервые за долгое время не знает, что ответить. ‎ ‎Му Цин долго молчит, слушая чужое дыхание в трубке. Обычно такие приглашения раздражали его. Слишком домашние, слишком уютные — словно Фэн Синь упорно пытался втянуть его в какую-то нормальную жизнь, к которой Му Цин давно себя не относил. В другой день он бы отмахнулся язвительной фразой, сказал бы, что ему нечего делать в их счастливом семейном спектакле. ‎ ‎Но сейчас перед глазами все еще стоял гостиничный номер. ‎ ‎А голос Фэн Синя, наоборот, звучал удивительно спокойно. ‎ ‎Му Цин медленно провел ладонью по лицу, чувствуя под пальцами остатки усталости и горячую кожу после сна. ‎ ‎— Ты используешь ребенка как оружие, — тихо произнес он хриплым после сна голосом. ‎ ‎Фэн Синь фыркнул на другом конце. ‎ ‎— Я просто передаю факты. Он несколько дней спрашивает, придешь ли ты. ‎ ‎Му Цин невольно прикрыл глаза. В груди неприятно кольнуло чувство, похожее на вину. Ребенок был слишком искренним, чтобы от него можно было легко отмахнуться. ‎ ‎— У тебя отвратительные методы убеждения, — пробормотал он уже без прежнего холода. ‎ ‎— Так ты придешь? ‎ ‎Му Цин хотел сказать «нет». Правда хотел. Ему казалось, что после этой ночи он вообще не способен находиться рядом с людьми. Хотелось закрыться в квартире, выключить телефон и исчезнуть хотя бы на пару дней. Но вместе с этим где-то глубоко внутри сидело другое чувство — почти отчаянное желание оказаться в месте, где никто не будет смотреть на него так, как смотрел господин Гун. ‎ ‎Где будет обычный ужин. Чужой ребенок. Разговоры ни о чем. Что-то нормальное. Он тяжело вздохнул. ‎ ‎— Только ненадолго, — наконец сказал Му Цин. — И если твой сын заставит меня играть в дурацкие игры, я уйду сразу. ‎ ‎Фэн Синь тихо рассмеялся, и от этого звука внутри почему-то стало чуть менее пусто. ‎ ‎— Я ему передам. Он будет счастлив. ‎ ‎Му Цин ничего не ответил. Лишь сбросил звонок и еще несколько секунд сидел неподвижно, глядя в залитую утренним светом комнату. ‎ ‎А потом впервые за всю ночь почувствовал, что может дышать немного свободнее. ‎ ‎ ‎ ‎ ‎

***

‎ ‎ ‎ ‎Му Цин уже подходит к квартире Фэн Синя, натягивая рукава свитера почти до самых пальцев. Высокий ворот неприятно касается шеи, скрывая темные следы под тканью, и от этого становится одновременно спокойнее и тяжелее. Синяки все еще болезненно отзывались при каждом движении, особенно там, где ткань касалась кожи слишком плотно. Он даже не пытался замазать их — бессмысленно. Тональный крем все равно бы стерся о воротник, а возиться с этим не было ни сил, ни желания. Оставалось только надеяться, что ни Фэн Синь, ни тем более Цоцо ничего не заметят. ‎ ‎Поднимаясь по лестнице, Му Цин неожиданно ловит себя на странном напряжении. Словно идет не в гости, а проверяет что-то, чего сам до конца не понимает. После ночи в гостинице чужая квартира с теплым светом за дверью казалась почти другим миром — слишком обычным, слишком спокойным. От одной мысли о том, что сейчас за дверью может пахнуть домашней едой, а не тяжелым мужским парфюмом и алкоголем, внутри что-то болезненно сжималось. ‎ ‎Вообще видеть Фэн Синя отцом до сих пор казалось чем-то неправильным. Даже спустя столько времени Му Цин никак не мог до конца привыкнуть к этой мысли. В памяти Фэн Синь все еще оставался тем самым шумным, вспыльчивым парнем со школьной спортивной площадки — вечно с разбитыми костяшками, громким смехом и толпой девчонок вокруг. Тогда казалось, что он скорее ввяжется в драку посреди улицы, чем станет человеком, который покупает детские игрушки и обсуждает, что ребенок ел на завтрак. ‎ ‎Хотя девушки за Фэн Синем действительно бегали всегда. Еще в старшей школе. Высокий, красивый, спортсмен — неудивительно. Му Цин помнил это слишком хорошо, хотя предпочитал делать вид, что ему было все равно. И Цзянь Лань он тоже помнил слишком хорошо. ‎ ‎При мысли о ней внутри привычно шевельнулось что-то неприятное. Старое, давно затолканное глубоко внутрь чувство, которое он так и не смог нормально назвать даже самому себе. В университете Му Цин жутко ревновал Фэн Синя к ней — молча, зло, с раздражением на самого себя. Тогда Фэн Синь только отмахивался и уверял, что между ними ничего нет. Му Цин почти хотел ему верить. Почти. ‎ ‎А потом появился ребенок. ‎ ‎И стало уже неважно, что именно было между ними тогда. ‎ ‎Му Цин раздраженно выдохнул себе под нос, останавливаясь перед дверью квартиры. Сейчас вспоминать об этом было особенно глупо. Слишком поздно для ревности, слишком поздно для недосказанностей. Они вообще так и не поняли, кем были друг другу. Друзьями? Почти любовниками? Людьми, которые вечно ходили кругами вокруг чего-то опасного и так и не решились сделать последний шаг? ‎ ‎Они ведь почти поцеловались тогда. ‎ ‎Эта память всплыла неожиданно ярко — чужое дыхание совсем близко, напряженная тишина и взгляд Фэн Синя, от которого у Му Цина тогда дрожали руки. А потом кто-то засмеялся в коридоре, момент рассыпался, и больше они к этому никогда не возвращались. ‎ ‎Наверное, так было проще. ‎ ‎Му Цин прикрыл глаза на секунду, чувствуя странную усталость от собственных мыслей. После всего, что произошло прошлой ночью, копаться в старых чувствах хотелось меньше всего. Но рядом с Фэн Синем они почему-то всегда всплывали сами собой — раздражающие, ненужные, живые. ‎ ‎Из квартиры внезапно донесся громкий детский смех, и Му Цин невольно вздрогнул, будто возвращаясь в реальность. Несколько секунд он просто стоял перед дверью, пытаясь собраться с силами, прежде чем наконец поднял руку и нажал на звонок. ‎ ‎Фэн Синь открыл дверь не сразу. Сначала за ней послышался какой-то грохот, приглушенное ругательство и звук поспешных шагов. Судя по всему, он снова пробирался через бесконечную гору детских игрушек, раскиданных по коридору. Что-то пластиковое громко покатилось по полу, затем Фэн Синь раздраженно шикнул себе под нос, явно едва не споткнувшись. ‎ ‎Когда дверь наконец распахнулась, Му Цин увидел его слегка растрепанным, в домашней футболке и с выражением искреннего удивления на лице. А потом Фэн Синь вдруг улыбнулся — совсем коротко, почти автоматически, будто не успел скрыть реакцию. ‎ ‎— Ты все-таки пришел, — вырвалось у него прежде, чем он успел сказать что-то нормальное. ‎ ‎Му Цин приподнял бровь, тут же цепляясь за эти слова. ‎ ‎— А что, не должен был? ‎ ‎Фэн Синь неловко почесал затылок и посторонился, пропуская его внутрь. ‎ ‎— Я просто думал… тебе такое не нравится. ‎ ‎— «Такое» — это что? ‎ ‎— Ну… дети. Вся эта семейная атмосфера. ‎ ‎Му Цин удивленно нахмурился, даже забыв на секунду о собственной усталости. ‎ ‎— С чего ты вообще это взял? ‎ ‎Фэн Синь замялся, будто сам не знал, как объяснить. ‎ ‎Наверное, дело было в том, каким Му Цин всегда казался со стороны. Холодный, раздражительный, резкий на язык. Человек, который едва терпит взрослых, не то что детей. Да и сам Му Цин никогда особенно не рассказывал о себе. Фэн Синь вдруг понял, что за столько лет дружбы — или того странного недоразумения, чем они были друг другу, — он знает о Му Цине гораздо меньше, чем думал. ‎ ‎А Му Цин тем временем уже разувался у двери, невольно прислушиваясь к шуму из квартиры. Где-то в глубине комнат что-то увлеченно бормотал Цоцо, периодически смеясь самому себе. От этого звука внутри неожиданно становилось спокойнее. ‎ ‎На самом деле Му Цин любил детей. Очень. Просто почти никто об этом не знал. ‎ ‎Ему нравилось, как дети тянулись к теплу без задней мысли. Нравилось, когда они без страха цеплялись за рукава, лезли на руки, доверчиво прижимались всем телом. От них всегда пахло чем-то мягким и чистым — детским шампунем, молоком, свежими вещами после стирки. Этот запах почему-то казался Му Цину почти успокаивающим. ‎ ‎Фэн Синь не знал, что еще в старшей школе Му Цин подрабатывал тем, что помогал соседке присматривать за двумя детьми. Тогда деньги были нужны постоянно, и он соглашался почти на любую работу. Сначала это казалось раздражающим — шум, крики, бесконечные вопросы. Но потом он неожиданно привык. ‎ ‎Младшая девочка постоянно засыпала у него на руках во время дневного сна, цепляясь пальцами за его футболку. А старший мальчишка обожал таскаться за ним хвостом и требовал читать одну и ту же книжку по десять раз подряд. Му Цин ворчал, закатывал глаза, называл их надоедливыми, но все равно приходил снова. ‎ ‎И, наверное, именно тогда впервые понял, насколько ему нравится ощущение чужого маленького доверия. ‎ ‎Просто это было слишком не похоже на него самого, чтобы рассказывать кому-то всерьез. ‎ ‎Особенно Фэн Синю. ‎ ‎— Ты странный, — пробормотал Му Цин, проходя в квартиру и аккуратно переступая через разбросанный конструктор. — Сам что-то придумал про меня и теперь удивляешься. ‎ ‎Фэн Синь тихо хмыкнул, закрывая дверь. ‎ ‎— Может быть. ‎ ‎Но взгляд у него при этом стал каким-то задумчивым. Словно он только сейчас заметил в Му Цине что-то, чего раньше упорно не видел. ‎ ‎ ‎ ‎ ‎ ‎

***

‎ ‎ ‎ ‎Из комнаты почти сразу послышался топот маленьких ног, а через секунду в коридор вылетел Цоцо. Увидев Му Цина, мальчик так резко затормозил, что едва не поскользнулся на носках. ‎ ‎— Красивый мужчина! — радостно выкрикнул он так громко, будто они не виделись несколько месяцев. ‎ ‎Что-то теплое и болезненно мягкое кольнуло внутри прежде, чем Му Цин успел привычно спрятаться за раздражением. Он только успел присесть на корточки, как ребенок уже врезался в него всем телом, крепко обнимая за шею. ‎ ‎И от этого простого, искреннего движения Му Цин на мгновение замер. ‎ ‎После тяжелых чужих прикосновений прошлой ночи детские объятия ощущались почти нереально. Никакого скрытого смысла, никакого желания причинить боль. Только чистая радость от того, что он пришел. ‎ ‎Му Цин осторожно положил ладонь мальчику на спину. ‎ ‎— Ты сейчас меня задушишь, — пробормотал он без настоящего недовольства. ‎ ‎— А я думал, ты не придешь! — Цоцо тут же отстранился, сияя так ярко, что Му Цину стало почти неловко. ‎ ‎— Я уже начинаю жалеть, что пришел, — привычно буркнул он. ‎ ‎Но мальчик только рассмеялся, совершенно не воспринимая его слова всерьез. ‎ ‎Фэн Синь, стоявший у двери, тихо фыркнул себе под нос. Он явно ожидал, что Му Цин будет держаться отстраненно, натянуто, но вместо этого тот почти сразу позволил ребенку утянуть себя в комнату. ‎ ‎И выглядел при этом удивительно естественно. ‎ ‎Комната Цоцо была завалена игрушками так, словно по ней прошелся небольшой ураган. На полу валялись машинки, детали конструктора, какие-то раскраски и пластиковые фигурки животных. Но больше всего Му Цин заметил динозавров. ‎ ‎Их было много. ‎ ‎Очень много. ‎ ‎Большие, маленькие, с открытыми пастями, с шипами, с длинными хвостами. Некоторые выглядели почти реалистично, другие — смешно и нелепо. ‎ ‎— Смотри! — Цоцо тут же плюхнулся на пол и начал торопливо сгребать фигурки к себе. — Это тираннозавр! А это трицератопс! А вот этот — самый опасный хищник! ‎ ‎Он говорил быстро, сбиваясь, проглатывая слова от восторга. Маленькие пальцы постоянно тыкали в игрушки, а глаза горели так ярко, что Му Цин невольно засмотрелся. ‎ ‎Потом медленно сел рядом на пол, несмотря на усталость в теле. ‎ ‎— Самый опасный? — спокойно переспросил он. — И почему же? ‎ ‎Цоцо тут же вдохновленно начал объяснять. Про зубы, когти, размеры, про то, как один динозавр мог победить другого. Му Цин слушал неожиданно внимательно, иногда задавая короткие вопросы, от которых мальчик только сильнее оживлялся. ‎ ‎На самом деле он почти ничего не понимал в динозаврах. Но ему нравилось слушать. ‎ ‎Нравилось смотреть, как ребенок увлеченно рассказывает о чем-то важном для себя, полностью уверенный, что его слушают всерьез. ‎ ‎В детстве у самого Му Цина такого почти не было. Игрушек — тем более. ‎ ‎Иногда мать покупала что-то дешевое перед праздниками, но чаще деньги уходили на вещи нужнее. Му Цин быстро привык, что хотеть чего-то бессмысленно. Он смотрел на чужие игрушки у других детей молча и никогда не просил себе такие же. ‎ ‎Поэтому сейчас, глядя на разбросанных по полу пластиковых динозавров, он неожиданно поймал себя на странном чувстве. Не зависти даже — скорее тихой тоски по чему-то, чего у него никогда не было. ‎ ‎Цоцо тем временем уже совал ему в руки какого-то зеленого ящера. ‎ ‎— Нет, ты неправильно держишь! Он сейчас нападает! ‎ ‎Му Цин машинально исправил хватку. ‎ ‎— Вот так? ‎ ‎— Да! — мальчик довольно закивал. — Теперь он может съесть этого! ‎ ‎Следующие минут десять они совершенно серьезно сталкивали динозавров друг с другом посреди комнаты. Цоцо эмоционально озвучивал каждую атаку, а Му Цин неожиданно для самого себя даже начал подыгрывать. ‎ ‎И только спустя время заметил, что впервые за последние сутки действительно перестал думать о работе. ‎ ‎ ‎ ‎ ‎

***

‎ ‎ ‎ ‎Цоцо уснул далеко не сразу. ‎ ‎Сначала ему срочно нужно было показать еще двух динозавров, которых Му Цин «совершенно неправильно оценил». Потом — рассказать длинную историю о том, как тираннозавр победил огромного морского монстра. Потом он потребовал, чтобы Му Цин обязательно проверил, спрятались ли игрушки от «ночных хищников». И только после этого наконец позволил укрыть себя одеялом. ‎ ‎Му Цин сидел рядом, пока мальчик сонно бормотал что-то про динозавров и космос, постепенно начиная путаться в словах. В какой-то момент Цоцо просто придвинулся ближе и почти машинально ухватился пальцами за рукав его свитера, будто так ему было спокойнее засыпать. ‎ ‎От этого жеста внутри снова стало странно тепло. ‎ ‎Му Цин осторожно убрал прядь волос с детского лба и тихо выдохнул, глядя, как дыхание мальчика становится ровным. ‎ ‎— Спи уже, маленькое чудовище, — едва слышно пробормотал он. ‎ ‎А потом аккуратно высвободил рукав из детских пальцев и вышел из комнаты, стараясь не шуметь. ‎ ‎В квартире стало непривычно тихо. ‎ ‎Фэн Синь ждал его на кухне, облокотившись плечом о стену. И смотрел с такой широкой, совершенно идиотской улыбкой, что Му Цин сразу нахмурился. ‎ ‎— Даже не начинай, — устало предупредил он. ‎ ‎Но Фэн Синь только фыркнул. ‎ ‎— А ты, оказывается, профессиональная нянька. ‎ ‎Му Цин закатил глаза и подошел к столу. ‎ ‎— Я этим зарабатывал в старшей школе. ‎ ‎Фэн Синь удивленно моргнул. ‎ ‎— Серьезно? ‎ ‎— Серьезно. У соседки были дети. Я иногда сидел с ними за деньги. ‎ ‎Он сказал это спокойно, будто речь шла о чем-то совершенно обычном. Но Фэн Синь почему-то смотрел так внимательно, словно услышал нечто важное. ‎ ‎И между ними вдруг повисла тишина. Не неловкая. Не тяжелая. Наоборот — удивительно спокойная. ‎ ‎Из комнаты доносилось тихое сопение Цоцо, за окном шумел вечерний город, а теплый свет кухни делал все вокруг каким-то слишком домашним. Му Цин сам не заметил, как напряжение в плечах немного ослабло. ‎ ‎Фэн Синь смотрел на него долго и как-то непривычно мягко. ‎ ‎Без привычных подколов. Без раздражения. Просто смотрел. ‎ ‎— Я думал, что знаю о тебе все, — тихо сказал он наконец. — Любимый цвет. Любимые ягоды. Что тебе нравится, а что нет. ‎ ‎Му Цин невольно усмехнулся уголком губ. ‎ ‎— И ошибался. ‎ ‎— Да, — Фэн Синь выдохнул почти с сожалением. — Похоже, сильно ошибался. ‎ ‎Что-то в его голосе заставило Му Цина отвести взгляд. ‎ ‎Слишком искренне. ‎ ‎Слишком близко к чему-то, о чем они оба годами предпочитали молчать. ‎ ‎Он почувствовал знакомое желание снова закрыться, спрятаться за привычной холодностью, пока этот разговор не стал опасным. ‎ ‎— Уже поздно что-то исправлять, — тихо произнес Му Цин. ‎ ‎После этих слов лицо Фэн Синя едва заметно изменилось. Улыбка исчезла, уступая место чему-то тяжелому и усталому. ‎ ‎— Ты правда так думаешь? — спросил он с неожиданной горечью. ‎ ‎Му Цин замер. Ответ застрял где-то внутри. Еще несколько месяцев назад он бы без колебаний сказал «да». Отрезал бы резко, холодно, не оставляя места ни себе, ни Фэн Синю. ‎ ‎Но сейчас… После гостиничного номера. После чужих рук, от которых до сих пор хотелось содрать кожу. После этого вечера, наполненного детским смехом и ощущением странного, почти забытого спокойствия… ‎ ‎Му Цин вдруг понял, что больше не уверен. ‎ ‎— Не знаю… — честно выдохнул он. — Я… не уверен. ‎ ‎Он отвернулся почти сразу после этих слов, будто испугался собственного признания. ‎ ‎И именно в этот момент ворот свитера чуть сдвинулся в сторону. ‎ ‎Совсем немного. Но этого хватило. ‎ ‎Взгляд Фэн Синя мгновенно зацепился за темный след на шее. За синяк, который невозможно было спутать ни с чем другим. Несколько секунд в кухне стояла абсолютная тишина. ‎ ‎А потом Му Цин слишком поздно понял, что Фэн Синь уже все заметил. ‎ ‎Му Цин почувствовал его взгляд еще до того, как снова посмотрел в его сторону. Тяжелый, цепкий, слишком внимательный. Когда он машинально поправил ворот свитера, было уже поздно. ‎ ‎Фэн Синь заметил синяк. На несколько секунд кухня погрузилась в тишину. Даже шум холодильника вдруг стал каким-то слишком громким. ‎ ‎Му Цин внутренне выругался. Он не хотел этого. Не хотел вопросов. Не хотел чужого беспокойства. Особенно от Фэн Синя, который всегда реагировал слишком остро на вещи, касающиеся близких ему людей. ‎ ‎А потом Му Цин увидел выражение его лица и едва заметно напрягся. Фэн Синь выглядел… злым. Не раздраженным. По-настоящему злым. ‎ ‎У него всегда так каменело лицо, когда он видел несправедливость или понимал, что кто-то пострадал. В школе после таких взглядов обычно начинались драки. ‎ ‎— Му Цин, — тихо произнес он. ‎ ‎— О, нет, — сразу устало отозвался тот. — Только не начинай. ‎ ‎Он быстро отвернулся к холодильнику, делая вид, будто внезапно очень заинтересовался его содержимым. Хотелось как можно быстрее увести разговор в сторону, пока Фэн Синь не начал задавать вопросы, на которые Му Цин совершенно не хотел отвечать. ‎ ‎— Это что? — голос Фэн Синя стал ниже. ‎ ‎Му Цин натянуто усмехнулся. ‎ ‎— Сенсация века. Оказывается, люди иногда получают синяки. ‎ ‎Ответ вышел слишком легким, слишком шутливым. Фэн Синь это понял сразу. Му Цин услышал, как тот медленно подошел ближе. ‎ ‎— Тебя кто-то ударил? ‎ ‎Этот вопрос прозвучал так прямо, что внутри неприятно кольнуло. Му Цин закатил глаза, стараясь скрыть внезапное напряжение. ‎ ‎— Боже, ты сейчас выглядишь как ревнивый муж. ‎ ‎— Не переводи тему. ‎ ‎На секунду Му Цин прикрыл глаза. Он не знал, что именно раздражало сильнее — чужое беспокойство или то, что какая-то часть его самого вдруг не хотела от этого убегать. ‎ ‎Но рассказывать правду он точно не собирался. Фэн Синь ничего не знал о его работе. И Му Цин предпочитал, чтобы так оставалось дальше. ‎ ‎Потому что тогда пришлось бы объяснять слишком многое. А еще пришлось бы увидеть этот взгляд. Жалость. Или разочарование. Му Цин не был уверен, что выдержит хоть что-то из этого. ‎ ‎Поэтому он только пожал плечами и максимально равнодушно бросил: ‎ ‎— Просто нарвался на придурка. Ничего нового. ‎ ‎Фэн Синь нахмурился сильнее. Было видно, что ответ его совершенно не устроил. Но одновременно он понимал: если начнет давить, Му Цин просто закроется окончательно. ‎ ‎Тот всегда так делал. Стоило подойти слишком близко — и он сразу выставлял колючки. Несколько секунд они молчали. А потом Му Цин резко захлопнул холодильник и повернулся к нему с самым невозмутимым видом, на который был способен. ‎ ‎— Ладно, давай лучше найдем что-нибудь съедобное, пока я не умер с голоду в твоем гостеприимном доме. ‎ ‎Фэн Синь еще пару секунд смотрел на него тяжелым взглядом. Будто пытался решить, стоит ли продолжать. Но потом все-таки выдохнул через нос и сдался. Не потому что поверил. А потому что видел — сейчас Му Цин не скажет больше ни слова. ‎ ‎— Там лапша есть, — буркнул он наконец. — И не смотри так на холодильник, я нормально готовлю. ‎ ‎Му Цин фыркнул. ‎ ‎— Конечно. Поэтому у тебя в холодильнике три соуса и одна подозрительная сосиска? ‎ ‎— Это стратегические запасы. ‎ ‎— Это путь к пищевому отравлению. ‎ ‎И напряжение между ними немного ослабло. Совсем чуть-чуть. Но даже пока Му Цин стоял к нему спиной и ворчал на пустой холодильник, он чувствовал на себе взгляд Фэн Синя. ‎ ‎Тот больше ничего не спрашивал. Только смотрел слишком внимательно. ‎Словно пытался понять, в какой момент начал упускать что-то важное. ‎ ‎