Игрушка Золотой Девочки

69 дней

      Если в первые месяцы своего заточения Драко считал проблемой резкий запах изо рта, возникший из-за отсутствия возможности чистить зубы, толстый слой грязи, прилипший к потной коже, и отросшие ногти, то со временем он абсолютно изменил своё мнение.       Единственным человеческим существом, которое он видел изо дня в день, был надзиратель. И пусть сутулому мужчине с жиденькой бородкой запрещалось разговаривать с заключёнными, это не отменяло того, что он открыто проявлял к ним свою ненависть.       Ненависть в деталях.       Импровизированное купание, которое заключалось в еженедельном обливании заключенных водой, он тоже умудрялся использовать как выражение своей неприязни.       Купание и так имело практически нулевой смысл, но надзиратель наслаждался процессом сполна. Когда он доставал палочку, чтобы вызвать поток воды — специально ледяной, — его глаза горели от чувства превосходства.

99 дней

      С утра до ночи, с ночи до утра Драко не имел никакой пищи для глаз и слуха. Он был наедине с самим собой и с прилетающими полакомиться его страхом дементорами.       Он ничего не делал, ничего не слышал, ничего не видел. Особенно в ночное время. Вокруг была пустота без времени и пространства, пропитанная страхом.       Сначала, когда он ещё пытался бороться, он ходил из угла в угол, провоцируя мысли. Это помогало не пугаться каждого шороха, не забиваться в угол, не чувствовать, как сердце в бешеном ритме колотится о грудную клетку.       Его постоянно мутило.       Но даже мыслям, как оказалось, нужна опора, иначе они начнут бессмысленно кружить вокруг.       Мысли тоже терпеть не могут пустоту.       Так продолжалось час. Или год. Малфой жил вне времени. Вне пространства.       Постепенно он стал чувствовать, как под страшным давлением пустоты всё больше сдают нервы.       Чугунные прутья, несущие бремя хранителей его заточения, напоминали сомкнувшуюся пасть с острыми зубами. И он мечтал, чтобы нещадный зверь, именуемый Азкабаном, сжалился над ним и прожевал. Глотнул и переварил.       Это бы избавило его от многих проблем.

150 дней

      В течение какого-то времени, очень долгого, как ему казалось (и в самом, деле долгого, так как существовали только душевная боль и холод), его мир состоял из дымки, застилающей глаза.       Когда он в очередной раз вынырнул из непроглядной черноты, которая предшествовала той самой дымке, к нему пришла мысль, не имевшая никакого отношения к его теперешнему положению.       К мысли о шоколадных лягушках.       Он вспоминал, как они с мамой посещали огромный магазин сладостей ручной работы во Франции. Здание с красивой витриной, за которой множество зачарованных солдатиков изготавливали маленькие леденцы. В помещении везде светились гирлянды, и он, тогда маленький мальчик, не мог оторвать от них взгляда. Все полки были уставлены сахарными единорогами, карамельными феями и марципановыми снитчами. Одна из фей в тот день прилипла к его белокурым прядям. Были сладости поющие, летающие и исполняющие волшебные трюки, но он всегда, к удивлению Нарциссы, выбирал шоколадных лягушек.       Она тепло ему улыбалась и нежно проводила своей изящной рукой по его волосам. Эта улыбка навсегда отпечаталась в его памяти.

233 дня

      Время шло, и он усвоил, что боль периодически оставляла его. В основном на короткие промежутки, когда дементоры находились на расстоянии. Когда питались кем-то другим.       Тогда, превозмогая нервное напряжение и панику, Драко изо всех сил напрягал волю и, чтобы окончательно не потерять контроль над собой, занимал голову хоть чем-нибудь.       Приходилось решать арифметические задачки, складывать и делить в уме всевозможные числа.       Пытаясь восстановить и воспроизвести в памяти всё, что когда-то знал наизусть, — песни детских лет, рецепты зелий, рунические расшифровки, имена всех предков из сорока поколений, — Драко откопал свой самый большой страх.       Забыть, как колдовать.       Ночами, в судорожной панике, он раз за разом шептал себе под нос все заклинания, которые помнил, а рукой, вместо палочки, выводил нужные символы.       Параноидальный страх внушал ему, что, не повтори он это хотя бы один день, память вытеснит всё.       В пустоте, кроме магии, сознанию не за что было уцепиться. Он уже не мог ни на чем сосредоточиться, кроме несвязных бормотаний.       — Волате Аскембре, Волате Аскендале или Волате Аскендере? — Драко нахмурился, пытаясь вспомнить правильную формулировку.       — Малфой! — из темноты вынырнул небольшой ореол света, заставивший Драко зажмуриться. — Сколько раз тебе говорить, чтобы ты прекратил?       — Может, он пытается устроить саботаж? — послышался саркастичный голос второго охранника. — Ещё одно слово, и я скину тебя в яму для романтической встречи с дементором. Или даже с несколькими. Хочешь такую групповушку?       Драко не смог сосредоточиться на сказанном, поскольку именно в этот момент в памяти возникла правильная формулировка заклинания:       — Аларте Аскендаре, — радостно прошептал он себе под нос и от счастья заулыбался.       Сразу после этого послышался звон ключей и скрип открывающейся клетки. Оба надзирателя заскочили в камеру.       — Гнусный пожиратель! — первый подлетел к нему и ударил ботинком в живот.       — Верь мне, тебе осталось недолго, — медленно стал приближаться второй. Он присел на корточки и слащаво улыбнулся. — Сейчас ты пытался проклясть нас и сбежать — это официальная версия. Уяснил?       — Нет, — выплюнул Драко. Пусть он и был в плохом положении, но даже так он знал, что гордость — это то, что терять нельзя.       Сразу после этого он почувствовал тяжёлую хватку двух ладоней у себя на шее и очередной удар в живот.       Прозвучало заглушающее заклинание.

234 дня

      Драко безумно хотелось поддаться манящей тяге бессознательного состояния, но он знал, что если уступит и закроет глаза, то может уже никогда не проснуться.       Его рот был полон крови, выплюнуть которую не было сил. Периодически он бился в конвульсиях, когда живот схватывал очередной спазм.       Его тюремные штаны стали тёплыми и влажными от того, что он потерял контроль над мочевым пузырём...

236 дней

      Избитое тело ныло тупой болью. Дыхание в груди захватывало. Руки и ноги коченели.

247 дней

      Драко понял, что его без суда и разбирательств приговорят к поцелую дементора. За саботаж.

270 дней

      — Драко… — что-то тихо прохрипело у него за спиной.       Малфой вздрогнул. Он даже не сразу понял, что звук — чей-то голос. Он ужасно давно не видел человеческих лиц, не слышал человеческих голосов. Даже в своей голове он не мог воспроизвести голоса из воспоминаний.       Звук повторился, убеждая Драко в том, что это не галлюцинация. Превозмогая боль в конечностях, он развернулся.       — Драко… — худые пальцы Люциуса нещадно сжимали ржавые прутья его камеры. Обвисшая роба была измазана грязью.       — Отец?       Глаза Люциуса наполнились слезами.       Он, дрожа всем телом, упал на колени и стал повторять одни и те же слова, словно молитву:       — Прости меня за то, что я с тобой сделал. Прости за то, что тебе приходится переживать из-за меня.       — Встаём! — по ту сторону послышался крик человека и скрип от открывания тяжёлой и ненавистной решётки.       — Прости меня за то, что я с тобой сделал!       Люциус ещё раз посмотрел на сына и повернул голову, встретившись с ленивым взглядом охранника. Тот не решился в ответ на заключённого и лишь громче повторил ранее сказанное. Люциус закашлялся, оставив на полу камеры пару капель крови, но всё-таки поднялся с колен, смиренно направившись к надзирателю.       — Мне очень жаль, сын…       Руки отца тут же оказались в металлических, жутко неудобных кандалах, предотвращающих любые попытки нарушения дисциплины и всплески магии.       Было видно, насколько Люциус старался сохранить самообладание и не скривиться от боли в области затёртых до крови и гематом запястий.       Он в последний раз повернулся, чтобы запомнить сына таким, каким его сделал.

300 дней

      В этот раз в кандалах был сам Драко. Вот только он не знал, куда его ведут. Его шатало в цепких руках охранника. Пусть у него был заплывший глаз, разбитая нижняя губа и корочка запекшейся крови на подбородке, Малфой всё равно старался держать спину ровной.       — Ты ещё вылижешь мне яйца, паршивый предатель крови! — раздался звонкий голос какого-то заключённого, обращённый к охраннику. Драко умудрился запомнить этого склочника ещё во время первого распределения — это был крупный мужчина, осуждённый за мародёрство.       — Шевелись! — пробасил конвойный, подпихивая Малфоя в спину, его невозмутимое до того лицо ощерилось в кровавом оскале. — В этот раз папочка тебе помочь не сможет.

365 дней

      Драко открыл глаза и сразу понял, что его перенесли в другую камеру. Более тёмную, менее влажную. Сквозь прутья уже не было видно основной зал, где обитали дементоры. Не было слышно никаких звуков или движений из соседних камер, лишь тихий скрежет пробегающих мышей и капающей воды.       Но он всё равно не мог взять себя в руки.       Дрожь вибрировала во всём теле, начиная от сведённых судорогой пальцев ног, заканчивая стучащими зубами. Болела левая сторона грудной клетки, словно кто-то с особым пристрастием колупался в ней лезвием. Драко не знал, болит ли это сердце, или же воспаление лёгких даёт о себе знать. Подтянув к себе два обрывка одеяла, он перемотал ими ступни и вернулся на скамью, где хотел продолжить спать.       Но сон, как обычно, не приходил. Тотальный и беспросветный страх, словно бетонная стена, перекрывал всё.       Когда-то он услышал фразу: «Ты не тело, у которого есть душа. Ты душа, у которой есть тело».       Звучало пафосно и многозначительно, но в его личной реальности, где реальность, собственно говоря, отсутствовала, эта фраза уже давно была абсолютным бредом.       Драко чувствовал себя ёмкостью, в которую запихнули кости, органы. А ещё — до тошноты смиренное желание не проснуться.

380 дней

      Тишину прорезал крик, разбудивший его. Драко пришлось оторвать голову от скамьи, чтобы хоть немного сориентироваться в пространстве. Тяжело дыша, он встал и подошёл к ржавой решётке. Металл под пальцами ощущался влажным и шершавым.       Глаза очень сильно болели. Ему было тяжело их открыть, словно под веки кто-то насыпал стеклянную крошку. С третьей попытки он смог.       Сквозь непроглядную темноту коридоров пробивался слабый свет люмоса. Он находился в паре камер от него. Щурясь, Драко разглядел двух надзирателей, избивающих какого-то бедолагу.       — Хватит, прошу! — кричал неизвестный. — Мне очень больно!       Помимо мольбы парня были слышны удары и ругательства. Потом — звук режущего заклинания, рассекшего воздух. Драко бы его не спутал ни с чем другим. Затем тишину Азкабана пронзил вопль.       Драко разжал кулаки и отступил на пару шагов назад, сползая по стене.       Весь оставшийся вечер он слышал всхлипы из соседней камеры.

383 дня

      Время от времени всхлипы прекращались. Время от времени прекращался он.

400 дней

      От бесконечного недосыпания в голове перестали выстраиваться нормальные мысли. Это были обрывистые кусочки, не поддающиеся никакой логике.

502 дня

      В один из дней, когда его самочувствие позволило встать и выровнять спину, Драко решил походить по камере. Опираясь рукой о стену, он сделал пару неуверенных шагов и почувствовал пальцами неровности.       Пришлось напрячь глаза, чтобы разобрать нацарапанные слова.       «Семья — превыше всего».       Эту фразу он слышал тысячи раз из уст отца. В детстве, до возвращения Тёмного Лорда. Камера, в которую его перенесли, до этого могла принадлежать только одному человеку.       Тогда Драко вспомнил, как очутился здесь: Люциус забрал его приговор себе. Добровольно пошёл на каторгу, давая сыну возможность прожить чуть больше.       Воздух вылетел из лёгких, а лицо перекосило гримасой боли. Драко плакал. И кричал. Не в состоянии справиться с самим собой, он бил руками об стену и сквозь зубы шептал что-то нечленораздельное.       Отец подарил ему шансы выжить. Но смерть казалась куда гуманнее увеличенного срока мучений.

615 дней

      С утра до вечера он чего-то ждал и ждал, но ничего не происходило. Катаклизм ужаса поглотил Драко.       И так в Азкабане процветала вечная классика: ты ждёшь, ты ждёшь, ты продолжаешь думать, думать, думать, пока не начнётся… пустота.